Хрупкие люди

Яркая вспышка ослепила присутствующих, а звук оглушил всех в радиусе нескольких метров. Белая пелена застила глаза, в ушах стоял звон, и несколько долгих секунд никто не мог пошевелиться. Зачем вообще они начали это? Простое желание сделать сильнее дива привело к краху. Несколько недель назад колдунами с запада было найдено заклинание, которое якобы помогало дивам становиться сильнее без необходимости поглощать других дивов или людей. Текст, написанный на древнем наречии, с трудом перевели на русский язык и отправили в Московскую Академию — ректоры были хорошо знакомы и поддерживали связь. Софья отнеслась к находке с живым интересом, но первые дни категорически отказывалась пробовать применять его. Если делать это на простом, пойманном и слабом диве — мало ли что могло произойти? Такими темпами можно самим, не желая того, создать себе врага. А брать подопытного из числа знакомых она не могла. Вдруг это их уничтожит? Вдруг заклинание окажется смертельным? Аверин отнёсся к этому с пониманием и согласился. Никто из присутствующих не хотел рисковать Владимиром, Кузей или Савелием. Сергей, услышав подобное предложение, неодобрительно шагнул вперёд, прикрыв собой дива. А Гермес посмотрел на своих и тоже не собирался их отдавать. Конечно, никто не знал, причинит ли заклинание вред. Но... нет. Он не хотел этого. В итоге Инесса предложила свою кандидатуру, но и тут не сошлись во мнениях. Меньшов оказался против, хоть и сам горел желанием узнать, как именно это будет работать. Никто не знал о последствиях, а в найденной книге половина страниц была перепутана, вырвана или с размытыми строчками. А та самая западная Академия эксперимент пока не проводила и сама ждала новостей из Российской Империи. В конце концов, Кузя вышел вперёд. — Нет, — отрезал Аверин. — Ты не будешь этого делать. Кузя обернулся, подошёл к хозяину и заглянул ему в глаза. В разноцветных радужках плескалась такая спокойная, почти взрослая уверенность, что у Гермеса на мгновение перехватило дыхание. — Гермес Аркадьевич, я смогу выдержать. Если не попробуем — не узнаем. Лучше это будет кто-то из нас, чем незнакомый див. Или неуправляемый. Слова его были столь твёрдыми, столь осознанными, что в груди колдуна защемило. Нет, он не хотел этого. Он волновался так сильно, что это чувство разрасталось внутри колючим, болезненным комом. И всё потому, что видел в этом диве не черта, не инструмент, не служителя. А сына. Безбашенного, наглого, весёлого, местами глупого ребёнка, которого никак нельзя отпускать от себя. — Кузя... — Они отошли в коридор из кабинета Софьи. — Что, если с тобой что-нибудь случится? Мы не знаем, как это работает. Если тебя убьёт... я... — Всё будет хорошо. — Кузя протянул руки и сжал в своих ладонях ладони хозяина. Пальцы у дива были горячими и чуть дрожали, но голос звучал ровно. — Я чувствую. Вы мне верите? — Верю, — обречённо ответил Аверин. Отпустить или нет? Он мог безоговорочно верить Кузе. Но не себе. Не этому непонятному, чужому заклинанию. Это было слишком. От мысли, что с Кузей что-то случится снова, опять, после всего, через что они прошли, — у него холодело внутри. Нет. Он не переживёт это вновь. Вновь потерять его. — Тогда дайте мне выбрать самому, — тихо сказал Кузя. И Аверин кивнул.

