Train is coming...

«На улицах Рино небезопасно. Очередная жертва — молодая девушка лет двадцати пяти — найдена возле железнодорожной станции. Власти пока ничего не могут сообщить, но полиция настоятельно рекомендует не выходить из дома ночью. Как известно, под угрозой находятся девушки и женщины старше двадцати лет. Полиция всё ещё ищет преступника.»

________________________________________ Мрак окутал улицы города. Полицейские постоянно патрулировали местность, люди, особенно женщины, избегали ночных прогулок. Напряжение и страх опустились как завеса на Рино по ночам. Наступили неспокойные времена: на улицах орудовал серийный маньяк — настоящий психопат. Каждая новая жертва вызывала отвращение и ужас. Глядя на изуродованные тела, можно было с уверенностью сказать, что преступник получал извращённое удовольствие от каждого убийства. Бедные девушки, не подозревавшие, что умрут такой мучительной смертью… Никто, ни одна живая душа, не заслуживает подобной участи. Сирены полицейских машин гудели на всю улицу, автомобили мигали ярким красным и синим светом, хоть немного разгоняя мрак, окутавший переулок. Жёлтая лента по всему периметру могла означать только одно: очередное место преступления. Очередная невинная девушка, павшая от рук психопата. На этот раз — студентка Университета Невады, скорее всего тайванька. Девушке едва исполнилось девятнадцать. Никто из полицейских не мог спокойно смотреть на зрелище, открывшееся перед ними. — Ужасает… Выпалила высокая женщина-офицер. Она прикрыла рот рукой, сдерживая рвотный рефлекс, и не решалась подойти ближе к бездыханному изуродованному телу. — Какое чудовище могло так издеваться над телом бедной девушки? Вампиры? Оборотни? Ведьмы? Я отказываюсь верить, что человек способен на такие зверства. Даже если он мужчина… Женщина тяжело вздохнула, глядя на ужасающую картину. Молодая симпатичная девушка, на вид не больше двадцати. Если не смотреть на изуродованное тело — вспоротое туловище, отсутствие одного запястья, изуродованную ногу, отсутствие лодыжек и вырез в центре груди в форме сердца, указывающий на отсутствие важнейшего органа, — можно было бы ошибочно предположить, что она просто мирно спит. Поражало отсутствие крови на бледном лице жертвы: ни одного ранения, ни следов борьбы или слёз. Голова девушки, словно фарфоровая кукла, выглядела идеально чистой, с аккуратной причёской, пугающе умиротворённой, как и её лицо. Будто жертва не мучилась и не корчилась от боли, будто не её тело изуродовали до неузнаваемости, не вспороли туловище и не вырезали сердце. Маньяк явно был профессионалом своего дела — либо в прошлом хирургом. Нетрудно было определить почерк преступника. Может, он считал это забавным, но, как великие художники и писатели, оставлял на трупах свой автограф — точнее, два символа. Они были словно гравировка, обычно вырезанная ножом или выжженная на плоти единственной оставшейся конечности. Иногда это была ладонь, иногда — лодыжка. Хотя признаков было предостаточно и без подписи. На телах всегда отсутствовали конечности, кроме одной с «автографом», и неизменной деталью оставалось отсутствие сердца. — Офицер Йонтарарак, мы не в XVIII веке. Вампиры и оборотни — жалкие мифы. Перед нами настоящий серийный убийца. Офицер Йонтарарак несколько секунд смотрела на бездыханное тело девушки, прежде чем мужчина рядом с ней договорил. Нича лишь фыркнула на заявление старшего, которому явно не понравились её последние слова о мужчинах. Нича Йонтарарак — офицер полиции. Ей было двадцать восемь лет, но она уверенно держала револьвер в руках и видела больше преступников, чем многие офицеры её участка. Уверенная и своенравная женщина, всегда ухоженная, с выразительными чертами лица. Несмотря на пол, её уважали многие старшие коллеги, хотя младшие офицеры всё ещё смотрели на женщин сквозь пальцы. — Нам повезло, что маньяк так бережно относится к лицам своих жертв. Иначе мы никогда не смогли бы опознать их и оформить протокол. Нича с разочарованием посмотрела на коллегу, бесстрастно разглядывающего тело девушки. Но он был прав: благодаря этой жуткой особенности полиция всегда могла установить личности жертв. Об этой девушке тоже быстро нашли информацию. Е Шухуа, девятнадцать лет. Переехала из Тайваня с большой мечтой стать актрисой. Не имела зависимостей: не курила, не употребляла, даже не пила. Каким образом бедная девочка оказалась в руках жестокого маньяка, для офицера оставалось загадкой. Женщина сняла шляпу, слегка опустила голову и прикрыла глаза. Она хотела отдать дань памяти девушке, которая так и не успела насладиться жизнью и слишком рано оказалась в гробу. Нича простояла так минуту; лишь звук сирен прерывал её мысли. Девятнадцать лет. Такая молодая. — Ты слишком мягкосердечна для офицера полиции. — Возможно, вы правы. Офицер надела фуражку на тёмные локоны, тихо вздохнув. Прошло уже четыре месяца с того момента, как психопат начал серию зверских убийств. Первая жертва — кореянка лет тридцати одного. Говорили, она была начинающей актрисой. Не курила, но ходили слухи, что злоупотребляла алкоголем, любила петь и танцевать, когда-то мечтала попасть на Бродвей. Но стала первой жертвой маньяка. Её нашли без сердца, без конечностей, со вспоротым туловищем, вырезанным на грудной клетке сердцем и процарапанными символами на единственной лодыжке. Ниче они напоминали буквы «hW», хотя утверждать наверняка было сложно. Это происшествие серьёзно напугало людей, да и самих полицейских тоже, если быть честными. Если Нича не ошибалась, женщину звали Ли Хери. Много времени прошло с того дня, но картина всё ещё стояла перед глазами. Зрелище было ужасающим. И чем дальше продвигался маньяк, тем изощрённее становились его «произведения». Но лица всегда оставались идеальными, почти искусственными, как у кукол, с аккуратными причёсками. — Нам стоит идти. Стоя здесь, мы ничего не сможем сделать. — Я знаю, Джексон, но этот неприятный осадок остаётся. Вроде я должна была уже привыкнуть — это шестая жертва. Но… — С каждой новой становится сложнее смотреть. Я понимаю твои чувства. Офицеры покинули место преступления, оставив его врачам и криминалистам. Они лишь оформили протокол. Это было единственное, что они могли сделать на данный момент. ________________________________________ Прошло уже несколько недель после нового трупа, но дела полиции всё ещё стоят на месте. Нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы помочь выйти на след маньяка. Нича слышит об этом по новостям, по радио, по сплетням на улицах, на работе и во всех газетах. Она не может очистить разум от образов каждой из женщин, которых они обнаружили. Нича не хочет верить, что рука человека могла подняться на такие зверские поступки, но глаза не врут. Вот трупы, вот убийства, но преступника по-прежнему нет. Отдохнуть Нича может только в одном из баров на South Virginia Street, где обычно выпивает по выходным. В последнее время она появлялась там часто — накопленный стресс и чувство ответственности давят на офицера сильнее, чем она хотела бы признать. Pop’s 99 — одно из любимых мест для пьянства Йонтарарак. Бар открыт для всех, но собираются там в основном женщины и мужчины такие же, как сама Нича. Йонтарарак не особо любила мужчин, считая их непривлекательными и слишком высокомерными, а их наклонности к женскому телу вовсе считала омерзительными. Мало кто знал, что офицер полиции может быть лесбиянкой, впрочем, Нича никогда особо и не скрывала своих предпочтений. Бармен уже знал офицера и с улыбкой поприветствовал её. — Сложная смена? — Да, есть такое. Мне, как обычно, Бэм. Мужчина кивнул и направился к алкоголю. Йонтарарак сняла фуражку и поставила её на барную стойку рядом с собой. Смена и правда выдалась сложной: патрулировать улицы на случай, если психопат появится снова. Хотя прослеживалась поочерёдность в действиях маньяка — он уходил в подполье на три-четыре недели, а затем появлялся вновь. Прошло уже две недели, и, скорее всего, он снова вышел на охоту и высматривает жертв. Была и ещё одна деталь: большая часть погибших имела азиатские корни. Нича думала, что это связано с лёгкой приманкой — туристов привлечь проще, чем местных жителей. Из раздумий её вывел бармен, поставивший перед ней её обычный Gin & Tonic. — Спасибо, Бэм. — На здоровье. Я слышал, маньяк всё ещё гуляет поблизости. Нича не особо хотела говорить об этом, но и оставлять вопрос без ответа было неправильно. Бармен аккуратно протирал стаканы, пока она пыталась сформулировать мысли. Она рассказала немного — да и больше не требовалось, все новости только и твердят об этом. — Понимаю, сложно вам, наверное. К нам стали всё реже заходить женщины. Начальство тоже отправляет сотрудниц пораньше и только группами. — Ситуация такая, я бы сама не выходила на улицу, если бы не работа. Ужасающее зрелище. — Даже представить не хочу. Мужчину позвали, и, попросив прощения, Бэм ушёл к другому клиенту. Нича, не задумываясь, посмотрела в сторону — бармен принимал заказ у симпатичной девушки. Черты лица выдавали в ней азиатку, хотя непривычно высокая переносица заставила Ничу засомневаться. Слишком элегантный профиль для такого рода бара. — Я могу вам чем-то помочь, офицер? Нича моргнула пару раз — она не заметила, как пристально смотрела на девушку. Голос незнакомки был сладким и приятным, нежным и в то же время звонким. Офицеру стало неловко от собственных мыслей. Связей с девушками у неё не было давно. — Нет, ничего. Просто непривычно встретить красивую девушку в такое время суток. — Я тоже заметила. На улицах по ночам мало людей, особенно девушек. Бэм принёс девушке Tequila Sunrise, а Нича попросила добавки. Йонтарарак понимала, что разговор с незнакомкой идёт слишком легко. Она узнала её имя — Чо Миён. Как и предполагала, азиатка. Лёгкая добыча, учитывая её ломаный английский. — Я перебралась в Рино с возлюбленной. Но, увы, мы расстались совсем недавно, недели две назад. Сейчас снимаю квартиру недалеко отсюда. Выпиваю в одиночестве. — Алкоголь лечит раны. Я понимаю. — Не спросишь, почему расстались? — Зачем? Расстались — и ладно. Не хочу ворошить неприятные воспоминания. Они пили, и офицер сама не понимала, почему ей так легко с девушкой, которую она встретила полчаса назад. Миён — интересная собеседница, хороший слушатель, да и забавных историй у неё хватало. — Тебе не страшно? Знаешь, маньяк всё ещё где-то поблизости. Подозреваю, он охотится на туристов и приезжих. — Я слышала по радио. Но на улицах так много людей — с чего ему такая, как я? — Ты красивая, Миён. Мужчин тянет к красивым женщинам. — Это такой способ подкатить ко мне? — Может, и так. Но я серьёзно. Ты очень привлекательная. Я бы на твоём месте не выходила одна в такое время. Чо искренне засмеялась, потягивая напиток. Её щёки покраснели — то ли от алкоголя, то ли от смущения. С Миён было легко говорить на любые темы. Будто её голос очаровывал любого слушателя. — А тебе? Миён вдруг задала вопрос, пока на фоне играл лёгкий джаз. Странно — минуту назад они обсуждали Моцарта и Баха. — Что? — Тебе не страшно одной? Хоть ты и офицер, но всё же женщина. — Я, может, кажусь худенькой и тощей, но довольно хорошо сложена. Я не шучу, не смотри так. У меня есть пресс! И со мной всегда мой верный друг — револьвер. Миён засмеялась, а Нича покраснела — возможно, она выпила больше обычного. Вдвоём было веселее; впервые за напряжённые месяцы Йонтарарак чувствовала себя расслабленно и хорошо в чьей-то компании. Это какая-то магия: Миён словно пленила её своими рассказами. — Я бы хотела посмотреть на это. — Это такой элегантный способ попросить раздеться? — Нет, Нича. Я просто считаю тебя привлекательной. Будь я маньяком, охотилась бы за тобой. — Ты явно выпила лишнего. Я самая обычная, ничего примечательного. Офицер не считала себя красивой. Хотя многие