---

Две недели подготовки. Две бесконечные, выматывающие недели, за которые Гермес не сомкнул глаз больше двух-трёх часов в сутки. Инструменты, колдуны, помещение и пара дополнительных ингредиентов — всё проверяли по десять раз. Местом проведения выбрали старое здание на окраине города: достаточно просторное, чтобы при необходимости отбиваться, и достаточно отдалённое от жилых кварталов. На всякий случай. Бетонные стены возвышались в главном зале на два этажа, уходя серыми плитами высоко вверх, где чернели балконы с прогнившими перилами, некогда красивое литое кружево теперь местами обвалилось, торчало ржавыми прутьями, грозя рухнуть вниз при малейшем прикосновении. На потолке зияла неровная дыра, след давнего обрушения, сквозь которую в зал падали редкие снежинки, кружась в бледном свете зимнего солнца. Ледяные искры опускались медленно, почти торжественно, тая на лету или ложась тонким слоем на каменный пол, испещренный трещинами и пятнами сырости. Света было достаточно. Благодаря этому пролому колдуны могли спокойно видеть происходящее внизу, наблюдая за приготовлениями с верхних ярусов, не спускаясь в самый центр, где на полу уже начертили контуры круга. Инесса стояла неподалёку, готовая в любой момент вмешаться. Меньшов наблюдал с балкона второго этажа. Возраст уже не позволял ему участвовать наравне с молодыми, но присутствовать и контролировать он мог. Сергей ходил по кругу, нервно потирая ладони. Владимир замер у стены, бесстрастный, как изваяние, и только по связи Аверин чувствовал его напряжение — глухое, тяжёлое, почти осязаемое. Сердце Гермеса с самого утра отбивало чечётку. Но каждый раз, когда он смотрел на Кузю, на то, как тот сосредоточенно хмурит брови, как поправляет манжеты, как старательно прячет страх за напускной бравадой, внутри оседало немного спокойствия. Может, ничего страшного не случится. Может, он зря нервничал все эти дни, зря не спал, зря давился едой, за что Анонимус уже успел его, как следует отчитать. — Итак, — Сергей обвёл взглядом присутствующих, — на полу начерчен знак. По записям, Кузе нужно будет встать в центр. Гермес Аркадьевич начнёт заклинание. Я помогу его закончить. Парень волновался не меньше — это выдавали сведённые к переносице брови и нервный жест, которым он поправлял волосы. — Савелий и Владимир подстрахуют рядом, — добавил Аверин, — если всё выйдет из-под контроля. Кузя снял с себя все побрякушки — амулеты, цепочки, даже старые часы, которые носил просто так, для красоты и вошёл в центр круга. Ему хотелось рассказать, что последние три дня он всерьёз думал отказаться. Что внутри всё сжималось от страха, и по ночам он лежал, глядя в потолок, и представлял, как отступает, как говорит: «Нет, я передумал». Но не хотел выставлять себя слабым. И трусливым. А он точно не такой. Кузя поднял голову, окинул взглядом колдунов и дивов, собравшихся вокруг, и кивнул. «Готов, — сказал этот кивок. — Сейчас — полностью готов» По кругу рисунка замерли люди и дивы. Владимир поймал его взгляд и чуть заметно кивнул. По связи скользнуло короткое: «Удачи» Кузя улыбнулся одними уголками губ. Как только колдуны направили свои силы в круг, рисунок загорелся. Сначала слабо, едва заметно, будто кто-то провёл по линиям светящейся нитью. Потом ярче. Ещё ярче. Воздух наполнился теплом. Не тем обжигающим, сухим жаром, который бывает от пламени, а мягким, ласковым, какое бывает от солнца в самый лучший летний день, когда лучи укутывают тело, заставляя жмуриться от удовольствия. Кузя стоял в центре этого света, и ему казалось, что он растворяется. Голоса слились в один. Гермес и Сергей читали заклинание, слова звучали в унисон, но с каждым мгновением будто отдалялись. Или это сам Кузя начал исчезать? Тело стало лёгким. Невесомым. Как пушинка одуванчика. Его подняло над полом, сначала на несколько сантиметров, потом выше. Полметра. Он парил в воздухе, окружённый сиянием, и на миг ему показалось, что всё идёт правильно. А потом внутри что-то взорвалось. Это не было похоже на боль. Скорее на удар током, только разлитый по всему телу, по каждой клетке, по каждому нерву. Рецепторы выкрутили на максимум: он вдруг услышал, как далеко, на другом конце здания, капает вода из крана; почувствовал, как вибрирует бетон под ногами тех, кто стоял в круге; уловил запах озона и горелой бумаги. Кровь забурлила в венах, понеслась быстрее, быстрее, сердце застучало где-то в горле, часто, неритмично, болезненно. Кузя зажмурился. И увидел. Воспоминания проносились перед глазами, как киноплёнка, которую крутят в ускоренном режиме. Самые старые, почти стёртые, тускнели на глазах, рассыпались в пыль, исчезая навсегда. А свежие наоборот, наливались цветом, звуком и запахом. Вот он впервые просыпается в доме Аверина, и Маргарита протягивает ему тарелку с пирожками. Вот он учится пользоваться чайником и заливает кипятком всю кухню. Вот Гермес впервые называет его по имени, и от этого слова внутри разливается такое тепло, что, кажется, можно обогреть целый город. «Что происходит?»— метался разум. — «Разве это связано с усилением?» Нет. Это заклинание не имело к силе никакого отношения. Но к чему тогда? Почему так больно и так хорошо одновременно? Почему сердце разрывается от чувств, которым он даже названия не знает? То щемит, то гладит, то колет острыми иглами. «Обманули?»— мелькнула мысль. — «Перепутали тексты?» А может, это вовсе не заклинание усиления. Может, оно о чём-то совсем другом. О чём-то, что сейчас раздирает его изнутри, выворачивает наизнанку, заставляет чувствовать всё. Каждую эмоцию, каждый страх, каждую каплю любви, которую он копил в себе все это время и не умел выразить. «Я умираю?»— подумал Кузя. И в следующее мгновение тело отяжелело. Рухнуло обратно, налилось свинцом и припечатало к холодному бетону. Он упал на колени, впечатался ладонями в пол, и боль от удара оказалась такой отчётливой, такой острой, что из глаз брызнули слёзы. Раньше он не чувствовал такого от простого падения. Раньше боль была где-то снаружи, по ту сторону кожи, не задевая нутро. А теперь она пронзила его насквозь, от разбитых ладоней до самой сердцевины. Слёзы хлынули сами, без спроса. Горячие, солёные, они застилали глаза, мешали смотреть, и Кузя даже не пытался их утереть. Он просто стоял на коленях в центре светящегося круга, сотрясаясь от беззвучных рыданий, и не понимал, что с ним происходит? Почему так страшно? Он поднял голову. Свет вокруг всё ещё пульсировал, разгорался и угасал в такт его бешеному сердцебиению. Сквозь пелену слёз он различал силуэты, слышал голоса, но слова доносились, будто сквозь вату. — Надо прекращать! — Голос Гермеса дрогнул, сорвался на крик. — Заканчиваем! Сейчас же! — Мы почти закончили, — ответил Сергей, и в его тоне слышалось отчаянное, лихорадочное упрямство. — Ещё минуту, и... — Он не договорил. Свет вспыхнул так ярко, что даже сквозь зажмуренные веки проникла белая, выжигающая пелена. А за ней пришёл звук. Гулкий, низкий, всепоглощающий грохот, от которого заложило уши, завибрировали стёкла в окнах, и, кажется, сам воздух вокруг пошёл рябью. А потом тишина. Такая звенящая, что Кузя слышал, как бьётся его собственное сердце. Медленно. Устало. Будто после долгого бега. Он моргнул, разлепил мокрые ресницы и сквозь рассеивающийся свет увидел лица тех, кто стоял вокруг. И первым — Гермеса. Гермес смотрел на него. Бледный, с побелевшими губами, с застывшим в глазах ужасом. И Кузя вдруг понял: ему всё равно, усилило его заклинание или нет. Ему всё равно, правильно ли они перевели текст, и была ли в этом хоть капля смысла. Главное — он жив. И Гермес смотрит на него так, будто только что вернул с того света. — Всё... хорошо? — спросил Гермес, осторожно ступая к нему. Никто не ответил. Гермес шагнул в круг, через светящиеся линии, которые всё ещё слабо мерцали. Опустился рядом на корточки и положил руку ему на плечо, осторожно, будто боялся, что Кузя рассыплется от одного прикосновения. Кузя не ответил. Слёзы покатились с новой, ещё большей, силой горячие и солёные, безостановочные. Всё тело сковало: страх и облегчение сплелись в тугой, болезненный узел, но это было не самое страшное. Почему он больше ничего не чувствует? Связь с хозяином, которая всегда была с ним тихим, ровным фоном, дыханием за спиной, биением второго сердца где-то в груди, — исчезла. Оборвалась. Осталась только глухая пустота. Такая холодная, что у Кузи перехватило дыхание. Он вдруг осознал: обоняние, острее человеческого, позволявшее улавливать запахи за сотню метров, пропало. Испарилось без следа, растворилось в воздухе вместе с угасающей вспышкой. Всё, что он умел, всё, чем был, исчезло. Он разрыдался сильнее. Уже навзрыд, не в силах сдерживать этот рвущийся наружу ужас. — Кузя? — Голос Гермеса дрогнул. — Что с тобой? Аверин притянул его ближе, лихорадочно ощупывая плечи, руки, грудь. Искал раны, повреждения, хоть что-то, что объяснило бы эти слёзы. Див плачет? От боли? Но где? Что могло произойти за эти мгновения? Плач не прекращался. Под пальцами Гермеса мелко тряслось тело, глаза Кузи покраснели и опухли, а слёзы всё текли и текли по бледным щекам. Сергей в испуге опустился рядом, помогая осматривать. — Гермес... Гермес Аркадьевич... — голос парня сорвался на хрип. — Ошейника нет... — Что? — Аверин не понял. — Заклинание разорвало связь? Он машинально коснулся шеи Кузи, пальцы встретили только гладкую, холодную кожу. Ошейник, неразлучный спутник каждого дива, метка принадлежности и связи, исчез. Бесследно. Словно его никогда и не было. За их спинами бесшумно возникли Инесса, Меньшов и Владимир. Старая дива подошла ближе, пристально, оценивающе вглядываясь в лицо Кузи. Тот уже обессиленно уткнулся в плечо Гермеса, пытаясь успокоиться, но поток не контролировался, тело всё ещё вздрагивало от беззвучных рыданий. Глаза предательски болели, щёки горели, обожжённые солёными дорожками, губа мелко подёргивалась. Он шмыгнул носом раз, другой. «Почему так холодно?» Он больше не чувствовал связи, ни с хозяином, ни с другими дивами. Вернее, чувствовал, но не так, как раньше. Раньше это было как открытый канал, как река, текущая в обе стороны. Теперь, только глухая стена. Он слышал их, но не ощущал. Видел, но не касался. Он был таким уставшим. Таким сонным. От Гермеса веяло теплом, и пахло от него знакомо, уютно, как пахнет дом, когда возвращаешься после долгой дороги. Дом. Вот бы сейчас оказаться там. Плотно поесть стряпни Маргариты, укутаться в плед на диване и просто спать. А потом... потом побыть рядом с колдуном. Просто быть рядом. Веки отяжелели. Кузя сам не понял, в какой момент провалился в темноту — потерял сознание или просто уснул. Но дышал он ровно, глубоко, и лицо его, наконец, разгладилось. — Что с ним? — Гермес осторожно потряс Кузю за плечо и вдруг замер, осознав. Спит. Мирно, спокойно, уткнувшись носом ему в плечо. Аверин прижал дива ближе, уложил голову удобнее, придерживая за затылок. Жив. Всё остальное не имело значения. Кроме связи. Которой больше не было. — Ничего страшного, — наконец заключила Инесса. Она наклонилась над спящим, провела ладонью над его головой, не касаясь. — Он жив. — Да, но мы это и так видим, — Сергей не скрывал раздражения, смешанного с испугом. — Непонятно, что с ним произошло. Заклинание не сработало? Или... подействовало не так? Инесса подняла на него взгляд, тяжёлый, пронзительный. Усмехнулась одними уголками губ. — Нет. Вы меня не поняли. — Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе. — Он жив. — Мы поняли, — не выдержал Гермес. — Но почему... — Он запнулся, перевёл взгляд на Инессу, и вдруг в его голове что-то щёлкнуло. — Чувствуете связь? — спросила она. — Нет. Цепь разорвана, — подтвердил Аверин. — Но... Даже если ошейник исчез, даже если связь оборвалась. Почему Кузя так странно реагировал? Почему плакал от боли, которая должна была пропасть через секунду? Почему дрожал от холода, как обычный человек? Гермес бессознательно взял руку Кузи в свою и увидел кровь. На ладони, там, где див опёрся при падении, краснел длинный, рваный порез. Бетонная крошка набилась в ранку, края её уже успели припухнуть, но кровь всё ещё сочилась и не думала останавливаться. Это была такая мелочь. Обычная царапина. Для дива она должна была затянуться через минуту, ведь это не серебро, не проклятое оружие, просто бетон. А Кузя даже не пытался её залечить. Словно не умел больше. Гермес поднял на Инессу взгляд. В нём плескалось такое отчаянное, такое страшное понимание, что старая дива лишь коротко кивнула. — Если вы не поняли, объясню, — сказала она спокойно. — Я больше не чувствую присутствия ещё одного дива в этой комнате. Только достаточно слабого и очень испуганного человека. К тому же раненого. Она кивнула на окровавленную ладонь Кузи, и Гермес инстинктивно сжал пальцы, прикрывая рану. — Надо отвезти парня в дом, — добавила Инесса, поднимаясь. — Ваше поместье, кажется, недалеко. Иначе он замёрзнет тут окончательно. Все удивлённо переглянулись. Никто не решился задать вопрос, который вертелся на языке у каждого. Потому что ответ был слишком невероятным. Слишком невозможным. Инесса направилась к выходу, и остальные, не сговариваясь, последовали за ней. Аверин подхватил Кузю на руки, тот был пугающе лёгким, почти невесомым, и кожа его под пальцами казалась чужой и холодной. Не такой, как обычно. Владимир уже открыл дверцу машины, и Гермес осторожно, стараясь не потревожить спящего, опустился на заднее сиденье. — Жми, — коротко бросил он. Владимир нажал на газ с такой силой, что двигатель взревел, а колёса сорвались с места, взвизгнув по асфальту. Путь до поместья был быстрым, и всё равно каждую секунду этой дороги Аверин мысленно проклинал. «Человек, — стучало в висках. — Она сказала — человек.» Он смотрел на бледное, расслабленное лицо Кузи, на его сомкнутые веки с мокрыми слипшимися ресницами, на разбитую ладонь, которую так и держал в своей руке. Поместье Авериных проявилось на горизонте тёмным силуэтом на фоне серого зимнего неба. Владимир, не сбавляя скорости, вжал педаль газа в пол, последний рывок, и машина со свистом затормозила у самого забора, взметнув в воздух фонтан снежной крошки. Гермес чувствовал: див тоже напряжён до предела. Но виду не подавал как всегда. Владимир молча помог хозяину, бережно принял Кузю на руки и, не дожидаясь указаний, зашагал к двери. Аверин едва поспевал следом, и когда створки распахнулись, на пороге уже стоял Анонимус. — Добрый день, ваше сиятельство. Вы... — Анонимус, подготовь тёплую комнату. И инструменты, нужно рану зашить, — оборвал его Гермес, даже не дав закончить приветствие. Фамильяр на мгновение замер, с лёгким удивлением вглядываясь в лицо хозяина. Потом перевёл взгляд на Кузю, бессознательно покоящегося на руках Владимира. Принюхался и через секунду исчез в глубине дома. Они двинулись следом. Инесса и остальные подъехали через несколько минут. Старая дива не торопилась, шла размеренно, спокойно, и это тихое, уверенное спокойствие передалось остальным, помогло собраться с мыслями в дороге. Сергей сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как отпускает внутреннюю дрожь. Покосился на Савелия. — Волнуешься? — Н... нет. — Див замялся, нервно теребя рукав пальто. — То есть да. Сергей Дмитриевич, а с ним... с ним всё будет хорошо? — Инесса спокойна. — Сергей положил ладонь ему на плечо, сжал ободряюще. — А она очень старая и очень мудрая. Думаю, всё в порядке. Ничего с ним не случится. Савелий только кивнул, не доверяя голосу. — Пойдём к ним. Анонимус подготовил всё с безупречной, почти хирургической точностью. Гермес моргнуть не успел, рану уже обработали, зашили тонкими, аккуратными стежками и наложили повязку. Фамильяр работал молча, сосредоточенно, и только когда бинт лёг ровным, тугим слоем, он позволил себе короткий выдох. Аверин очнулся, только когда Кузя уже лежал под одеялом. В комнате, где сам Гермес когда-то спал ребёнком. Комната была просторной, залитой тёплым светом, который лился из двух высоких окон, выходящих в заснеженный сад. Обстановка дышала уютом и давно устоявшимся порядком: широкая кровать с резными деревянными спинками, застеленная плотным покрывалом цвета слоновой кости; массивный письменный стол у стены, на котором когда-то — очень давно — он корпел над учебниками. Чернильница всё ещё стояла на углу, пустая, но начищенная до блеска. Напротив кровати висела картина. Гермес помнил, что сам он её туда не вешал, а значит, постарался Фамильяр. Видимо, для красоты. Спокойный пейзаж: лес, река, деревянная церквушка на дальнем берегу, что-то провинциальное, умиротворяющее. В раме отражался солнечный зайчик, и от этого казалось, будто картина слегка светится изнутри. Рядом со столом примостился высокий стеллаж с книгами, корешки потрескались от времени, но хранились бережно, без пыли. Широкий подоконник был заставлен горшками с цветами, которые, кажется, поливали даже тогда, когда самого хозяина не было дома. Герань, фикус, пара кактусов на краю — Анонимус явно подбирал растения с прицелом на выживаемость. Он опустился на стул рядом с кроватью и наконец-то смог рассмотреть дива как следует. Тот спал. Приоткрыв рот, расслабившись, больше не дрожал, видимо, Анонимус принёс самое тёплое одеяло, набитое овечьей шерстью и пухом. Забинтованная рука покоилась на груди, ровно, спокойно. Кровь остановилась. Наконец-то. Аверин осторожно наклонился, убрал с лица Кузи рыжие, растрепавшиеся пряди, задержал ладонь на лбу. Температура пришла в норму — не холодный, не горячий. Просто тёплый. Живой. «Живой,» — повторил он про себя, и это слово отозвалось где-то глубоко в груди щемящим, болезненным облегчением. — Гера! — дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель. — Что случилось?! Что с Кузей?! Вазилис влетел в комнату, и глаза у него были размером с чайное блюдце. За ним, едва поспевая, вбежала Любава, оба как две капли воды: одинаково распахнутые глаза и одинаково побелевшие лица. Отец и дочь. Гермес вдруг остро осознал, как они похожи в этот момент. — Тише, — он прижал палец к губам и, кажется, впервые за сегодня улыбнулся. — Не кричи. — Боже, бедняжка... — Вазилис перешёл на агрессивный, но оттого не менее заботливый шёпот, опускаясь на соседний стул. — Ты расскажешь мне, что стряслось, или нет?! Почему в моём доме Инесса, и вся ваша компания? Ещё и ректор, и Серёжа с Савелием, и Владимир... Он загибал пальцы с такой скоростью, будто пересчитывал вражескую армию. — Всё в порядке, — тихо ответил Гермес. — Это слишком долгая история, чтобы прямо сейчас... я объясню позже. Он снова посмотрел на Кузю. На лице дива….нет, уже не дива, проступила едва заметная, лёгкая улыбка. Снилось ему что-то хорошее. — Ладно, — сдался Вазилис, устало проводя ладонью по лицу. — Бог с тобой. Я так разволновался, когда средь бела дня в дом столько народу прибежало. Уж думал, опять прорыв какой... ох, доведёте вы меня... — Прости, — виновато отозвался Гермес. — Мы как раз рядом были, потому и приехали срочно. Я сам до конца не понял. — Анонимус сделал всем чай и кофе в гостиной, — напомнил Вазилис. — Пойдём. А если что Любава за ним присмотрит. Он кивнул на дочь, и Гермес встретился взглядом с племянницей. Она сидела на краешке кровати, нахмурившись, и смотрела на Кузю так пристально, будто пыталась разгадать сложную загадку. Что-то уже начинала понимать, Аверин видел это по её лицу. Но вопросов не задавала. Только вопросительно глянула на дядю. Гермес пожал плечами. Он и сам пока не знал ответов. Через несколько минут он всё же присоединился к остальным в гостиной. Картина открылась красноречивая: Савелий сидел в кресле, вцепившись в чашку обеими руками, и крупная дрожь пробегала по его пальцам, заставляя тонкий фарфор мелко позвякивать о блюдце. Он так волновался за товарища, что даже дышать, кажется, забывал. Все уже расселись. Успели успокоиться или хотя бы сделать вид. Анонимус стоял неподалёку, безупречно прямой, и только в том, как он чуть склонил голову, ожидая, читалось напряжение. Гермес опустился в кресло, принял из рук фамильяра чашку. Аромат успокаивающих трав поднялся над горячей водой. Мята, ромашка, ещё что-то тонкое, едва уловимое. Любава постаралась. И не только в его кружке. У всех присутствующих, помимо ректора и Инессы, в чашках плавали целебные травинки, и запах их мягко заполнял гостиную, обволакивал и успокаивал. — Я вижу, вы вернулись, — первой заговорила Инесса. Голос её был ровен, спокоен — как гладь старого, глубокого озера. — Как он? — Спит, — ответил Гермес. — Рану зашили, отдыхает. Температура в норме. Но я всё ещё не могу понять... Он замолчал, не договорив. Поднёс чашку к губам, сделал глоток. Инесса смотрела на него поверх своей чашки с кофе — чёрного, без сахара. И в этом взгляде читалось что-то такое, отчего у Аверина кольнуло под ложечкой. — Я тоже была удивлена такому повороту, Гермес, — произнесла она медленно, с расстановкой. — Такого на своём веку ещё не видела. Хотя ситуация, несомненно, создаст прецедент. — Она отставила чашку. — Чтоб див... стал человеком. Немыслимое событие. Тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Наконец прозвучал ответ на всё, что произошло. Савелий вздрогнул так сильно, что чашка выскользнула из пальцев. Сергей едва успел подхватить её, расплескав половину чая себе на руку, но, кажется, даже не заметил. Владимир замер у окна, и лицо его стало непроницаемым, как каменная маска. Только желваки на скулах едва заметно дрогнули. — Так, стойте! — Вазилис поднялся с кресла, но тут же рухнул обратно. — В смысле — стал человеком? Прошу, посвятите меня в то, что вообще здесь происходит! Гермес вздохнул. Коротко пересказал всё, что случилось за последние часы, и реакция не заставила себя ждать. Вазилис медленно осел в кресле, побелевшими пальцами вцепившись в подлокотники. — Анонимус... — выдавил он. — Анонимус, принеси мне, пожалуйста, корвалол. Фамильяр бесшумно исчез за дверью. Вазилиса можно было понять. Его привычно спокойная, размеренная жизнь в последнее время трещала по швам: то прорывы, то расследования, то дивы в доме, а теперь ещё и это. В его гостиной сидело столько разных людей и не-людей, что голова шла кругом. — И что же теперь? — устало спросил он, принимая из рук Анонимуса пузырёк с каплями. — Ничего, — резко, но мягко ответила Инесса. — Он будет жить дальше. — Но какой прецедент? — Сергей подался вперёд, забыв про обожжённую руку. — Это же всколыхнёт общественность! Столько шума наделает! Даже больше, чем простые сплетни! Или вторжение сотни дивов из Пустоши! Он говорил, и с каждым словом в его голосе проступало отчаянное беспокойство. Как теперь Кузя сможет жить дальше? Когда всё, что он умел, всё, кем он был, просто растворилось в кругу света, испарилось без следа? Сможет ли он приспособиться к человеческой жизни? Адаптироваться? Научиться заново, дышать, чувствовать, быть? Или это будет уже не прежний, знакомый всем Кузя, а кто-то совсем другой, чужой? Гермес молчал. Эти мысли терзали его всё то время, пока остальные обсуждали, спорили, строили догадки. Кузя. Кузенька. Его див... нет. Его сын. Сейчас он лежал там, в комнате, совершенно беспомощный. Беззащитный. Без своей силы, без своих умений. «Как я могу сидеть здесь?— вдруг остро, почти физически осознал Аверин. — Когда он там один? » — Никто об этом не узнает, — перебил он чей-то голос. — Вы можете в этом помочь? Он смотрел прямо на Инессу. В упор. — Вы не хотите, чтобы об этом узнала общественность? — уточнила дива, и в её тоне не было удивления, только спокойное, внимательное ожидание. — Ни в коем случае. — Голос Гермеса прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я был его хозяином. И мне сейчас решать, что делать. Прошу вас, мы можем оставить это в кругу присутствующих? Без огласки. Инесса молчала долго. Очень долго. Её древние, мудрые глаза изучали лицо Аверина так пристально, будто она читала невидимый текст, написанный у него на коже. Потом она перевела взгляд на Меньшова. Тот коротко кивнул. — Что ж, — произнесла Инесса, обводя взглядом присутствующих. — Раз все согласны... мы можем оставить это здесь. — Не вынося за пределы поместья. Никто не возразил. Ни единым словом, ни единым взглядом. В гостиной повисла тяжёлая, но вместе с тем почти мирная тишина. За окнами медленно падал снег, и в доме Авериных было тепло. Впервые за этот долгий, бесконечный день — по-настоящему тепло. Гермес поднялся. — Я пойду к нему, — сказал он. И никто не попытался его остановить.

---

Два дня пролетели в круговороте обсуждений, планов и тихих, тревожных ожиданий. Гермес в тот же день проводил старую диву и ректора, те пообещали уладить несколько вопросов, замолвить словечко там, где требовалось, придержать информацию, где она могла навредить. Аверин был им неимоверно благодарен. Сейчас оставалось только ждать. Ждать, когда тело Кузи окончательно восстановится. Когда он проснётся по-настоящему, а не на пару минут, чтобы сделать глоток воды и снова провалиться в тяжёлый, глубокий сон без сновидений, а так, чтобы открыть глаза и остаться в этом мире. Аверин сидел рядом с утра до самого вечера. Смотрел, как ровно вздымается грудь под одеялом, как подрагивают веки в быстрой фазе сна, как губы беззвучно шевелятся, произнося чьи-то имена. Иногда ему казалось, что Кузя вот-вот откроет глаза и тогда он подавался вперёд, замирал, вглядывался в бледное, расслабленное лицо. Но чаще всего этого не происходило. На вторую ночь Гермес уснул прямо в кресле. В том самом, которое Анонимус принёс, не в силах больше смотреть, как хозяин мучает спину на неудобном деревянном стуле. Колдун даже не заметил, когда его укрыли пледом; просто провалился в сон под мерный, успокаивающий звук чужого дыхания. — Кхм... кхм... Аверин открыл глаза. Рывком сел, сбросив плед, и несколько секунд моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Кузя медленно повернул голову на подушке, щурясь от бьющего в окно дневного света. Его ресницы трепетали, губы были сухими, а взгляд расфокусированным, но уже осознанным. — Ты как? — Гермес подался вперёд, коснулся ладонью лба, щеки, плеча. — Есть хочу, — прохрипел парень и лениво моргнул. Аверин выдохнул. С облегчением, с нежностью, с какой-то почти отцовской гордостью. — Ну конечно, — он улыбнулся, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. — Я и не сомневался, что ты будешь голодным. Сейчас попрошу принести еды. Он начал подниматься, но чьи-то пальцы, цепкие, хоть и ослабленные ухватили его за рукав. — Не уходите... пожалуйста. Кузя смотрел на него снизу вверх, и в глазах его плескался такой откровенный, детский страх остаться одному, что у Гермеса сжалось сердце. — Хорошо, — мягко ответил он, опускаясь обратно на край кровати. — Я не уйду. Он помог Кузе приподняться, подложил под спину подушки, те самые, большие и мягкие, что обычно лежали в гостиной на диване. Кузя выглядел так, будто медведь вышел из зимней спячки: заспанные глаза, которые еле держались открытыми, лёгкая дезориентация, вялость в каждом движении. Но кто из людей по утрам выглядит лучше? Верно, единицы. Аверин снова потрогал его лоб, температуры не было. Уже хорошо. — Мы в поместье? — Кузя, наконец, протёр глаза кулаками, проморгался и обвёл взглядом комнату. — Я тут вроде не был... — Не был, — улыбнулся Гермес. — Это моя комната. Бывшая моя комната. Тут тепло, но стоило бы проветрить. Тебе не холодно? — Нет. — Кузя принюхался и тут же зажал нос, скривившись. — Но проветрить, правда стоит. Вся комната за два дня пропиталась травами, настойками, мазями и прочими медицинскими приблудами. Не очень приятно, но полезно — так сказал Анонимус, и с ним нельзя было спорить. Аверин распахнул окно, и в комнату ворвался свежий, морозный воздух, он мгновенно разогнал застоявшиеся запахи, придал месту лёгкость и прозрачность. Кузя глубоко, с наслаждением вдохнул и сполз по спинке кровати обратно на подушки. Некоторое время они молчали. — А... что со мной произошло? — наконец спросил Кузя, глядя в потолок. — Я помню, что было в том здании... но ничего не понял. — Я тоже не сразу осознал, — тихо ответил Аверин. — Но Инесса заверила, что с тобой всё хорошо. И ничего не случится. Он сел на кровать, прямо поверх одеяла, и запустил пальцы в рыжие, спутанные волосы Кузи. Погладил, потрепал так, как делал это раньше, когда див ещё был дивом и мурлыкал от удовольствия, как сытый кот. Кузя тут же подставился под ладонь, зажмурился и довольно, расслабленно улыбнулся. Совсем как раньше. — Что ты видел? — спросил Гермес. — Сначала свет, — Кузя говорил медленно, подбирая слова. — Потом воспоминания. А потом столько всего разом навалилось... и я упал. И слёзы... — Он провёл пальцами по щекам, по тому месту, где два дня назад бежали горячие, солёные дорожки. — Такие горячие и колючие. Меня будто разобрали на части... а потом собрали обратно. — Кузя. Аверин взял его замотанную руку в свои ладони. Помедлил, собираясь с мыслями. На него смотрели глаза, полные доверия. Преданности. И страха, того самого, глухого, животного страха перед неизвестностью, который Кузя сейчас изо всех сил пытался скрыть за напускным спокойствием. Он боялся. Не того, что с ним случилось, а того, что будет дальше. И Гермес не мог, не имел права врать ему, глядя в эти глаза. Не мог. И не собирался. Он положил ладонь поверх бинтов и начал говорить. Сначала неуверенно, подбирая слова, сбиваясь и поправляя сам себя. Потом ровнее, спокойнее. Он рассказывал о заклинании, об ошибке в переводе, о вспышке и грохоте. Об ошейнике, который исчез. О связи, которая оборвалась. О словах Инессы. — То есть... я... — Кузя смотрел на него во все глаза. — Ты больше никак не связан с Пустошью, — мягко сказал Аверин. — Ни с дивами, ни с тем миром. Твоё тело теперь полностью из плоти и крови человека. Такое же... — Как у вас?! — перебил Кузя, и в его голосе вдруг прорезался восторг. — Да, — тихо подтвердил Гермес. Улыбнулся. — Как у меня. Кузя расплылся в улыбке. Самой настоящей, широкой, от уха до уха и уткнулся носом в подушку, довольно жмурясь. На несколько секунд его переполняло только это: радость, чистая и беззаботная. А потом пришло понимание. Если он теперь человек, то он больше не див. Не Фамильяр. Не служитель. Он не сможет летать, не сможет чувствовать запахи за версту, не сможет защищать хозяина так, как раньше. Не сможет быть полезным. Не сможет помогать. Его улыбка угасла. Он поник, сжался, вжался в подушку, словно пытался стать меньше, незаметнее. — Что такое? — Аверин видел это — всю смену эмоций на открытом, честном лице. — Переживаешь из-за своей сущности? — Да... и нет, — Кузя отвернулся, теребя край одеяла. — Теперь я бесполезный. Ни следить, ни летать не могу... Ничего не могу... Голос его дрогнул. В глазах заблестело. — Кузя, посмотри на меня. Парень нехотя повернулся. — Посмотри на меня, — повторил Аверин. — Ты не стал бесполезным, слышишь? Ты всё тот же. Просто... изменился. — Но теперь я вам не нужен! — вырвалось у Кузи, и колючие слёзы, совсем как в том здании, покатились по щекам. — Совсем не нужен! — Неправда. Гермес приблизился, приобнял его за плечи, притянул к себе. Положил подбородок на рыжую макушку и закрыл глаза. — Нужен, — сказал он тихо, но твёрдо. — Очень нужен. Иначе я не держал бы тебя тут. Разве я похож на того, кто просто бросит? Кузя всхлипнул, уткнувшись носом ему в плечо. И затих. Только вздрагивал время от времени, пытаясь справиться с этим новым, человеческим телом, которое не умело контролировать слёзы. Он был таким тёплым. И по-настоящему, взаправду человеком, без ошейника, без личины, без единого признака дива. Просто мальчишка. Подросток, который перевернул его жизнь с ног на голову и теперь беспокоился, что его выгонят. Гермес тихо рассмеялся. — Что смешного?! — Кузя отстранился, надув губы и нахмурив брови. — Я вообще-то плачу! А люди утешают тех, кто плачет, а вы смеётесь! — Хах, — Аверин ущипнул его за щёку, — я смеюсь не поэтому. А потому что ты слишком похож на подростка. — Я! Я не глупый подросток! — Конечно, нет, — серьёзно согласился Гермес, и в глазах его плясали чёртики. — Ты очень умный подросток. Кузя хотел возмутиться, но вместо этого только шмыгнул носом и снова приник к хозяину уже сам, добровольно, обхватив руками за талию. И затих. Прошла минута. Или две. — А кушать будем? — донёсся глухой, приглушённый голос откуда-то из района плеча. Аверин улыбнулся. Так широко, как не улыбался уже очень давно. — Будем, — ответил он. — Точно будем.

---

— Анонимус, это всё выглядит... очень полезно, — Кузя с сомнением покосился на тарелку с супом. — Но где пирожные? Фамильяр выдержал паузу ровно в три секунды, после чего бесстрастно произнёс: — Пирожные противопоказаны лицам, двое суток проведшим в бессознательном состоянии. — Я не проводил, я спал! — возмутился Кузя, но ложку всё же взял. Анонимус не ответил. Он лишь слегка склонил голову ровно настолько, чтобы обозначить: дискуссия окончена. Гермес наблюдал за этой сценой, спрятав улыбку в чашку с чаем. Стол в гостиной был накрыт с безупречной заботой: супы лёгкие, прозрачные, именно то, что нужно ослабленному организму. Ни намёка на сдобу, сладкое или жареное. Кузя оценил стратегию, но без энтузиазма. Впрочем, уже через пять минут от первой тарелки не осталось и следа, а через десять от второй. — Можно ещё? — он поднял на Анонимуса глаза, те самые, в которых плескалась такая откровенная, молящая надежда, что даже каменное сердце фамильяра дрогнуло. Анонимус молча удалился на кухню и вернулся с небольшим кусочком пирога. Капуста и яйцо. Не пирожное, но приемлемо. — Наелся? — Гермес отставил чашку. — Да-а-а, — Кузя откинулся на спинку стула, блаженно жмурясь. — Это очень вкусно. Он облизнулся и по старой, въевшейся в подкорку привычке хотел обратиться. Тело дёрнулось и застыло. Никакого привычного щелчка, никакой текучей лёгкости. Он просто остался сидеть на стуле, в человеческом теле, которое вдруг показалось чужим и неудобным. — Эм... — Кузя уставился на свои руки. — А что мне делать дальше? — Просто жить, — мягко ответил Гермес. — Я помогу тебе во всём. Но пока ты поживёшь здесь, под присмотром. А потом, когда я всё улажу, мы вернёмся домой. — Хорошо. Но... — Кузя помял салфетку в пальцах. — Чем мне заниматься? Вопрос повис в воздухе. Гермес задумчиво потёр подбородок. — Можешь почитать. Погулять — тебе это полезно. Можешь помогать Анонимусу, если хочешь. В целом, у тебя полно свободного времени. Свободное время. Кузя нахмурился и подпёр кулаком щёку, ковыряя ложкой в пустой тарелке. Читать и гулять? Как обычные дети? И ничего больше? Совсем ничего? Это звучало странно. Даже обидно. Раньше его руки и голова всегда были заняты делом. А теперь... Он покосился на Гермеса. Какие у них теперь отношения? Хочется спросить, но вдруг услышишь то, что не хочешь. Например, что его сдадут в детский дом. Именно туда попадают дети без родителей. Люди. Каким он теперь был. — Может, поможешь Любаве? — Гермес словно прочитал его мысли. — Она там травы сушит в подвале. Если хочешь. — Да! — Кузя подпрыгнул, едва не опрокинув стул. — Вот это лучшая идея! И помчался по коридору, только пятки засверкали.