говорили ей об обратном, она относилась к себе спокойно — средняя, ни рыба ни мясо. Но слова Миён, такой красивой девушки, вызвали в ней приятное покалывание. — Я нечасто вижу женщин-полицейских. Ещё и заявляющих о прессе. Чо подмигнула и положила руку ей на бедро, и Нича поняла, к чему всё идёт. Как давно Миён флиртовала с ней, а она сидела и говорила о делах на участке и любимых композициях Моцарта и Баха? — Я снимаю комнату недалеко отсюда, возле станции Рино. — И ты хочешь, чтобы я проводила тебя? — Умничка. Быстро соображаешь. ________________________________________ Чо не солгала, сказав, что её квартира находилась недалеко от бара. Нича осознала это, когда её спина коснулась холодной стены в прихожей девушки. Они целовались лихорадочно, будто обе слишком долго голодали, чтобы сдерживать свои желания. Нича даже не помнила, кто первым сократил дистанцию между их губами — она помнила лишь нежные, пухлые губы Миён на своих. То, как Чо сняла с неё фуражку, бросив куда-то в сторону; как умелые пальчики начали расстёгивать рубашку на пуговицах; как быстро она расправилась с ремнём на брюках. Губы Миён были повсюду — на её губах, на шее, на ушах. Отчётливый шёпот коснулся слуха, когда Чо медленно провела пальцами по рельефу её подтянутого живота. Она прикусила мочку уха офицера, вырвав из её губ стон удовольствия. Странно было осознавать, насколько женщина перед ней была опасной. Она так отличалась от милой и разговорчивой девушки, с которой Нича обсуждала Моцарта. — А ты не солгала. Пресс просто изумительный. Нича хотела съязвить, но с губ сорвался лишь очередной стон. Рука Миён уже была в её брюках, осторожно поглаживая влажную ткань трусиков. — Ты возбудилась. — Я не лгала, когда говорила, что считаю тебя красивой. — Я вижу. Мне это льстит. Чо схватила руку офицера и направила её под свою юбку, позволяя коснуться влажной ткани мж ног. — Как видишь, я тоже не соврала. — Чёрт возьми… Миён была искусна во владении своими руками. Она нежно гладила через ткань, ласкала, доводя до пика, но не позволяя сорваться окончательно. Целовала, прикусывала шею и плечи, осторожно стягивая рубашку с плеч офицера. Её губы спускались ниже — к ключицам, к груди; она уделила внимание каждой, а затем провела длинную линию языком по очертанию мышц живота. Нича смотрела, как женщина опускается на колени, постепенно прижимая её к стене. Понимая намерения кореянки, она слегка расставила ноги шире, получив в ответ тихую похвалу. Стоны становились громче, тяжёлое дыхание отдавалось эхом в пустой квартире недалеко от железной дороги, где изредка слышался гул проходящих поездов. Чо так ловко справилась с брюками офицера одними губами, что Нича невольно задумалась, является ли Миён той, за кого представилась ей часом ранее в баре. — Расслабься, я хочу заполнить твоё сердце собой. Стать твоей последней любовью. — Если ты так же хороша языком, как руками, то… боже мой… Чо провела языком длинную линию, мгновенно получив отклик. Она подняла глаза на офицера, продолжая своё занятие, а Нича инстинктивно схватилась за её волосы, прижимая к себе настойчивее. Разрядка пришла быстро — слишком быстро и резко. Миён явно была хорошо знакома с женским телом. Она чувствовала Йонтарарак лучше, чем сама Нича. Та не могла насытиться прикосновениями, её голосом, стонами, вкусом. Их тела рухнули на кровать, сначала будто борясь за превосходство, но вскоре сплелись в жарком танце, стремясь получить как можно больше ощущений. Ночь казалась Ниче бесконечной. Она теряла счёт оргазмам, доводя и Миён до предела. Всё было окутано дымкой наслаждения. Они изучали изгибы друг друга, словно стараясь запомнить каждую линию губами и языком. Офицер солгала бы, если бы не назвала эту ночь лучшей в своей жизни. На несколько часов она забыла обо всём — о преступлениях, о долге, об ответственности, о работе и о психопате, бушующем на улицах. Возможно, в эту самую минуту он расправлялся с новой жертвой. Но офицеру было всё равно — её пленил тёплый аромат тела Миён. Она, как яд, заполнила каждый уголок души Ничи, делая её своей. Нича не знала, кто заснул первым, но чувствовала руки кореянки на своей талии и её дыхание на ключицах. Постепенно мрак ночи сменился ясным днём. ________________________________________ Утром Нича проснулась одна. Несколько секунд она моргала, пытаясь понять, где находится. К её удивлению, она была в собственной постели, в своём доме. Теперь прошлая ночь казалась нереальной, а голова болела и гудела, будто она осушила весь бар. Впрочем, это было вполне возможно, учитывая, сколько денег она оставила Бэму. Йонтарарак огляделась — рядом никого. Её вещи аккуратно сложены на стуле. Странно. Нича точно помнила, что провела ночь с красивой кореянкой с невероятными способностями в постели. Но теперь она одна. Будто всё случившееся было фантазией. Однако запах роз всё ещё держался в её памяти — именно так пахла Миён. Окончательно она убедилась, что это был не сон, когда в душе обнаружила на теле несколько засосов — возле паха и на животе. Теперь офицер могла вздохнуть спокойно: она не сходила с ума, и эта ночь ей не приснилась. Но оставался вопрос — как она добралась домой? Нича точно помнила, что засыпала в объятиях Миён. Мозг отказывался воспроизводить момент возвращения в квартиру. Впрочем, это было не так важно. Гораздо важнее — её заинтересовала Миён. Не просто как девушка на одну ночь, а как личность. Они говорили в баре почти три часа, тогда как для обычных встреч ей хватало пары слов и напитков. Принимая душ и собираясь на работу, Йонтарарак невольно вспоминала прикосновения Чо. Будто в голове срабатывал какой-то рычаг каждый раз, когда она думала о Миён. Ей была интересна эта женщина, хотелось узнать о ней больше. Но у офицера не было ни номера, ни точного адреса. Лишь смутное воспоминание — квартира недалеко от станции Рино, и звуки поездов ночью. Даже по дороге на