---

Коридор был застелен мягким ковром с витиеватыми кисточками по краям. На стенах висели портреты, строгие лица Авериных разных эпох, и старые картины, которые собирал хозяин поместья и его предшественники. Кузя замедлил шаг. Он видел всё это раньше, сотни раз, но никогда не рассматривал. Не до того было. Из высоких окон напротив картин лился дневной свет. Зима, а солнце всё равно пробивалось сквозь морозные узоры, грело по-весеннему, успокаивало. Кузя остановился, прикрыл глаза, подставил лицо свету. «Всегда ли теперь так будет?» — подумал он. И не нашёл ответа. Дальше стоял столик с телефоном, рядом на полу громоздилась высокая ваза с растением, листья которого торчали в разные стороны, будто в вечном удивлении. Дорога вела прямо, затем сворачивала направо, к маленькой дверце под одной из лестниц. Кузя коротко постучал. — Входите! — донёсся приглушённый голос Любавы. Лестница в подвал была узкой, но удобной, перила по бокам, лампочки под потолком освещали каждую ступеньку. С каждым шагом запах трав становился гуще, насыщеннее, обволакивал со всех сторон. — Кузя! — Любава бросилась к нему, едва завидев на пороге. Крепко, по-настоящему обняла. — Как я рада тебя видеть на ногах! Всё хорошо? Ничего не болит? — Нет, — он мотнул головой и тут же поправился: — То есть, почти не болит. Только этот порез... Он поднял руку. Бинты меняли ещё до его пробуждения, но судя по безупречной белизне — новые. — Немного побаливает, но не критично. — Ох, это нормально. Всё-таки зашивали, — Любава сочувственно поморщилась. — Потом швы снимем, и всё как новое будет! — Снимать эти нитки?! — Кузя прижал руку к груди, округлив глаза. — Не бойся, всё будет хорошо. — Девушка уже отошла к своему рабочему столу, заваленному пучками сушёных трав и прозрачными баночками. — Ты ко мне из-за боли пришёл? — А? — Кузя заморгал, выныривая из мыслей о страшных хирургических инструментах. — Нет, не из-за этого. Решил помочь чем-нибудь. Вдруг что-то нужно: принести, подать, помыть? Лампочки под потолком горели тёплым, мягким светом, не резали глаза, а создавали уютный, почти сказочный полумрак. Кузя огляделся и вдруг понял: это же точь-в-точь комната волшебницы. Любава, со своими веточками, баночками и измазанными в чём-то пахуче-зелёном руками, была вылитая ведьмочка. Не хватало только остроконечной шляпы и котла. Ну и чёрного кота на полке. Кузя фыркнул в кулак. Отчего-то стало легче. — Вообще-то да, мне не помешала бы помощь. — Любава протянула ему бумажный пакетик с чем-то бурым и подозрительно пахучим. — Нужно нарезать вот эти растения. Мелко-мелко. А потом истолочь в этой миске. — И всё? — Кузя взял пакетик, принюхался и скривился. — А зачем она нужна? На стене рядом с рабочим столом висели ножи, прибор для измельчения, тёрка и ещё пара загадочных приспособлений. — Это какие-то колдовские штучки? — Хи, верно сказано, — Любава довольно улыбнулась. — Но само по себе растение ничего не даст. Это один из ингредиентов. Решила сделать запас. Кузя без раздумий взял самый мелкий нож и принялся за дело. И только спустя минуту, в голову пришла запоздалая мысль: а не серебро ли это? Он замер, прислушиваясь к себе. Ни жжения, ни слабости, ни противного холода под кожей. Ничего. Просто металл в руке. Просто нож. «Получается, теперь я бесстрашный! — осенило его. — Прям как Гермес Аркадьевич!» Он довольно ухмыльнулся и продолжил резать. Трава была ядрёная. Пахла так, что защипало в носу, и Кузя то и дело шмыгал, но не сдавался. Нарезал быстро, стараясь не дышать глубоко, а потом переложил резку в глиняную мисочку и принялся молотить пестиком с таким усердием, будто от этого зависела судьба мира. Любава тем временем занималась своим делом: раскладывала травы по баночкам, плотно закупоривала, в некоторые наливала кипяток. В подвале повисла приятная, рабочая тишина, нарушаемая только мерным стуком пестика и тихим напевом девушки. Мелодия текла у неё под нос сама собой, без слов, просто чтобы заполнить паузу. — Кузя, — вдруг нарушила молчание Любава, — а могу я тебя кое о чём спросить? — Да, конечно. Я не против. Он не поворачивался, прикусив язык от усердия. Кашица получалась на удивление однородной. — Ты расстроен, что теперь стал человеком? Вопрос ударил в спину. Кузя замер, опустил пестик. С момента того случая у него не было времени подумать об этом. Проснувшись, он не чувствовал разочарования — только страх. Страх неизвестности, страх быть ненужным, страх, что его оставят. Но самого чувства потери не было. Он посмотрел на свои руки. Обычные человеческие руки. Чужие и одновременно свои. «Испытывать всё это — значит жить», — подумал он. Люди ведь именно такие: сентиментальные, глупые, слабые. Но живые. И счастливые в своей простоте. Он вспомнил, как Гермес Аркадьевич был напуган, когда потерял его. Как шёл в Пустошь, чтобы вернуть. Сколько раз рисковал, волновался, надеялся. И теперь Кузя стал таким же. В груди кольнуло, грустно и сладко одновременно. — Нет, — сказал он. — Я не расстроен. Любава подошла ближе, села на скамью рядом, жестом пригласила его следом. — Мне показалось, — тихо сказала она, — что потерять всё, что у тебя было... Это как потерять свою сущность. То, что делает тебя — тобой. — Но я и так остался тем же, — просто ответил Кузя. — Хозяин сказал: я всё тот же, кем и был раньше. Просто изменился. Любава удивлённо моргнула. А потом мягко, по-женски тепло улыбнулась и взяла его руки в свои. — Если тебе комфортно, то и я буду спокойна. Это очень интересный случай. Мне бы хотелось узнать больше. — Ну... — Кузя неловко почесал затылок свободной рукой, отводя взгляд. — Тут ты могла бы мне помочь. Он читал про анатомию человека. Про жизнь, историю, биологию. Он многое помнил, хотя та прекрасная память дива тоже исчезла. Но одно дело — знать, и совсем другое — испытывать на собственном опыте. — Я не особо понимаю, что мне делать. — Он вертел в пальцах травинку, случайно оставшуюся на столе. — За столом я по привычке хотел обратиться, а не вышло. Ха-ха. Ещё мне сказали, что я как подросток. А что вообще это значит? Ну, кроме того, чтобы гулять, учиться и быть наказанным взрослыми? Любава тихо рассмеялась. — Ну, для начала начинают бушевать гормоны, — сказала она тоном лектора. — Мальчики начинают расти, и вслед за этим вырабатывается тестостерон. Она поймала непонимающий взгляд и вздохнула. — Усы начинают расти. И голос меняется. И вообще мальчики большими становятся. — А-а-а, вот что. — Кузя кивнул, переваривая информацию. А потом его глаза округлились. — Стой! Значит, я смогу отрастить себе вот такие усищи? Он изобразил пальцами в воздухе шикарные, закрученные в лихие кольца усы и расхохотался. — Да, вполне, — улыбнулась Любава. — Почему бы и нет. Но ты погоди. Нужно ещё посмотреть, как будешь развиваться ты. Снова взгляд, полный непонимания. Любава тяжело вздохнула. Она чувствовала себя учителем младших классов на уроке биологии. — Созревание обычно происходит с девяти до четырнадцати лет. Примерно. Некоторые отличаются, могут начать позже. Это зависит от организма. Но... — Но я не был человеком, — закончил за неё Кузя. — И не проходил это. Я понял. Он закивал, обдумывая. — Значит, непонятно, как я буду... созревать. — Он вдруг прыснул. — Созревать! Смешное слово. Прям как созревание ягод на грядке. Ягодка Кузя. В подвале, среди трав и баночек, под тёплым светом ламп, смех двоих разливался уютным, домашним теплом. Следующим утром Кузя проснулся в отвратительном расположении духа. Он приподнял голову от подушки, сощурился и с ненавистью уставился в окно. Чертовы шторы! Кто их вообще открыл? Этот проклятый свет лез прямо в глаза, не давая досмотреть последний, самый сладкий сон. А эта назойливая птица долбила клювом по стеклу, долбила, долбила, будто ей там мёдом намазано. Ужасное утро. Само нутро кипело неприязнью к каждой мелочи: к одеялу, в котором он запутался, когда вставал; к тапкам, которые смотрели не в ту сторону; к двери в ванную, об которую он со всего маху приложился мизинцем. Кузя взвыл, запрыгал на одной ноге, прижимая ушибленную ступню к голени, и едва не снёс головой полку с полотенцами. Но это был не конец. Кульминацией стал Анонимус, который бесшумно возник на пороге столовой и с непроницаемым лицом поставил перед ним тарелку. Жидкий суп. Снова. — Что-то случилось? — Гермес поднял бровь, с интересом наблюдая, как парень сверлит бульон взглядом, полным праведного гнева. — Ничего, — буркнул Кузя и без всякого энтузиазма опустил ложку в тарелку. Аверин переглянулся с братом и племянницей. Вазилис едва заметно пожал плечами, Любава понимающе прикусила губу. — Что ж, — Гермес отставил чашку. — Мне нужно отъехать в Управление. Ты справишься тут? — Да, справлюсь, — Кузя с преувеличенным усердием размешивал суп, не поднимая глаз. — Я же не ребёнок. Он изо всех сил старался не сказать лишнего. Гермес-то тут был ни при чём. Виновато было тело. Тело и его глупые гормоны, о которых вчера так подробно рассказывала Любава. Кто ж знал, что процесс запустится так быстро? Что из-за этого он будет ощущать одновременно злость, радость, грусть и всё сразу, в какой-то бешеной, неконтролируемой смеси? Но больше всего злость. И грусть. Особенно грусть от того, что Аверин уезжает. А вдруг он не вернётся? Вдруг это такой хитрый план, отвезти его в поместье, а самому поехать в детский дом, договариваться, чтобы его сдали туда насовсем? — Не переживай, мы присмотрим за Кузьмой, — добродушно сказал Вазилис и подмигнул ему через стол. Кузя невольно дёрнул уголком губ, почти улыбнулся. Почти. Он доел суп. Ведь на самом деле он был вкусный, просто настроение — нет. Поднял взгляд на Гермеса и, получив короткий разрешающий кивок, вылетел из-за стола. Лишь бы не сказать лишнего. — Подросток, — Вазилис проводил его взглядом и философски пожал плечами. — Ох и намучаешься ты, Гера. Но ничего, это нормально. Я бы сказал — цветочки. — Ох, не напоминай, — Гермес потёр переносицу. Воспоминания о собственном отрочестве всплыли откуда-то из глубины памяти, яркие, шумные и совершенно не желающие быть вспоминаемыми. — Дядя, — подала голос Любава. — Мы вчера с Кузей говорили. О созревании. — Да? И как? Любава коротко, но ёмко пересказала их разговор в подвале. И то, как Кузя реагировал, и его растерянность, и страх быть ненужным. Она говорила спокойно, по-взрослому рассудительно, и Аверин слушал внимательно, не перебивая. — Ему будет тяжело, — закончила девушка. — Не просто из-за возраста. А потому что он никогда ничего подобного не чувствовал. Ему нужна поддержка. И люди рядом. Аверин кивнул. Он не собирался никуда исчезать. И тоже постарается помочь всем, чем сможет. Не будет же Любава разговаривать с мальчиком на... мужские темы. Пусть даже из самых добрых побуждений. Но уехать всё же придётся. Нужно забрать вещи Кузи из петербургского дома, прикупить кое-что из одежды, той, что может скоро пригодиться. — От Инессы есть вести? — напомнил Вазилис. — Да, звонила по закрытой линии. — Гермес отставил остывший кофе и сложил руки на столе. — Выяснилось, что перевод был верный. Отправили не тот текст. Вазилис крякнул. — Книга заклинаний древняя, таких не видели несколько столетий. Совершенно другой век. Та Академия решила спрятать их в хранилище и изучать... — Аверин помолчал. — Мы сказали, что заклинание не сработало. Что оно недейственно. — Вот и правильно! — брат даже кулаком по столу пристукнул. — Нечего им про Кузьму знать. Фиг им! Не отдадим нашего мальчика. Пусть сами с этим... кхм... разбираются. — А с документами что? — спросила Любава. — Виктор поможет. Нужно немного времени. Как раз Кузя побудет тут.

---

Кузя уже пару часов гулял по заснеженному саду за поместьем. Настроение не улучшалось — оно просто сменило окраску с ядовито-зелёного на бледно-серое. Он кидал камушки в замёрзшее озеро, они с противным стуком отскакивали ото льда и улетали в сугробы. Потом лёг прямо в снег, раскинув руки, и смотрел в низкое зимнее небо, пока не замёрзла спина. Потом сел на скамейку в беседке и без всякой цели уставился на птиц. Снегири. Красивые, аж сердце защемило. Они не боялись, подлетали совсем близко, с любопытством склоняли головы набок, рассматривая странного мальчика, который сидел неподвижно и даже не пытался их спугнуть. Кузя сглотнул. Вот бы обратиться сейчас. Вот бы стать птицей, любой, хоть этим же снегирём, хоть вороной, хоть синицей и взлететь. Упасть в небо, раствориться в нём, забыть обо всём. Но тело оставалось тяжёлым, неподатливым, человеческим. Он вздохнул, поднялся и насыпал из кормушки горсть зёрен прямо на стол. Снегири с радостным чириканьем слетелись к угощению и заворковали. — Кузя, вот ты где. Вазилис Аркадьевич возник за спиной бесшумно, по-отечески мягко. Кузя дёрнулся, привстал. — Вы меня искали? Что-то нужно сделать? — Ничего не нужно, племяш. Сиди-сиди. Кузя замер с приоткрытым ртом. Племяш? Он осторожно опустился обратно на скамью, косясь на мужчину. Может, это какая-то странная шутка? Издевка? Но Вазилис Аркадьевич никогда бы такого не сделал. Он вообще ни над кем не издевался. — Прости, я тебя обидел? — обеспокоенно спросил Вазилис, заметив его замешательство. — Нет, просто... — Кузя мял край рукава. — Вы назвали меня племянником? Вазилис опустился рядом, откинулся на спинку скамьи и вдруг тепло, открыто рассмеялся. Потрепал Кузю по заснеженной шапке, приобнял за плечи и парень невольно подался ближе. — Чего ты такой подозрительный? И хмурый сегодня ходишь, как туча осенью. Только молниями не стреляй, — Вазилис щёлкнул его по носу, совсем легонько. — Я не хмурый! — Кузя надулся, но отстраняться не стал. Мужчина был мягким, тёплым, от него пахло табаком и чем-то домашним и уютным. — Просто... не понимаю, зачем вы меня так называете. Это не смешно. — Так я и не смеюсь над тобой. Кузя недоверчиво поднял глаза. Что вообще происходит? — Знаешь, — Вазилис смотрел куда-то в сторону замёрзшего озера, но руку с плеча не убирал. — Хороший ты мальчишка. Каким был, таким и остался. Всех на уши поставил, всех переволновал. Прям как Гера. Что ни день, так волнуюсь за него. Кузя замер, боясь спугнуть этот момент. — Ты весь в него, — продолжил Вазилис. — Оно и понятно. Он даже в Академии умудрялся влипать. Не так часто, как сейчас, всё-таки... но умудрялся. И полилось. Вазилис рассказывал о детстве, о том, как они с Герой делили игрушки и комнату, как отец учил их, а мать тайком подсовывала сладкое, когда папа не видел. О первой обиде на младшего брата, совсем глупой, из-за сломанной модели дирижабля, и о том, как быстро эта обида прошла. О том, как Гера в двенадцать лет полез в заброшенный особняк за компанию со старшими и чуть не провалился сквозь гнилые ступени, а Вазилис его тогда за шкирку вытащил. — Я ему этот особняк лет пять припоминал, — усмехнулся мужчина. — А он всё отнекивался, говорил: «Я бы сам справился». Сам бы он, как же. Кузя слушал, впитывая каждое слово. В его воображении сам собой складывался образ: маленький Гера, лёгкий, быстрый, чуть взбалмошный. В форме Академии, которая велика на пару размеров. С упрямым огоньком в глазах. С разбитыми в кровь костяшками после тренировок. С друзьями, с которыми они лазили ночью в девичье общежитие и, наверняка небезуспешно. Кузя даже рот приоткрыл от удивления. — А чего это я разговорился? — спохватился Вазилис. — Наверно, утомил тебя своим обществом. — Нет! — выпалил Кузя. — Нет, конечно. Мне интересно. Очень. — А хочешь, — Вазилис заговорщицки понизил голос, — я покажу нашу кладовку на чердаке? Там много чего осталось. Даже старые фото. Кузя с замиранием сердца поджал губы в улыбке и закивал так часто, что шапка съехала на глаза. — Ну, тогда идём, милок. — Вазилис поднялся, опираясь на его плечо. — Ну-ка, помоги мне. А то скользко тут. Кузя подхватил мужчину под руку, помогая преодолеть обледенелые ступени. На улице уже начинало темнеть. Солнце садилось за горизонт, цепляясь лучами за верхушки елей и сосен, и снегири допевали последнюю песенку перед ночью. Кладовая на чердаке оказалась настоящей сокровищницей. Множество коробок, сундучков, больших и маленьких, разных эпох. Старые зеркала в тяжёлых рамах, мебель, которую было жаль выбросить, но некуда поставить. Картонные коробки с надписями «Ёлочные игрушки», «Любава — детское», «Книги — рассортировать». В одной из коробок лежали пожелтевшие чертежи, Вазилис сказал, что это его первые наработки, когда он только начинал конструировать. Кузя вертел плотные листы в руках, ничего не понимая, но с интересом разглядывал ровные линии и аккуратные цифры. В другой коробке покоились картины с пейзажами, аккуратно сложенные стопкой. Анонимус следил за порядком даже здесь, на забытом богом чердаке. Рядом теснились шкатулки со старыми украшениями, бусами, серёжками — настоящая драконья пещера, только без дракона. — Нашёл. — Вазилис поволок по полу тяжёлую коробку к низкому столику. — И зачем так далеко запрятали? Кузя, ну-ка подсоби. А то я уж не молод. — Гермес Аркадьевич тоже так иногда говорит, — хихикнул Кузя, помогая подтолкнуть коробку. — Ну, мы же братья. Одно яйцо, вид сбоку. Они опустились прямо на пол, и мужчина принялся доставать бумажные конверты, плотные, с аккуратными подписями, рассортированные по годам и именам. Нежно-розовый конверт: «Любавушка». Светло-голубой: «Верочка». Такие ласковые, такие тёплые имена, выведенные явно женской рукой. — Супруга подписывала, — пояснил Вазилис, перехватив его взгляд. — Она у нас любит всякие красивости. А вот следующие конверты были попроще. Без изысков, без ласкательных суффиксов. Просто: «Гермес». «Вазилис». Строго. Лаконично. — А почему... — Кузя замялся. — Почему девочки подписаны так, а вы по-другому? — Ну, — Вазилис почесал затылок, — отец не был сильно сентиментальным. Но это нормально. — Он протянул Кузе оба конверта. — Смотри. Там много чего интересного. Если что, можешь даже пошантажировать Гермеса некоторыми фото. Кузя поймал заговорщицкий подмиг мужчины и невольно улыбнулся в ответ. Шантаж? О, это разжигало немалый интерес. Он аккуратно открыл конверт и вытряхнул стопку фотографий прямо на столик. И, кажется, впервые за сегодняшний день совершенно забыл о своём ужасном настроении. — О, вот это помню, — Вазилис взял верхнее фото и довольно крякнул. — Мы тогда на рыбалку ходили. Редкие моменты уединения отца с сыновьями. Кузя придвинулся ближе. — Я тогда так удочкой размахался, — Вазилис уже откровенно смеялся, — что Геру за шорты поймал, а не рыбу! На фотографии стоял маленький мальчик. Кузя узнал бы эти упрямо сведённые брови где угодно. Маленький Гера, совсем ещё ребёнок, сжимал в руках удочку и смотрел на крючок, зацепившийся за край шорт, с таким выражением лица, будто перед ним стоял див Пустоши в полной боевой готовности. Неподдельный детский испуг. И, о боже, эти щёки! Кузя заулыбался. Потом фыркнул. Потом прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. — Плёнка тогда стоила как состояние, — Вазилис бережно отложил фото в сторону и достал следующее. — Благо отец с матерью на этом не экономили. А вот тут мы ездили на отдых. Таких выездов тоже было немного. Кузя присмотрелся и чуть не задохнулся от восторга. Два мальчика стояли на берегу реки и с ног до головы были покрыты болотной грязью. Серой, липкой, отвратительной на вид. Река за их спинами была чистой, прозрачной, но дети, судя по всему, предпочли исследовать окрестности более основательно. Гермес на фото сиял улыбкой во весь рот, довольный, как кот, объевшийся сметаны. А старший брат стоял рядом с таким выражением лица, будто только что осознал, что натворил, и теперь не знает, как объясняться с мамой. — Я его, значит, отчитываю, — комментировал Вазилис, — мол, зачем мы вообще туда полезли. А он мне: «Ты же старший, ты первый предложил». И главное — правда, ведь! Фотографии сменяли друг друга, и Кузя с удивлением наблюдал, как год за годом братья меняются. Округлые детские лица становились угловатыми, плечи раздавались, взгляд из наивного превращался в серьёзный, почти взрослый. Исчезали молочные зубы, появлялась щетина, форма Академии сменялась строгими костюмами. Но что-то в глазах оставалось прежним. То самое озорство, та самая искра, которую, видимо, невозможно погасить никакими годами. — А вот теперь — внимание, — Вазилис с хитрецой в глазах протянул Кузе очередное фото. — Самый компромат. — Это прям такое ужасное? — шутливо подыграл Кузя, но интерес уже разгорелся не на шутку. — О да, тебе понравится. Просто смотри. Кузя перевернул фото. И замер. Секунду он смотрел на изображение. Потом перевернул обратно. Потом снова посмотрел. И зажал рот обеими руками. Вазилис согласно кивал, утирая выступившие от смеха слёзы. На фотографии посреди коридора стоял мальчик, лет около пяти, не больше. В одной ручке он держал игрушечную саблю, в другой скомканный платок. И выражение лица у него было такое, будто он готов провалиться сквозь землю прямо сейчас, сию секунду. Потому что на голове у него красовались два идеально завязанных, пышных, кружевных банта. — Это я ему в отместку, — признался Вазилис, отсмеявшись. — Мы тогда не поделили что-то. Он мой дирижабль сломал, а я... ну, подвернулся случай. Кузя смотрел на фото и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, щекотное, освобождающее. Гермес Аркадьевич. Глава Управления. Грозный колдун, который не боится ни дивов, ни Пустоши, ни самого Императора. С бантиками на голове. — Я могу... — Кузя сглотнул. — Можно я это оставлю? Ненадолго? — Можно, — Вазилис подмигнул. — Я копию себе сделаю, а эту бери. Для стратегических целей. Кузя бережно, двумя руками, убрал фотографию во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. И улыбнулся. Впервые за этот долгий и холодный день стало тепло как в мае.