работу она искала знакомое лицо среди прохожих. — Выглядишь в хорошем настроении, Йонтарарак. Аж глаза светятся. Небось влюбилась в молодого паренька. Один из старших в штабе усмехнулся, встретившись с ней взглядом. Нича отмахнулась, бросив пиджак на своё место. — Скажете тоже, влюбилась. Просто хорошо выспалась. Возможно, она просто давно ни с кем не была близка, и эффект этой женщины подействовал мгновенно. Но в одном Нича была уверена — она хотела найти Миён. Встретиться снова. Поговорить о пустяках за вином. Или хотя бы ещё раз увидеть её лицо среди толпы. ________________________________________ Нича не видела Миён с той ночи. Прошла уже неделя, но она везде искала её взглядом в толпе. Хотя Нича была офицером, чувство ответственности не позволяло ей узнавать информацию об интересующей её женщине. Даже на работе, во время патрулей, коллеги замечали, какой она стала рассеянной и невнимательной. Её не упрекали, лишь отпускали колкие замечания. Хоть Нича и не хотела этого признавать, каждый день она заходила в бар Pop’s 99, надеясь увидеть Миён. Даже Бэм не видел её с той ночи. В груди Ничи поселился страх: а вдруг Миён попалась в руки психопата? Днями Йонтарарак не находила себе места. Казалось бы, можно было отпустить всё, но сердце не унималось. Оно сжималось при каждой мысли о Миён — её голосе, прикосновениях. В ней всё казалось волшебным. Она была ядом, заполнившим сознание офицера. Влечение — как гниль, съедает разум. Не потребовалось много времени, чтобы узнать о Миён всё через полицейские базы. Пара купонов на бесплатные пончики — и весь отдел искал информацию о некой Чо Миён. Нича узнала о ней многое, чего не знала раньше. Скрипачка. Окончила медицинское училище с грамотой, но не стала поступать в медицинский университет. Вместо этого отдала себя музыке — была второй скрипкой симфонического оркестра Reno Phil, а до этого — первой скрипкой в Корее. Миён было тридцать лет. Она любила живопись, чтение, интересовалась наукой. Нича также узнала о её возлюбленной, с которой та рассталась, как утверждала Миён, три недели назад. Сана Минатозаки — прима-балерина труппы A.V.A. Ballet. Странно. Нича помнила название этой труппы. Оттуда была одна из жертв маньяка — Пак Дживон. Танцовщица второго состава, иногда получавшая сольные партии. Курила, употребляла. Нича помнила её лицо: красивая, хрупкая, волосы собраны в балетный пучок, на голове изящное украшение, словно из постановки. Нича не хотела думать об убийце, но первой ассоциацией после имени Миён становился безумный серийник. Офицер также узнала, что Миён преподавала в Университете Невады, недавно открывшемся в Рино. Любила ходить в библиотеки, театры, музеи. Многогранная личность. Чем больше Нича читала о ней, тем сильнее образ той ночи стирался из памяти, будто заменяясь фактами из досье. Она мечтала снова встретить Миён — теперь, зная о ней больше, восстановить пробелы в своей памяти. Йонтарарак всё сильнее ощущала гнилое желание владеть этой невероятной женщиной, быть рядом, охранять её от всех опасностей мира. Гнилое чувство — влюблённость в мираж. ________________________________________ Может, это покажется эгоистичным, но лёгкое облегчение окутало офицера, когда очередное изуродованное тело обнаружили в переулке недалеко от железнодорожной станции. Как и ожидалось, прошло ровно три недели и два дня с предыдущего убийства. Почерк тот же, что и всегда — на этот раз гравировка на изящном запястье жертвы. Сердце отсутствовало, как и три конечности. Туловище вспорото, на грудной клетке вырезано сердечко. Ноги изуродованы до неузнаваемости, руки аккуратно уложены по сторонам. Лицо жертвы, как и прежде, умиротворённое: глаза закрыты, на губах лёгкая улыбка. Ни капли крови на белоснежной коже. Волосы собраны в две косы, на голове — венок из ромашек, словно нимб. Нича не могла объяснить своё состояние. Она смотрела на изуродованное тело женщины — и чувствовала облегчение. Во-первых, жертвой была не Чо Миён. Её худшие опасения не подтвердились. А во-вторых, труп принадлежал уже знакомой офицеру женщине. Бывшей возлюбленной Миён. Приме-балерине театра A.V.A. Ballet — Сане Минатозаки. — Ты выглядишь странно. Один из офицеров подал голос, привлекая внимание Йонтарарак. — Я скорблю о потере. — Не вижу я скорби в твоих глазах. Нича махнула рукой, опустив фуражку склонила голову — как обычно, в дань уважения погибшей. Но в этот раз она не чувствовала того, что ощущала при предыдущих убийствах. — Странно всё это. Умерла японка. Возможно, твоя гипотеза верна, Йонтарарак — погибают те, в ком есть азиатская кровь. — А как же девушка из Новой Зеландии? — Нужно навести справки. Возможно, мы что-то упустили. Одно было ясно: если убийца нацелен на азиаток, то и Миён, и сама Нича могут оказаться под прицелом. У этого маньяка был странный фетиш на женщин азиатской внешности. ________________________________________ Совпадение ли это или просто удача, но Нича увидела Миён в баре спустя две недели после смерти балерины — почти так же, как в тот вечер. Офицер заказала себе Gin & Tonic и попросила Бэма сделать Tequila Sunrise для красивой девушки рядом. Неудивительно, что они проговорили два часа: о музыке, о любимых композиторах Миён. Нича рассказала о своей любви к фортепиано — в школьные годы она играла всерьёз, а теперь это лишь хобби. Она притворно удивлялась, когда Миён делилась подробностями своей работы, рассказывала о студентах, любимых писателях, картинах в музее, новых постановках на бродвейских сценах. — Знаешь, с тобой так легко говорить. Будет странно, если я расскажу тебе кое о чём? Миён шептала, её щёки всё ещё были красными от алкоголя. Офицер кивнула, глядя на её красивое лицо. Такой красоты Нича раньше не встречала, хотя проводила ночи с разными женщинами. — Мою бывшую девушку убили. Нича попыталась изобразить искреннее удивление. Но актриса из неё была плохая. Она лишь неловко кивнула, погладив Миён по ноге. Чо тоже не выглядела ни грустной, ни подавленной — скорее пугающе спокойной. — Я была там. Даже подумать не могла. Сожалею. Чо кивнула и залпом допила содержимое стакана. Она посмотрела сначала на стекло, затем — в глаза офицеру. Нича не увидела в них ни намёка на сожаление или печаль. Пустота. Притягательная, затягивающая. В ней было легко потеряться. — По крайней мере, я была её последней любовью. Последней любовью. Эти слова несколько секунд крутились в голове Йонтарарак. Если Миён умрёт завтра, будет ли Сана её последней любовью? Или Нича сможет стать ею? — Ты любила её? — Кого? — Бывшую девушку. Ты ее любила? Можешь назвать её своей последней любовью? Вопрос казался простым. Но Миён задумалась. Несколько секунд она водила пальцем по краю стакана, прежде чем ответить: — Нет. Но приятно иметь её сердце. Ответ был прост. Но что-то насторожило офицера. «Иметь чьё-то сердце» — странное выражение. Возможно, Миён дословно перевела корейский оборот? Нича не знала. — Проводить тебя домой? Опасно в такое время ходить по улицам. — А тебе не страшно? Офицер Йонтарарак покачала головой. Ей не было страшно. Но мысль о том, что Миён может попасться психопату, если она оставит её одну, вызывала тревогу. — За себя я не боюсь. Но мне, признаться, страшно. Они шли медленно. Спешки не было, хотя их тела почти соприкасались. Они целовались в подворотне, потом — за углом перед железнодорожной станцией. Как и в прошлый раз, ворвались в квартиру Миён, агрессивно срывая друг с друга одежду. Лихорадочно целовались, сталкиваясь с каждой поверхностью в комнате. Нича не понимала, как работает это притяжение. Миён была как наркотик. Чем больше Нича ощущала её запах, её тело, её голос, тем сильнее увлекалась. Они провели ещё одну ночь вместе. Для Йонтарарак она была даже лучше предыдущей. Миён стала внимательнее, настойчивее. Нича хотела запомнить всё — каждый вздох, стон, изгиб, каждую привычку в постели. Одержимость. Именно так можно было назвать чувство, которое Нича испытывала к этой женщине — к её телу и к её душе. Удивительно, но Йонтарарак помнила о ней всё: от даты рождения до мелочей из жизни. — Я стану твоей последней любовью. Нича хотела, чтобы это было правдой. Она желала ответной любви Миён сильнее, чем могла признать. Хотела забрать её чувство себе, не делиться им ни с кем, сохранить навсегда. Пока у офицера было время уберечь Миён от опасности. На следующее утро Нича снова проснулась в своей кровати — одна. С ужасной головной болью. ________________________________________ Она не считала своё поведение по отношению к Миён странным. Она просто была внимательна и осторожна. Нича забирала её с занятий в университете, а также с репетиций. Бывали дни, когда её патрули совпадали с делами Миён, и они встречались в баре Pop’s 99, а затем оказывались в тёплой постели маленькой квартиры Чо. Каждый раз, засыпая в её объятиях, Нича слышала звук проходящих мимо поездов — звук, который стал ассоциироваться у неё с Миён. Запах роз, бесконечные поезда, последняя любовь. Было что-то в этой женщине, что сводило Ничу с ума. Харизмой это не назвать, но она творила магию. Миён играла с чувствами офицера так же искусно, как на струнах скрипки. — Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя. Однажды во время секса выпалила это Нича, но ответа так и не получила — лишь лёгкое бурчание со стороны Чо. Миён не была странной, хотя в ней было что-то ненормальное. Она была совершенным идеалом, но таких в природе не существует. Должен был быть подвох. И он был… но Нича была слепа, одержимая любовью. Чо иногда пропадала на день-два, а затем появлялась внезапно. Нича не придавала этому значения, веря, что Миён занималась чем-то важным — иногда музеями, иногда библиотекой, чаще всего театрами. Она хотела дать женщине иллюзию свободы, хотя сама не понимала, что попала в страшную ловушку. — Глаза у тебя сверкают. Небось молодой человек появился? Офицер качала головой при каждом новом обвинении. Миён не принадлежала ей полностью, но стала частью мира, в котором жила Нича. Она стала её центром. Каждая мысль Йонтарарак была связана с ней, как красная нитка, обматывающая всё туже и крепче. Когда новости об очередной жертве разлетелись по городу, а жёлтая лента украсила окрестности возле железнодорожной станции, в груди офицера что-то щёлкнуло. Всё тот же родной почерк, на этот раз гравюра на лодыжке. Хотя всё было одинаково, Нича чувствовала облегчение вместо горечи и печали — за молодых девушек, ушедших из жизни. Каждый раз в голове повторялась одна фраза: «Не Миён» «Не моя Миён» Жертвы, как всегда, были старше двадцати. Недавно — девушка лет двадцати пяти. Позже офицер узнала, что её звали Ким Дживу, она была актрисой театра, который очень любила Миён. Почему-то в памяти Ничи лицо жертвы казалось знакомым — словно она видела её раньше. С Миён… Не было ничего странного в том, что Нича начала вести дневник и записывать там свои наблюдения о Миён: где она гуляет, с кем видится, кто её сопровождает. Всё это было ради безопасности. Но чем больше Нича делала заметки, тем больше совпадений она обнаруживала. И это пугало. Пугало ещё больше то, что каждая дата совпадала с теми, когда пропадали и находились жертвы. Одержимость переросла во что-то большее. Нича хотела просто ослепнуть, жить дальше в неведении, залить глаза кровью и больше никогда не замечать очевидных мелочей. Но каждый кусочек складывался как пазл в единую историю — и это лишь сильнее раскрывалo её глаза. Очевидно, совпадений не бывает. ________________________________________ Странности начались ещё тогда. Девочка-студентка — Е Шухуа. Если копнуть глубже, она изучала актёрское мастерство в Университете Невады. Там же преподавала Миён. Совпадение ли это — возможно. Но очевидно одно: Миён знала эту девушку. Йонтарарак решила провести расследование самостоятельно. Полицейский