---

Дни шли неспешно, размеренно, как вода в старой, добротной реке. Первое время было непривычно до дрожи, тяжело до зубного скрежета. Новые потребности человеческого тела. Эти вечные «хочу, есть», «хочу спать», «замёрз», «жарко», раздражали своей навязчивостью. А пределы! Раньше он мог не спать сутками, мог бежать без остановки, мог запомнить страницу текста с одного взгляда. Теперь же тело требовало отдыха, еды, тепла, и Кузя злился на эту беспомощность, как злятся на непослушный инструмент. Но было и то, что начинало нравиться. Ощущения. Они переполняли разум и наполняли тело от макушки до кончиков пальцев ног. Когда он смотрел за работой Вазилиса Аркадьевича, который в один из дней подробно, с увлечением настоящего изобретателя, показывал ему новые чертежи машин, Кузя испытывал такой восторг, что едва не подпрыгивал на месте. Детали, шестерёнки, сложные механизмы, всё это вдруг оказалось невероятно интересным, живым, захватывающим. Или когда он уединился в библиотеке и нашёл растрёпанную книгу с яркой обложкой — историю о ведьме и её верном спутнике, чёрном коте по имени Черныш. В тот день Кузя так погрузился в злоключения девушки, что не заметил, как день сменился ночью, а первая книга была дочитана до последней страницы. Он сидел в темноте, при свете одной только настольной лампы, и смотрел на обложку с чувством лёгкой потери, будто расстался с хорошим другом. Благо на полках теснились ещё штук пять — продолжение, понял он по одинаковым корешкам. И сердце его наполнилось таким предвкушением, что он чуть не затанцевал прямо посреди библиотеки. Неужели может быть ещё интереснее? Ещё больше того, что можно почувствовать? Как ни странно, но он начал привыкать. Конечно, это не значило, что спотыкаться о косяки или биться бедным мизинцем он перестал — нет, куда там. Просто привык. Воспринимал теперь как данность: человеческое тело несовершенно, оно падает, ушибается, мёрзнет и хочет есть. Но ещё оно умеет чувствовать так, как дивы не умеют никогда. Привык он и к тому, что спокойно брал в руки серебряные ножи или украшения. В первые дни он всё ещё вздрагивал, ожидая жжения, но жжения не было. Серебро оставалось просто металлом — холодным, блестящим, безопасным. Привык и к перепадам настроения. Любава в такие моменты становилась его главным спасательным кругом: успокаивала, подбадривала, отвлекала разговорами или делами. Кузя понимал — это просто надо пережить. И учился контролировать эмоции с помощью глубоких вдохов. Не хотелось, чтобы Гермес Аркадьевич вернулся и увидел его таким — разбитым, злым, плачущим без причины. Ну, уж нет! Такого точно не будет! Сегодня в поместье наведалась бабушка Вазилиса и Гермеса. Кузя столкнулся с ней в коридоре и замер. Пожилая женщина смерила его строгим, изучающим взглядом с головы до ног. Он был в своей излюбленной яркой рубашке, оранжевой, в мелкий цветочек, и свободных штанах, которые Любава называла «бананы». Галине Авериной этот наряд, судя по прищуру, категорически не понравился. — Что ж, — коротко сказала она, и в голосе её не было ни злости, ни осуждения, только констатация факта. — Дети нынче странные. Ответа она не ждала и направилась в восточное крыло. Кузя стоял в коридоре и ошарашенно моргал. Это что сейчас было? Его оценили? Осудили? Приняли к сведению? — Молодой человек, чего стоите как столб? — донёсся уже из-за поворота приказной тон старушки. — Идём. Кузя поспешил за ней. Он молчал. Он вообще не знал, как взаимодействовать с этой молчаливой, немногословной дамой. Особенно когда она искоса бросала на него быстрые, цепкие взгляды. Не понравилась одежда? Ну и чёрт с ней! Ему нравится, а это важнее чужого мнения. Вообще он теперь свободный человек и анархист! И ничего переделывать в себе не собирается! Он гордо вскинул голову и поравнялся с ней. — Что ты умеешь? — неожиданно спросила Галина. — В каком смысле? — опешил Кузя. — В прямом. Читать? Писать? — А я и то, и другое умею! — Кузя даже приосанился. — Да я на волнах катался! И дрался с такими противниками, что ух! — Он довольно улыбнулся, ожидая если не восхищения, то хотя бы интереса. Галина Аверина чуть усмехнулась едва заметно, одними уголками губ. И открыла дверь в небольшую комнату, приглашая его войти. Кузя шагнул внутрь и огляделся. Не так просторно, как библиотека, но уютно. И строго. Тёмный тяжёлый стол, пара стульев с высокими спинками, книжный стеллаж до самого потолка. Окно с зелёными занавесками выходило на подъездную дорожку к поместью. В камине тихо потрескивали дрова. — Вы тут... — начал Кузя. — Не совсем, — перебила Галина, опускаясь в кресло у камина. — Иногда провожу время наедине с собой. Раньше это была старая кладовая. А после я попросила внука переделать под личный кабинет. Она указала ему на стул напротив. Кузя послушно сел. — А зачем вы меня позвали? — неловко спросил Кузя, присаживаясь на краешек стула. Чего вдруг этой строгой старушке от него нужно? Он и так знал, что какое-то время у Гермеса и Галины были не самые лучшие отношения. А вот про её характер запомнил хорошо. Она была строгая. Возможно, даже очень. — Хотела посмотреть на тебя вживую, — Галина ответила просто, будто это было самым естественным делом на свете. — Вот и приехала. Да и правнуков повидать хотелось. Она отвернулась, собственноручно разливая чай по кружкам без помощи Анонимуса, без лишнего шума. Просто и деловито. — Эм... спасибо... — Кузя принял чашку, грея о неё ладони. — Ты хотел бы тут остаться? Вопрос прозвучал прямо, в лоб, без обиняков. Кузя замер. Остаться? За пару дней он уже понял, что выгонять его никто не собирается. Расслабился, втянулся, начал наслаждаться временем в поместье. Тут было столько всего, чем можно занять голову и руки: библиотека, мастерская Вазилиса Аркадьевича, тёплая кухня, где Анонимус иногда разрешал мешать тесто... Даже просто сидеть у окна и смотреть на снег было почему-то приятно. — Да, — ответил он твёрдо. — Хочу. — Тогда учись. Кузя моргнул. — Что? — Глупых в нашей семье не может быть. — Галина поставила чашку на блюдце и кивнула в сторону тяжёлого стола. — Учение — свет. А неучение — тьма. Так что... Кузя проследил за её взглядом и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. На столе возвышалась стопка книг. Тяжёлых. Толстых. Пугающих. Математика, русский язык, классическая литература, несколько энциклопедий на разные темы, от истории человечества до видов животных и растений. Рядом аккуратной стопкой лежали тетради, простые и синие ручки, карандаши. — Бери и читай, — продолжила Галина спокойно, будто речь шла о том, чтобы сходить за хлебом. — Я потом поспрашиваю тебя. Кузя смотрел на это книжное нашествие и чувствовал, как челюсть медленно, но верно отвисает. Сколько всего ему нужно прочесть? Запомнить? И тем более ответить без ошибок? Той самой, дивьей памяти у него больше нет. Он теперь не мог пролистать страницу и впитать текст глазами. Всё приходилось читать по-человечески медленно, вдумчиво, иногда перечитывая по два раза. — Но... зачем? — вырвалось у него. Галина округлила глаза и посмотрела на него с таким искренним удивлением, будто он спросил, зачем дышать. — Милок, ты же не хочешь дурачком быть? — Она даже бровью не повела. — Вот сиди и учись. Хоть в библиотеке, хоть в комнате, хоть где. — Зачем учиться? — Кузя беспечно пожал плечами, стараясь сохранить остатки достоинства. — Я и так много знаю. Галина посмотрела на него ещё более удивлённо. Но вслух ничего не сказала. Только вздохнула тяжело, по-стариковски, со значением. — Не спорь. Бери и ступай. Я не буду торопить, но постарайся не лениться. Вникай в прочитанное. Особенно в произведения. Я потом потребую подробный пересказ. Устно. У Кузя окончательно отвисла челюсть. Прощай, бездельничьи деньки, к которым он уже начал привыкать. Здравствуй, учёба. Вот сейчас он реально прочувствовал то, что, наверное, чувствовали дети Виктора, когда не хотели делать уроки, а мечтали гонять в снежки или валяться на диване. Спорить смысла не было. Он уже понял: с этой женщиной спорить бесполезно. — Хорошо, — буркнул Кузя, поднимаясь. Он подошёл к столу, взял стопку книг, тяжёлую, зараза такую, и покосился на неё с тихой ненавистью. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Вазилис Аркадьевич. — Кузя? — удивился он. — А ты тут что делаешь? — Вот... — Кузя икнул под весом учебников. — Зашёл за... книгами. — За книгами? — Вазилис перевёл взгляд с него на бабушку и обратно. — Какими? — Прекрасными, — буркнул Кузя ещё недовольнее. И добавил тише, почти про себя: — Прекрасными книжками. Он покачнулся, удерживая равновесие, и медленно, с чувством глубочайшей несправедливости бытия, поплёлся к двери. Под взглядами двух поколений Авериных он скрылся в коридоре, и только тяжёлые шаги ещё какое-то время доносились из-за двери. — Бабушка, — Вазилис обернулся к Галине, — что ты задумала? — Что опять я? — Галина пожала плечами и отвернулась, делая вид, что рассматривает узор на занавесках. — Ничего я не задумала. Просто хотела помочь внуку с его... дитем. Мальчик должен учиться, а не бездельно шататься из угла в угол. Она чуть заметно закатила глаза, но сдержалась. На губах её мелькнула едва уловимая улыбка, хитрая, почти довольная. Она приехала, как только узнала все подробности от Вазилиса. И решила незамедлительно сделать так, чтобы Кузя стал лучше. А в её понимании «лучше» значило, конечно же, учёбу. Куда без неё. И её ни капли не смущало прошлое мальчика, напротив, она постаралась привезти самые новые, самые чистые учебники и тетради. С намёком на то, что теперь у него есть не только крыша над головой, но и будущее. Которое, между прочим, никто не отменял.

---

Гермес за эти несколько дней после отъезда из поместья застрял на работе. То одно, то второе, то третье — бумаги, подписи, созвоны, согласования, решение десятка вопросов, которые без него никак не хотели решаться. Голова гудела так, будто по ней хорошенько ударили. Он потёр виски, вздохнул и посмотрел в окно. К вечеру стало спокойнее. Солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в глубокие оранжево-багровые тона, и на фоне этой яркой картины медленно, крупными хлопьями опускался снег. Вид из окна был хорош. Даже очень. Мысли всё равно возвращались к Кузе. Как он там? Освоился ли во временном жилище? Не скучает? Не боится? Привыкает к новому телу, новым ощущениям, новой жизни? Аверин поймал себя на том, что улыбается, представляя, как Кузя сейчас, наверное, носится по поместью. Или проводит время с Любавой. Или помогает Вазилису в мастерской. Временным это пребывание было только потому, что парня ждал дом. Его комната. Его вещи. И пара новых обновок, которые Аверин успел прикупить, как только приехал. Маргарита уже сердилась, что Кузи долго нет, но он заверил: парень просто отдыхает с дядей в поместье. Врать не пришлось — так оно и было. — Гермес Аркадьевич, — голос Владимира выдернул из размышлений, — к вам пришёл Виктор. Див стоял в дверях, безупречный, как всегда. Аверин за последние дни успел обсудить с ним всё, что касалось Кузи. Владимир признался тогда, что этот случай заставил его о многом задуматься. О чём именно не уточнил, и Гермес не стал расспрашивать. Всему своё время. — Впусти его. Виктор ввалился в кабинет с таким видом, будто только что разгрузил вагон угля. Рухнул в кресло напротив и уставился на Гермеса уставшими, но всё ещё живыми глазами. — Тяжёлый день? — усмехнулся Аверин. — Чаю? — А есть чего покрепче? — Виктор сложил руки в молитвенном жесте, и глаза его приобрели выражение голодной собаки. — Ну... что-то найдётся. Коньяк. Владимир, стоявший у двери, неодобрительно покосился на хозяина. По времени рабочий день уже кончился, выпить было можно. Но это не значило, что див одобрял. Он теперь взял на себя ответственность следить, чтобы Аверин не пил. Кузя за этим следил всегда, и очень злился, когда хозяин позволял себе лишнее. Даже чуть-чуть. — Ох, спасибо, — выдохнул Виктор, принимая стакан. Сделал глоток, другой и расслабленно откинулся в кресле, прикрыв глаза. Проблемы на время отпустили. — Что случилось такого, что тебя так вымотало? — спросил Гермес, рассматривая друга. — Не припомню тебя таким... уставшим. Настолько уставшим. — Дома бардак, — Виктор вздохнул и покачал головой. — С супругой поссорился. Мальчишки буянят так, будто у них внутри механизм, который никак не остановить. Ох... — Подростки, — понимающе кивнул Гермес. Он теперь знал, что это такое. Не просто чужие подростки, которые раздражают родителей, а ты только наблюдаешь со стороны. А свои. Свой собственный ребёнок, у которого будто в голове что-то щёлкнуло и понеслось. Судя по вестям из поместья, энергии у Кузи хоть отбавляй. То читает, то помогает, то гуляет, то спорит, то снова читает. Перепады настроения, будь здоров. Хорошо, Любава рядом. Святая племянница. И Вазилис, который в каждом созвоне называл Кузю не иначе как «племяш» и говорил, что ему в радость вся эта возня. Гермес тогда посмеялся, но на душе стало тепло. — Вот, — Виктор выложил на стол внушительную папку. — Принёс тебе всё. И поверь, это было непросто! Знаешь, как тяжело достать документы и договориться со всеми? А потом сделать так, чтобы они выглядели как оригинальные? Гермес взял папку, открыл. — Там всё, — комментировал Виктор, показывая пальцем. — Паспорт. Свидетельство о рождении. Медицинскую книжку завели. Подписали пару болячек, походы к врачам... ну, чтоб наверняка. — Ого, — только и сказал Аверин, листая страницы. Они выглядели... настоящими. Будто существовали всегда. Бумага чуть пожелтевшая, уголки слегка помяты, печати, ровно такие, какие надо. Даже фото Кузи аккуратное, серьёзное, в рамке. — Выглядят, будто взаправду настоящие. — А они и есть настоящие, — усмехнулся Виктор. — Вон, даже помял специально, чтоб старыми казались. Бумагу старую использовал. Печати оригинальные, по знакомству достал. Короче, должен ты мне минимум застолье в ресторане! — Тут попахивает парочкой таких застолий, — рассмеялся Гермес и с довольным вздохом закрыл папку, убрал в портфель. — Спасибо тебе. Я бы без тебя не знал, что делать. — Скажешь тоже! — отмахнулся Виктор, снова прикладываясь к коньяку и довольно жмурясь. — Ты мне лучше расскажи подробнее. Как так вышло? Аверин помолчал, собираясь с мыслями. — Сейчас мы уже знаем больше. Инесса изучила всё подробнее. Мы пришли к выводу, что изначально заклинание было направлено на установление родственной связи с дивом. — Родственной связи? — Виктор поднял бровь. — Именно. — Гермес тоже отпил коньяку, чтобы смочить горло. — Его использовали пару раз, но очень давно. В деревнях, вдали от больших городов, академий и правительства. На задворках страны. — И что? — Во время обряда использовали кровь человека. Тем самым привязывали дива. Но... всё пошло не по плану. Люди не поняли сразу, что сотворили. Осознали спустя дни, когда див перестал слушаться, а после и вовсе чуть не убился, лазая по крыше. Виктор слушал, подавшись вперёд. — Это вызвало вопросы. Они начали изучать. Втайне. Мужчина, который дал кровь, вёл подробный дневник. Криво, косо, но вёл. Описывал, как див менялся, как появлялись уязвимости. Упал с крыши — сломал ногу. А раньше такого быть не могло. — И что с тем дивом случилось? — Ничего. Вылечили. Он остался. Потом лет пятнадцать записей не было, видимо, мужчина умер. А потом появились новые. Писала его дочь, уже взрослая. Она врачеванием занималась. — Ну и? — Виктор нетерпеливо наклонился, забыв про коньяк. — Див, — Гермес сделал паузу, — а точнее, уже человек, жил дальше. Взрослел, учился. Стал её верным другом и помощником. А девушка поняла: кровь была не просто способом связи. Она дала жизнь. Влила в тело дива человеческую ДНК, перестроила полностью. Вытеснила всё, что было от дива. Виктор замер. — Как она это поняла? — Исследования проводила. Кровь дива и свою сравнивала. Убей, не знаю, какими инструментами пользовалась, но факт остаётся фактом. Они были кровными братом и сестрой. В нём была отцовская кровь. Виктор несколько секунд переваривал. Потом медленно отставил стакан, помассировал виски. — Подожди, подожди... — Он поднял глаза на Гермеса. — Ты хочешь сказать... что Кузя... — Верно. — Аверин кивнул. — В нём моя кровь. Виктор аж подпрыгнул в кресле. — Да ну! — Глаза его расширились, а потом на лице расплылась широкая, довольная улыбка. — Так тебя можно поздравить с появлением наследника! Гера, ну ты чёрт! Всё можешь! Он расхохотался громко, от души. — Ни женщины, а сын есть. Магия, и только! Аверин тихо рассмеялся в ответ, отпил ещё и разлил остатки коньяка по стаканам. — За сына, — поднял тост Виктор. — За сына, — эхом отозвался Гермес. Их стаканы встретились с тихим звоном. Владимир у двери едва заметно улыбнулся. Дома Маргарита с подозрением покосилась на Аверина, пока накрывала на стол. Владимир молча помогал, всё ещё погружённый в свои мысли — это читалось в каждом его движении, в том, как он расставлял тарелки, не глядя на них, как застывал на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Взгляд женщины, казалось, просверлит в голове Гермеса дыру. Что на неё нашло сегодня? Поди, разбери. — Маргарита, вы хотите что-то сказать? — сдался он. — А вот и хочу! — Она упёрла руки в бока. — Что опять с Кузенькой? Почему он не дома? Опять, поди, недоброе случилось, а вы его прячете и ничего не говорите. Я ж к нему как к родному, а из вас слова не вытянешь! Гермес задумался на минуту, покосился на Владимира. Тот лишь пожал плечами, мол, сам решай. Надо же, даже див не знает, что тут сказать. — Прости, но ты права, — вздохнул Аверин. — Кузя сильно приболел. Я отвёз его в поместье, чтобы за ним присмотрели. Не мог же я его тут оставить, когда столько работы. История была придумана наспех, но звучала вполне правдоподобно. — Ну и ужас! — всплеснула руками Маргарита. — Как он там? — Теперь лучше. Уже гуляет, хорошо проводит время в кругу семьи. — Слава богу. — Женщина мгновенно сменила гнев на милость. — Я прям сейчас наготовлю ему его любимых пирожков! Она уже упорхнула на кухню, но оттуда ещё доносилось ворчание: — Ну что за отец? Ни сказал, ни сыну вкусного не собирается везти... Мужчины, они и в Африке мужчины. Гермес тихо рассмеялся. В своё оправдание: он уже сложил новые вещи для Кузи в его шкаф, а парочку самых удачных обновок упаковал в свою сумку. Кожанка чуть великовата, но на вырост. Несколько пар брюк. Цветастые рубашки, которые парень так любит. И один небольшой подарок, спрятанный на самом дне. Он снова глянул на Владимира, тот сидел за столом, но мыслями был где-то далеко. Гермес уже собрался заговорить, но зазвонил телефон. — Я сам, — сказал он и вышел в прихожую. — Гера! — голос брата звучал взволнованно, но не тревожно. — Ты когда вернёшься? — Планировал завтра. Что-то стряслось? — Нет, слава богу. Бабушка приехала. Гермес напрягся, но тут же расслабился. — С чего она решила навестить вас? Она теперь не так часто приезжает. — А она не к нам. — Вазилис выдержал эффектную паузу. — Она к Кузе приехала. — Что? — Кузя уже дня два читает, учит, потом гуляет, а вечером бабушке пересказывает, как на экзаменах. Представляешь? Гермес представил. Галина стоит над парнем, смотрит, как тот выводит буквы в прописях, поправляет, задаёт вопросы по прочитанным книгам и параграфам. Мысленно ставит оценки. Картина вырисовывалась на удивление отчётливо. — Что на неё нашло? — Ну... я ей рассказал про него. — Вазилис виновато кашлянул. — И она тут же примчалась. Привезла новейшие учебники. Крепко за него взялась, парнишка прочувствовал всю прелесть учёбы. — И как ему? — Гермес всё же беспокоился. — Устаёт, но усердно учит. Прямо видно, как он хочет на всё правильно ответить, чтобы бабушка одобрительно кивнула. Но я его забираю на часок-другой, чтоб отдохнул со мной в мастерской. — Ну и дела. — Гермес покачал головой. — Меня несколько дней нет, а вы там уже устроили... Хотя, — он задумался, — пусть учится. Ему деваться некуда. — И то верно. Ладно, ждём тебя завтра. Он вернулся за стол, но Владимир молчал — и молчал как-то особенно, глубоко, не проронив ни слова за всё это время. Ни по поводу произошедшего, ни даже тогда, когда Гермес договаривался о документах, по сути, нарушая закон. Аверин был благодарен ему за молчание, но оно же начинало беспокоить. — О чём думаешь? — спросил он прямо. Владимир моргнул, словно выныривая из глубины, в которой ничего не слышал. — Я думал о том заклинании. — И что надумал? — Такое явление совершенно ново. — Див говорил медленно, словно взвешивал каждое слово. — И заставляет посмотреть на всё по-новому. — Не могу не согласиться. Даже Инесса не смогла в этом разобраться. Ни она, ни Анастасия, с их-то опытом. — Гермес подвинул к себе чашку с чаем. — Что странно: обе достаточно древние дивы. — Я не об этом. — Владимир поднял на него взгляд. — Див не человек. И никогда таким не был. Не мог стать. Даже мысли не возникало, что такое возможно. Чтобы всё, что есть в нашей природе, перестроилось. Вытеснило сущность, жажду крови, заменило простыми человеческими особенностями. Но теперь... выяснилось, что это не невозможно. И неизвестно, к чему это может привести. Гермес помолчал. Опасения были у всех. Что заклинание стоит спрятать подальше, запечатать, забыть о нём. Да, это могло быть нечестно по отношению к тем, кто так же близок со своим дивом, кто отдал бы многое за такую возможность. Но с другой стороны — это могли использовать в корыстных или неэтичных целях. «Кто даст гарантии, что колдуны не начнут проводить эксперименты над детьми? — спросила Софья на недавнем собрании. Её голос звучал жёстко, без обычной дипломатичной мягкости. — Скажем... на умирающем младенце? На старике? На любимой жене? Ведь некоторые готовы отдать последние деньги в обмен на «жизнь» близких». Пример с умирающим ребёнком объяснил всё. Слабый див съест его, получит личину. А после родители смогут «оживить» того, получив живое человеческое дитя. Но по факту — это будет не их ребёнок. Просто див в облике человека. Пусть даже если этот див недавно появившийся на свет бесёнок. Отвратительный пример. А Кузя? Был ли он хорошим примером? И да, и нет. Его самые старые воспоминания стёрлись. Остались только новые, те, что он получил, уже, будучи с Авериным. Всё, что было раньше, исчезло без следа. И всегда он был как ребёнком. Может, дело было в этом? Чёрт знает. Гермес уже не хотел об этом думать. Он просто принял то, что произошло. — Ты и её величество правы, — сказал он, потирая виски. — Но с другой стороны... честно ли мы поступаем? — Пока это не будет полностью изучено, — ответил Владимир, — оглашать случай нельзя. — Я и после выяснения не дам информации просочиться хоть на страницу самой захудалой газетёнки. — Гермес усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Вы уже сделали всё? — Владимир сменил тему. — Ты и сам знаешь, что всё. — Аверин откинулся на спинку стула. Помолчал и добавил тише: — Но... что-то мне подсказывает, что я никогда не буду готов ко всему, что предстоит пройти.