ордер лишь давал больше власти над ситуацией. Некоторые очевидцы рассказали офицеру о тёплых отношениях профессора с её студентками. Так же поведали, что Шухуа для роли скрипача в постановке брала частные уроки. И случайность ли это, что училась она у Чо Миён? Нича начала осторожно составлять заметки под каждое из имён жертв. И как оказалось, каждая из них имела хоть какие-то косвенные связи с Миён: с кем-то она была знакома лично, с кем-то пересекалась. ○ Ли Хери, 31 год. С Миён были соседями по квартирам. Хери также приехала в театр по приглашению оркестра, где работала Миён. ○Розанна, 29 лет. Нича позже узнала, что её настоящее имя — Пак Чеён. Оперная певица, училась вместе с Миён в университете в Корее. Странно ли, что пригласили Миён в оркестр именно по её рекомендации? ○Ким Тэён, ещё одна жертва, 36 лет. Преподаватель игры на скрипке в Корее. Миён брала у неё уроки и была с ней довольно близка. Женщина приехала в Рино на отпуск, но попала в лапы серийного убийцы, хотя не имела никаких связей с городом. ○Ким Дживон, 28 лет, из труппы A.V.A. Ballet. Ходили слухи, что именно с ней Чо поддерживала роман за спиной Минатозаки. Хотя это были лишь слухи. ○Чон Соён, 28 лет, дирижёр оркестра, где работала Миён. ○Сон Юци, 26 лет, художница, картины которой часто появляются в музеях Рино. Нича смутно помнила её имя среди любимых современных художников Миён. ○Ким Дживу, актриса театра. Миён любила её выступления и часто посещала спектакли, иногда встречала актрису лично за кулисами. Чем дальше Нича читала, тем мрачнее становилось её лицо. Как она могла быть так слепа? Рядом с ней всё это время находился преступник, а она, закрывая глаза на странности, соглашалась с ним. По заметкам офицера, Миён некоторое время проводила время со скрипачкой-новичком. Если догадки верны, следующей жертвой должна была стать она. ________________________________________ К сожалению, интуиция никогда не подводила её. Через два дня, около станции Рино, недалеко от квартиры Миён, нашли бездыханное тело Ким Минджон, скрипачки лет двадцати пяти. Почерк тот же, та же гравюра. Теперь не было сомнений. Чо Миён. Её Миён была тем самым чудовищем. ________________________________________ Нича несколько дней не знала, как быть. Её чувства к Миён были сильнее долга. Но она не могла оставить всё как есть. Нича просто хотела убедиться в своих догадках, хотя всё уже говорило само за себя. При каждой встрече с Миён она задавала косвенные вопросы о жертвах, получая в ответ лишь неверные сведения о жизни женщин. Единственная, о ком Чо признавала, что знала, была Сана. Казалось, её даже не смущали подобные вопросы. Миён оставалась невозмутимой, улыбчивой, милой. Нича начинала сомневаться в своих гипотезах, хотя всё было очевидно и доказано. Она хотела найти улику, что-то, что окончательно развеет туман в сознании офицера. Ей нужно было обнаружить гравировку — ту самую с символами, напоминающими «hW». Позже она смогла разглядеть в них инициалы убийцы: MiYeon. Это было настолько очевидно, но одновременно и странно. Всё это время Нича была уверена, что маньяк — мужчина, психопат, извращенец, истосковавшийся по женским телам. А маньяком оказалась хрупкая женщина. Было что-то, в чём Нича была уверена: она сама скоро окажется в списке, если ничего не предпринять сейчас. Офицер не боялась смерти; она боялась унести тайну с собой в могилу. Но её одержимость мешала думать ясно. Она не хотела потерять Миён. Найти «железяку» в квартире Чо оказалось проще, чем думала Нича. Она была так слепа, что даже не заметила инициалы Миён — идентичные тем, что были выгравированы на телах жертв. Чо даже не прятала её: она лежала рядом с картиной всё это время. Нича и не догадывалась, что улика может быть на таком очевидном месте — да ещё рядом с картиной Сон Юци. Теперь у неё в руках была настоящая улика для дела маньяка. Йонтарарак не знала, правильно ли поступает, но взяла импровизированный штамп с собой, как улику… Пропажу было легко обнаружить. ________________________________________ Когда Чо позвала Ничу в их любимое место встреч на South Virginia Street, Йонтарарак напряглась: прошло больше трёх недель после смерти Ким Минджон. Означало это лишь одно — время очередной жертвы. Офицер собиралась отказаться, но пленительный голос Миён нашептал ей о возможной награде, а Нича была слаба перед ней. Всё было как всегда, ничего толком в их разговорах не изменилось. Они посидели в баре три с половиной часа, выпивая свои обычные напитки. Нича рассказывала о том, как дело с маньяком всё ещё стоит на месте, придумывая небылицы, хотя сама знала правду. Чо же рассказала о предстоящем симфоническом концерте, протянув офицеру пригласительный билет. Рядом с именем Ничи стояло маленькое сердечко. И та чувствовала, как внутри неё боролись два голоса — разум и сердце. Разум кричал сдать психопатку в полицию, арестовать её прямо сейчас, но другая часть хотела верить, что рядом с ней Чо может стать нормальной. Нича была готова забыть все ужасы, если Миён захотела бы стать обычной. Возможно, в этом и была её ошибка — верить в то, что изначально было обречено на провал. Они медленно шли по мрачным улицам Рино. Нича провожала женщину домой, решив позволить себе насладиться близостью с той, кто занимал все её мысли. Когда Чо поцеловала её, из-под ног ушла земля, разум замутнел, а желание владеть телом Чо стало главной потребностью. Их поцелуи привели их на знакомую железнодорожную станцию. — Слышишь? Поезд приближается! Выпалила Чо, прижимая тело Йонтарарак к одному из столбов на станции. Рядом с новой станцией находилась старая, где иногда поздно ночью проходили поезда, но место считалось заброшенным. Этот день был мрачнее предыдущих. Их тела скрывались во мраке ночи и тумане заброшенной станции. Чо целовала её с такой страстью, будто пыталась запомнить всё, будто это был последний раз. — Скажи мне, Нича, ты любишь меня? Вопрос был лёгким, а рассудок от алкоголя и голоса Миён — затуманен. Она была готова на всё ради этой женщины, готова перебороть свою гордость, лишь бы та оставалась с ней. Скорее всего, каждая из жертв Миён проходила через это чувство. Сложно не влюбиться в такую женщину. — Да, люблю. — Тогда почему ты забрала то, что принадлежит мне? Губы Миён прижимались к её челюсти, целовали и кусали, оставляя несколько отметин. Нича не обращала внимания на тон голоса; с каждым новым словом он становился мрачнее и серьёзнее. Страшно, что от такой манеры по телу проходили приятные мурашки возбуждения. — Ты забрала то, что принадлежало мне. Скажи, Нича, ты подозреваешь меня в чём-то? Ногти впились в кожу шеи офицера, как и зубы. Такая приятная боль. Нича чувствовала, как медленно стекает кровь с места укуса, хотя это её вовсе не беспокоило. Наоборот, Йонтарарак ощущала возбуждение сильнее, чем раньше, особенно когда язык провёлся по красному пятну. — Как давно ты знаешь? Вопрос был скорее риторическим. Как давно Нича знала? Она догадывалась об этом ещё когда нашли тело Минатозаки Саны. — Что меня выдало? Я не оставляю улик… Нича чувствовала, как рука Миён проникает в её брюки; там было так влажно, что ей стало стыдно. Чо медленно ласкала её, осторожно, но уверенно, доводя офицера до предела. — Возбудилась, даже зная, что я серийный маньяк. Ты, видимо, правда меня любишь. Нича хотела сопротивляться, но единственное, что она могла — бессвязно бормотать слова в перемешку со стонами. Странно, но Миён была права: её возбуждал факт, что Чо — убийца. От одной мысли об этом ей становилось тошно от самой себя. Та гнилая любовь опустила корни в её мозгу. Когда холодный металл провёлся по руке Ничи, та затаила дыхание. Миён всегда носила нож с собой? Как это ускользнуло из памяти офицера? — Не бойся, это совсем не больно. Знаешь, зачем мы пришли сюда? Мрачный шёпот, как эхо в голове, не позволял офицеру взять себя в руки. Перед глазами плыло всё, и она хотела избавиться от ноющего чувства внизу живота; о маньяке и крови она позаботится потом, сейчас ей нужна Миён. — Здесь то, что ищут все. Сердца, в которых так крепла любовь ко мне. Я собирала их все, хороня здесь, на маленьком земляном участке внутри станции. Каждая из них любила меня по-своему. Я навсегда останусь их последней любовью. Разве это не чудесно? Чувствовать любовь. Получать любовь. Быть любимой кем-то. Чо говорила медленно, пока кончик лезвия чертил длинный лёгкий порез по запястью. Она звучала как настоящий психопат — что, впрочем, и была. Ненормальная, одержимая мыслью о вечной любви. Хранить сердца, как обычную коллекцию марок, заполучить чью-то любовь и похоронить их, оставляя остальные органы гнить в мусорке. — Может, в их головах были другие мысли, заботы, желания, но сердца… их сердца желали меня. Они хотели найти меня. Быть любимыми мной. Ты же понимаешь это чувство… Чо медленно расстёгивала пуговицы на полицейской мантии офицера, так медленно, что Нича даже не могла заставить себя шевелиться, оттолкнуть её и сбежать. Это был не страх — нет, это было нечто другое. Будто сдвинувшись хоть на миллиметр, она разрушила бы всю структуру их встречи. Офицер чувствовала себя мерзко; каждое слово Чо было как прямой выстрел в её адрес. Каждая из девушек прошла этот путь, прежде чем оказаться под землёй. — Я ведь не делаю ничего плохого. Я просто забираю то, что изначально было моим. Оставляю свою особую метку на тех, кто принадлежит мне. Лезвие проходило по её одетым плечам, спускаясь к туловищу. Слой униформы спасал её от острого лезвия; иначе её живот был бы вспорот. Медленно лезвие поднималось вверх, останавливаясь на грудной клетке, там, где обычно Чо вырезала сердечко из плоти. Нича сглотнула ком в горле. Признаться честно, ей было страшно, но не из-за смерти. Нича не боялась умереть — она отбросила страх, когда впервые взяла в руки револьвер на службе. Она смотрела прямо в глаза Миён и боялась погрузиться целиком в её безумие. В тумане, во мраке, лицо Миён по-прежнему выглядело красиво — черезчур красиво. Даже жуткая улыбка и бездонные глаза не могли переубедить офицера. — Я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно тоже принадлежит мне. Как и вся ты. С запястья офицера всё ещё стекала красная жидкость от длинного пореза, но она не чувствовала боли, только адреналин и ноющую тягу внизу живота. — Это несправедливо — забирать жизни людей по эгоистичной прихоти. Нича говорила тихо, Миён была достаточно близко, чтобы расслышать жалкий шёпот офицера. Лезвие всё ещё скользило по груди, а лицо Миён озарила улыбка. Сумасшедшая, жуткая, от одного взгляда на неё проходили мурашки по всему телу. Следом — смешок; их носы почти соприкоснулись, расстояние между ними было минимальным. — Тогда почему ты не арестовала меня, когда нашла штамп? Почему не пришла ко мне домой с полицейскими и не увела в психушку? Почему, Нича? Правда была в том, что Йонтарарак сама не понимала, почему. Она могла это сделать. Она должна была это сделать. Неприятная боль коснулась её груди; кончик лезвия наконец прошёл барьер слоёв одежды. — Потому что ты эгоистка, как и я. Ты хотела владеть мной так же, как и я тобой. Ты смотрела на трупы и радовалась, не находя меня среди них. Любовь как яд — поселившись в твоём организме, она оскверняет каждую частичку святого и чистого. — Ты псих. — И ты ничего не сделала, чтобы остановить меня. На секунду в сознание офицера вернулось здравомыслие. Она схватила револьвер, лежавший на ремне формы. Их губы прижимались друг к другу, жадно желая владеть всем пространством, нож сильнее впился в грудную клетку офицера. Миён улыбнулась, почувствовав под подбородком холодный металл револьвера. Она была права: Нича эгоистка. И если Миён собиралась забрать её сердце, то заберёт с собой её жизнь. — Выстрелишь? — Я должна. Это моя работа. — Ты плохо её выполняешь. У