---

Кузя проснулся на этот раз в более хорошем настроении, если не считать того, что до поздней ночи он читал одно из произведений зарубежного автора. Галина дала задание: описать происходящее и в конце вынести вердикт, что хотел сказать автор этим произведением. Книга была толстой, в твёрдом переплёте, но читать её было невыносимо скучно. Несколько страниц бесконечных описаний чего угодно, но только не сюжета. Диалоги между персонажами, те немногие, что встречались, вызывали зевоту, а глаза сами собой закрывались. Да откуда ему знать, что хотел сказать автор, выдав описание какого-то объекта на страниц так пять?! К середине книги он забросил это дело, так и не поняв, что вообще происходит. Кузя с удовольствием бы продолжил чтение книг про ведьму, где было много приключений и по-настоящему интересные персонажи. Но, к сожалению, с появлением Галины он так и не успевал вернуться к этим книгам, остановившись на второй. Собравшись и выйдя из комнаты, он направился в гостиную. — Кузя! Дядя приехал! — крикнула Любава с другого конца коридора. Счастью не было предела. Он тут же побежал за девушкой вниз по лестнице. Машина Гермеса как раз подъезжала к воротам, а сердце парня забилось быстрее от волнения и радости. И от того, какие вести привёз с собой Аверин. Кузя надеялся, что только хорошие, но не исключал, что могут быть и не самые приятные. Но теперь его однозначно освободят от уроков, которые занимали аж целый день. Гермес вышел из машины, достал свою сумку и, отдав её Анонимусу, вошёл в двери. Вазилис похлопал его по плечу, что-то рассказывая с довольным видом. Появилась и бабушка, молча наблюдавшая за внуками в паре метров от них. Кузя не решился шагнуть вперёд. Всё было странным. Теперь странным. Если раньше у дива был стимул идти и помогать хозяину, снять пальто, помочь с сумками и прочим, то сейчас... этого не было. На секунду он вновь почувствовал себя бесполезным и опустил взгляд. — Кузя. — Голос Гермеса прозвучал рядом, а следом на голову легла ладонь. — Отросли, что ли. — А? — Кузя посмотрел вверх. — Волосы отросли. Надо будет тебя подстричь. — Аверин потрепал его по волосам и улыбнулся. — А мне нравится, — возразил он. — Я так похож на Вурда! Он тоже носил длинные волосы в хвосте! — Вурда...? Это кто? — приподнял бровь Гермес, не поняв, о чём речь. — Ну, это герой книги про ведьму. Он сильнейший колдун, который стал легендой во всех четырёх королевствах, и... — Кузя поник. — Дальше не успел прочесть. Гермес с секунду смотрел на парня, убрав руку с его головы, а после рассмеялся. Парень зачитывался подростковым фэнтези о вымышленных мирах с магией, ведьмами, о приключениях. Это было так на него похоже. Он взглянул в разноцветные глаза напротив, и руки сами потянулись к нему, притягивая в объятия. — Ведьмы и колдуны? Может, стоило привезти тебе не новые вещи, а посох и шляпу? — А можно? — Кузя неловко прижался в ответ, наслаждаясь его голосом. Было приятно, спустя долгое время вот так постоять, хоть минутку. — Я подумаю над этим. — А что в сумке? — Он посмотрел на Анонимуса, в руках которого лежала тяжёлая и наполненная сумка. — Идём. — Гермес взял сумку у фамильяра и подтолкнул парня в сторону лестницы на второй этаж, к его комнате. Кузя молча пошёл вверх, он протянул руку к сумке, чтобы понести самому, но ему не дали. Объяснили тем, что она не такая лёгкая, как кажется. Что же там такого было, что аж еле влезло? Он с интересом поглядывал на неё, а потом и на самого Аверина. Тот казался вполне довольным, а значит, ничего плохого не случится. Как Кузя вообще мог думать так об этом человеке? Что тот его бросит или сдаст куда-нибудь? На мгновение его накрыла волна стыда за свои мысли, и он опустил голову. В комнату первым вошёл Гермес, поставил сумку на стул и кивнул Кузе, чтобы тот её открыл. — Итак, посмотришь? — Да! — Он шмыгнул к сумке, нетерпеливо открыл её и удивился, доставая вещи одну за другой. Цветастая рубашка с принтом ярко-красных цветов на чёрной ткани прямо врезалась в глаза, а брюки были именно такими, как он любил: просторными и с большими карманами. Туда можно прятать бутерброды на всякий случай. Довольно улыбаясь и прикусив кончик языка, он продолжил исследования. Ещё несколько вещей, и на дне, рядом с увесистой папкой, лежала книга. Тёмно-синяя обложка, на которой выделялся меч, окутанный дымкой. —Любава сообщила, что ты читаешь. Но название не сказала, ибо не помнила. Вот решил тебе взять что-то похожее... — Аверин вздохнул. — Правда, я не разбираюсь и, наверное, это не совсем то, что тебе нравится. Но это то, что посоветовала продавец в книжном. — Нет! Это тоже крутая! — Кузя повертел книгу и прочёл надпись на задней стороне. История была о рыцаре и дворцовых интригах в королевской семье и загадочных монстрах. — Уверен? — Да! Спасибо! — Кузя подпрыгнул и прильнул к нему, обняв так сильно, что показалось, будто у Гермеса что-то хрустнуло. — Тихо ты, иначе сломаешь. — Аверин тихо усмехнулся, и как только его отпустили, стал чуть серьёзнее. — Хочешь домой? — И да, и нет. Мне нравится тут, с Любавой и Вазилисом Аркадьевичем. С ними приятно и весело. — Даже с бабушкой? — приподнял бровь Гермес, посмеиваясь. — Ну... мне надоели эти вечные уроки. Она так придирается к каждой букве, к каждому ответу и всё время меня поправляет! Поэтому хочется домой, к Маргарите и вам. — О, так ты думаешь, что если поедешь домой, то избавишься от учебников или тетрадей? — На свой вопрос Гермес получил утвердительный кивок и покачал головой. — Нет, Кузя, нет. — В смысле? — округлил глаза парень. — Учебники поедут с тобой, и обязанность учиться тоже. Просто проверять буду я. Кузя открыл рот от шока. Значит, даже дома он не отдохнёт. Вид парня сменился с весёлого на полностью шокированный. Конечно, учиться он не особо хотел, как и все дети, точнее, бóльшая их часть. — У меня есть выбор? — Нет. — Аверин приобнял его, положив подбородок на рыжую макушку. — Ты и сам это понял от бабушки. — Ученье — свет, а неученье — тьма, — буркнул Кузя. — Верно. — Гермес отстранился, чтобы достать папку из сумки, и протянул ему в руки. Тёмно-синяя папка легла в ладони, сбоку завязанная на ниточку. Кузя вопросительно взглянул на него и получил только кивок. С лёгким волнением он развязал нить и открыл. Первая страница была небольшой, надписи, печати и его фото. Приглядевшись, он замер, а глаза округлились до размера пятирублёвых монет и поднялись на мужчину. — Что это...? — тихо, словно боясь, спросил Кузя. — Твои документы. — Гермес пожал плечами. — Без них никуда, так что тут всё, что тебе понадобится. На первом же листе красовалось свидетельство о рождении Кузьмы Гермесовича Аверина. По дате рождения ему сейчас было всего пятнадцать лет. Далее указан пол, место рождения, родильное отделение. Следом шла медицинская книжечка, в которой написано, что в детстве он переболел ветрянкой, и ещё пара упоминаний о прививках и прочем. Сердце замерло лишь от его полного нового имени. У него есть фамилия и отчество, что означало, что и отец тоже. Отец. Мысль пронеслась до боли приятная, задела самые глубины этой человеческой души и больно кольнула глаза, из которых вновь медленно покатилась слеза. Кузя закрыл папку и посмотрел в глаза напротив. — Всё хорошо? — Гермес стоял, сложив руки на груди, наблюдая за осознанием парня. — Я теперь... то есть вы... эм... — язык заплетался, как и мысли, не давая нормально сказать то, что он понял. — Не «вы», а «ты». Ты всё верно понял. Я давно говорил, что ты мне как сын, а сейчас просто стал им по факту. Вот и всё. Кузя неловко прошаркал ногами, подошёл, поджал губы и уткнулся носом в плечо, чтобы скрыть волнение и свою неловкость. Он просто не знал, что ещё сказать. Поблагодарить или обнять? Может, закричать от восторга и счастья? Что вообще делают с отцами? Как он помнил, дети Виктора с ним могли спорить, ходить на рыбалку, ужинать, ворчать и иногда ссориться. Ну и конечно, доводить мужчину до белого каления. А что делать ему? — Просто папа, — тихо сказал Гермес, понимая, что сейчас происходит в голове у Кузи. — А «батя» можно? — чуть расслабился он, вновь обнимая, но не настолько сильно. — Нет. Это, пожалуй, мы оставим в нежелательных обращениях. — Я первое время думал, что вы меня оставите. Простите... то есть... прости за это. Не хотел уходить, хотел остаться с тобой, хоть чем-нибудь помогать. Даже не думал о том, что теперь всё будет так, но... Это правда? — Самая настоящая. — Я теперь... Аверин? Прям как ты и все остальные? Как ты это сделал? — Получается, что так. Пришлось поднапрячь Виктора, чтобы он помог, и Вазилиса, чтобы пока присмотрел за тобой тут, в безопасности. Гермес рассказал обо всём, что они узнали подробнее: о заклинании, о совещании с Софьей, обо всем. И конечно, о крови, что теперь связывала их как родных по крови людей. Кузя от последнего осел на кровать, не сдерживая улыбки, что расплылась от уха до уха. Так он не радовался даже самым вкусным зефиркам или пирожкам. К нему пришло и понимание того, почему Вазилис тогда назвал его племянником, а после и сказал, что ему тоже сделают отдельный конвертик для фото. Всё встало на свои места.

---

— Кузя! Просыпайся, у тебя репетитор через час уже придёт! — крикнул с первого этажа Гермес. Дни летели на удивление быстро, как только они вернулись домой. Пришлось нанять репетитора, давнего знакомого, колдуна в отставке и хорошего друга Аверина ещё со школьной скамьи. Тот был рад заниматься с парнем, пока Гермес работал и был занят. А вот вечерами уже сам отец проверял, как домашнее задание выполнял сын. — Почему именно в семь утра?! Это несправедливо! Нормальные люди должны спать в это время! — недовольно крикнул он из своей комнаты, открыв дверь. — Добро пожаловать в этот несправедливый мир. Умывайся, завтракай и иди в гостиную. Михаил Алексеевич через час придёт. Кузя передёрнулся от негодования, но пошёл в ванную. Маргарита уже накрывала стол шикарным завтраком. — Ох, какой злой проснулся, — хихикнула женщина. — Если бы спал, вместо того чтоб читать, то выспался бы. Но нет. Комната подростка за месяц успела превратиться в библиотеку, сплошь заставленную книгами о ведьме или рыцаре. Откуда он находил продолжения, никому ясно не было. Кузя бегал по книжным на выходных, выискивая новые части, и пока шло это удачно. Аверин был рад такому увлечению, но не рад тому, что сын не отлипает от них даже по ночам, а потом не высыпается. — Мм, а как пахнет вкусно! — Кузя вплыл в гостиную, как кот, лёгкой походкой. Видимо, прохладная вода взбодрила. — Садись, я тут блинов напекла, аж целую гору. Вот чай. — суетилась Маргарита вокруг парня, который уже с довольным видом уплетал блины. Кузя прикрыл глаза, прожёвывая, и потянулся за новым, измазав в сгущёнке и клубничном варенье. Он покосился на Гермеса так, как тогда, когда хотел о чём-то попросить. — Гер... то есть пап, — запнулся он. — А можно сегодня после занятий с ребятами погулять? — Кузя ещё по привычке иногда называл его по имени. Аверин скептически посмотрел на него, обдумывая просьбу. На прошлой неделе эта троица устроила великое путешествие за город пешком, где хотела разжечь костёр, как на Масленицу. Дело закончилось вызовом управления. Благо приехал Виктор, за уши оттащил в машину сыновей и Кузю заодно, а после привёз домой. — Вообще-то ты наказан и ещё не отработал свои проступки, — строго ответил он. — Я разберу все документы на столе, уберусь дома, всё сделаю. Ну пожалуйста, пожалуйста-а-а! — взмолился Кузя, сложив ладошки вместе. — Да? Я подумаю над твоим предложением. А пока ешь. Скоро занятия, и только попробуй не сделать уроки до вечера. Аверин и представить себе не мог, каково жить с подростком, у которого шило в одном месте. Но, по правде говоря, отказать не мог. Всё-таки сердце радовалось, видя, как счастлив парень, когда занимается любимыми делами. Потому и «финансировал» все эти книги, лишь бы видеть это чаще. Гермес вернулся домой поздно. Работы накопилось столько, что приходилось задерживаться до глубокой ночи. Днём он всё же смилостивился над сыном, разрешив тому сходить с друзьями на прогулку в парк. Уличные музыканты в честь наступившей весны и почти оттаявшего снега устроили настоящий праздник с танцами. За окнами по утрам уже заливались птицы, воздух наполнился терпким, влажным запахом весны. На деревьях набухали первые почки, ещё чуть-чуть, и они раскроются, одев всю страну в нежную зелень. По вечерам людей на улицах становилось всё больше. Молодые пары гуляли по тротуарам, сидели в открывшихся кафе. Семьи с колясками и без спешили на детские площадки во дворах. А подростки откровенно ликовали: скоро весенние каникулы. Всего неделя, но всё равно праздник. На часах было уже одиннадцать, когда Аверин переступил порог. Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов на стене. Гермес прошёл на кухню, там никого, всё вымыто и разложено по местам. Но ещё пахло утренними блинами; прикрытые салфеткой, они так и стояли на столе. В гостиной его ждала картина. Кузя спал на диване, уткнувшись носом в раскрытый учебник. Рядом на полу сиротливо стояла самая большая из имеющихся чашек, недопитый чай давно остыл. Аверин улыбнулся и подошёл ближе, наклонившись к сыну. Кузя выглядел умиротворённым: спал, приоткрыв рот, и чему-то довольно улыбался во сне. Наверняка снилось что угодно, только не учёба. — Почему не в комнате? — негромко спросил Гермес, зная, что тот проснётся. — А? — сонно пробормотал Кузя, щурясь и с трудом разлепляя веки. Каждое такое пробуждение сопровождалось недовольным мычанием. — Почему на диване спишь? Время видел? Кузя приподнялся, протёр глаза, и Гермес сел рядом. — Я тебя ждал, — зевнул парень. — Хотел кое-что показать. И прогуляться. — Одиннадцать часов, поздновато для прогулок, — заметил Аверин, но в голосе не было строгости. — Ладно, показывай. Кузя мгновенно взбодрился, полез в рюкзак и извлёк пару фотографий. На них счастливая троица в парке: мальчишки обнимались, а на фоне играли музыканты и кружились танцующие люди. — Откуда у вас фотоаппарат? — Виктор сыну подарил за хорошие оценки. Вот мы и решили снимок сделать. — Кузя с гордостью продемонстрировал ещё несколько фото. Мальчишки корчили рожицы, не могли перестать смеяться, отчего некоторые кадры вышли смазанными, но от этого ещё более живыми. — Хорошие фото... а это что... — Гермес перевернул следующую и замер. Фотография была ему знакома. Очень знакома. Но не успел он и слова сказать, как её выдернули из рук. — Ай! Не надо смотреть! Это моё! — Кузя подпрыгнул на диване, пряча руки за спину. — А ну покажи! — Гермес и сам не заметил, как в голосе прорезался смех. — Откуда она у тебя?! На фото был он сам. Маленький, лет четырех, с двумя пышными бантиками на голове и до невозможности обиженным выражением лица. — Нет! Мне его дядя подарил! — Кузя высунул язык и замотал головой, прижимая сокровище к груди. — Для чего тебе это вообще? — Гермес попытался дотянуться, но Кузя изворачивался с ловкостью ужа. — Дядя дал её для... хах... шантажа! — выпалил парень, извиваясь на диване и не разжимая пальцев. — Ты отца шантажом решил взять?! — Аверин притворно нахмурился, но глаза его смеялись. — Больше не оставлю тебя с ним, раз учит такому. Кузя вскочил с дивана и отбежал на безопасное расстояние, любуясь фотографией и довольно ухмыляясь. Та самая, с бантиками. Он сохранил её, как и обещал, для себя на память. Про шантаж он на самом деле не задумывался, просто хотел оставить себе что-то тёплое, смешное и домашнее. Но раз отец сам предложил... — Ну например, — заговорщицки начал Кузя, — я могу показать её величеству. Или Виктору. — Он начал загибать пальцы. — А потом Владимиру, Маргарите, Сергею, Савелию... О, точно! Ректору Меньшову! — Хорошо, я тебя понял, — перебил Гермес, в глазах которого зажёгся азартный огонёк. Он только покачал головой, сдаваясь. — И чего же ты хочешь? — Я хочу пойти прогуляться. В парк. — Ты с друзьями не нагулялся? — Хочу с тобой. — Кузя мечтательно облизнулся. — Там открыли новую пекарню. С какими-то булочками в нежной глазури и начинкой из фруктов. Ну что? — Ты победил, — сдался Аверин. — Но только сегодня, негодяй ты эдакий. Через час они уже сидели в пекарне. И правда, местечко оказалось чудесным. Хозяйка, заметив их замешательство, пояснила, что идею подсмотрели на западе и перенесли в Империю. Внутри всё было выдержано в нежно-голубых тонах, скатерти на столах цвета слоновой кости, а стены украшали яркие картины, нарисованные явно детской рукой. Посетителей хватало даже в столь поздний час. — Как тебе? — Кузя облизнулся, размазывая глазурь по щеке. — Мне вот эта понравилась, с миндалём и кокосом, кажется. Он ткнул пальцем в недоеденную булку, такие были размером с ладонь взрослого человека, но парень умял две, не заметив, и с третьей уже с трудом справлялся. — Хорошие, — кивнул Гермес, ограничившись, горячим кофе и маленькой булочкой с корицей и маком. — Только не лопни, шантажист. — Если только от счастья, — парировал Кузя, довольно жмурясь. — И я не шантажист! На самом деле я просто хотел её себе оставить. Она... очень милая. Он похлопал по нагрудному карману, где лежало сокровище. — Эх, ладно, оставляй. Гермесу в целом было всё равно, увидят фотографию или нет. Но он решил подыграть сыну, сделав вид, что его это волнует. Пусть хранит. А он как-нибудь, когда Кузя снова накосячит, повяжет ему на рыжие волосы два бантика. Время покажет, кто кого. Он невольно улыбнулся этой мысли и перевёл взгляд в окно. За стеклом проплывали редкие прохожие, горели фонари, и пахло весной. — Летом каникулы будут, — мечтательно протянул Кузя, доедая булку. — Мы можем на рыбалку с дядей сходить? Или мне в поместье на каникулах остаться? — Летом? — Гермес повернулся к нему. — Вообще-то у меня для тебя другое предложение. Такое, от которого не откажешься. Они вышли из пекарни и медленно побрели в сторону дома. Кузя, сытый и уставший, заметно сбавил шаг, то и дело зевая в кулак. Силы закончились, и теперь он мечтал только о кровати, благо завтра выходной. — Какое? — спросил он, борясь с очередным зевком. — Я поговорил с ректором Академии. Он ждёт тебя летом для личного обучения. — Гермес поправил шапку, сползающую с рыжей макушки. — Тебя поднатаскают так, чтобы ты смог поступить не на первый, но хотя бы на третий курс. — Дядечка Меньшов? Сам? — Кузя округлил глаза. — А он не развалится? За такие слова прилетел ощутимый подзатыльник. — Понял, — поспешно поправился Кузя, потирая затылок. — Он крутой. Чтобы развалиться. — То-то же. Они прошли ещё немного в тишине. Город засыпал, лишь редкие фонари освещали пустынные улицы. Где-то вдалеке лаяла собака, да изредка проезжали запоздалые экипажи. — Пап, — вдруг тихо сказал Кузя. — М? — Спасибо. Гермес покосился на сына. Тот смотрел себе под ноги, но на губах его играла та самая довольная улыбка, от которой у Аверина каждый раз теплело внутри. — За что? — За всё, — Кузя пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — За документы. За то, что не бросил. За булки. За то, что... ну... за всё. Гермес не ответил. Только протянул руку и ещё раз взлохматил рыжие волосы, окончательно сбив шапку набок. — Идем спать, шантажист, — сказал он, но голос его звучал мягко, по-домашнему тепло. Они пошли дальше медленно, не торопясь, в тишине весенней ночи. Где-то впереди ждал дом, тёплая постель и выходной день. А ещё целая жизнь, в которой у Кузи теперь было всё: имя, семья, будущее. И папа, который будет рядом, что бы ни случилось.