тебя дрожит рука. Кореянка схватила руку офицера, которая всё ещё дрожала, сжимая револьвер. Впервые её рука дрожала. Странно, она отняла столько жизней, но отнять жизнь психопата не могла. Улыбка Миён не сходила с лица. Она направила ствол на свою грудь. — Давай, офицер. Стреляй. Или хочешь выпотрошить мои мозги? Чо без страха направляла дуло револьвера: вверх — по ключицам, горлу, по лицу, и остановилась на лбу, слегка наклонившись. Неприятная боль всё ещё колола грудь, и это не лезвие окрашивало рубашку офицера в бордовый. — Стреляй. Это не сложно. Закрой глаза и выполняй свой долг. — Чёрт с тобой. Нича хотела это сделать — нажать на курок и выбросить всё мозги психопатки. Но не могла. Пальцы отказывались, руки дрожали. Сердце колотилось так быстро, а возбуждение никуда не исчезало. — Ты не можешь сделать это. Ты слаба. Слишком мягкое сердце у офицера полиции. Чо смеётся. А Нича ничего не может сделать. Она чувствует себя ужасно, мерзко и низко. Она не может выполнить свою работу. Будь это мужчина или другая женщина, Йонтарарак выстрелила бы без сомнения. Но это не кто-то другой. Это её Миён. — Ты возбуждена. Я знаю, что в тайне, в своём подсознании, ты хочешь меня больше, чем можешь представить. — Ложь. Ты преступник. Псих. Маньяк. — И тебе это нравится. Чо опускает револьвер ниже и медленно обхватывает её губами. Сердце офицера замирает, а потом начинает биться бешено. Иногда в самых потаённых уголках сознания она представляла это: как красивая девушка берёт её револьвер в рот, целует и обходится с ним как с живым организмом. Это казалось странным, но адреналин бил ключом. Нича смотрела, как женщина перед ней целовала, лизала и играла с холодным оружием, как с игрушкой. Лишь психопат мог сделать нечто подобное, и Миён была именно такой. Кончик языка чувствовал вкус пороха и пепла от недавнего выстрела. В любой момент заряженный револьвер мог выстрелить, рука Йонтарарак дрожала. Она с изумлением наблюдала за действиями женщины. Безумие. Она и была безумцем. В её взгляде — пустота, тьма. Кровь капала на землю, но офицеру было не до этого. Когда её взгляд встретился с взглядом Миён, Нича почувствовала отвращение к своей слабости перед этой женщиной. Да, если это было её последнее воспоминание, Чо забрала его, заполнив все мысли собой. Хотя всегда была одна простая истина: — Ты права. Я эгоистка. И я хочу остаться последним твоим воспоминанием. Последней, кого ты видела перед вечным сном. Щелчок. Выстрел. Громкий и точный. Без шанса на промах. Первым упал нож, с характерным металлическим звуком. Кровь брызнула во все стороны, горло девушки было выпотрошено. Челюсть психопатки с характерным хлипким и мерзким звуком вылетела со своего места. Лицо офицера было вся в крови и кусочках плоти, но на губах играла лёгкая полуулыбка — не такая, как у Миён, на границе между облегчением, кайфом от убийства и безумием. Офицер сглотнула, опуская тело женщины в свободное падение. От красивого лица кореянки ничего не осталось, лишь гнилое нутро. Та гниль, которой она и была. ________________________________________ В ту ночь полиция нашла очередную жертву на старой железнодорожной станции Рино. Кореянка, тридцать лет, скрипачка. Всё так же, как и всегда: гравировка на запястье, отсутствие конечностей, вспоротое туловище, вырезанное сердце. Но было несколько отличий: на груди не было врезанного участка в форме сердца, там был большой глубокий вырез креста. А лицо жертвы было изуродовано до неузнаваемости: челюсти вовсе не было, горло выпотрашенно, глаза выпучены, добрая половина лица отсутствовала. Если бы не удостоверение личности в кармане, никто никогда не узнал бы, кем являлась эта женщина. Зрелище ужаснуло бы даже самого стойкого человека. Некоторых офицеров рвало только от запаха крови и гнили, исходящего от тела. А само зрелище явно было не для слабонервных. Впервые маньяк так изуродовал тело, не оставив ничего человечного в своём поступке. Если бы не гравировка, можно было бы списать всё на дело рук бешеных зверей — хотя даже для них это было бы зверством. — Мерзость… Может, Йонтарарак была права, дело явно рук нечести. — Не говори ерунды. А где Йонтарарак? Странно, она всегда первая появляется на местах преступлений. — Не знаю. Может, выпивает в любимом баре, выходные же. Новости ещё не дошли до неё. ________________________________________ Нича сбежала с места преступления сразу после того, как оставила ожог на холодном запястье Миён. Она не заметила, как сильно увлеклась растерзанием тела, которое обожала. Возможно, ей стоило рассказать всё полиции, передать дело в руки властям, но она не стала. Чо была права: Нича была эгоисткой. Она взяла сердце Миён и сбежала, оставив её в темноте, гнить среди кучи мусора на заброшенной станции. Как и говорила Миён, Нича легко нашла маленький участок земли. Через него проходили давно забытые рельсы поездов. Лопата лежала недалеко. Всю пасмурную ночь, в кромешной тьме заброшенной железнодорожной станции, в порванной, изуродованной полицейской форме, вся в крови, в гнили, с кусочками плоти, застрявшими между тканью, дрожащими от совершённого преступления, руками офицер Йонтарарак копала сырую землю. Ветер становился сильнее, хотя её и не должно было быть там. Нича опустила вырезанное сердце в землю, покрыв его ещё тёплой землёй. Пусть хотя бы сердце Миён будет рядом с теми, чьи сердца она безжалостно вырвала. Казалось бы, прекрасное завершение ужасной коллекции психопатки. Штамп с инициалами Нича тоже закопала, а страницы своего дневника с отчётами о жертвах сожгла. Невольно, сидя там на рельсах, Йонтарарак услышала шум. Сильный ветер сдул с головы фуражку. Звук казался таким знакомым. «Слышишь? Поезд приближается.» В голове всплыло воспоминание — первое, что сказала Чо, когда они зашли на станцию. Нича слышала её голос так ясно и близко. Странно, как отчётливо она слышала звук приближающегося поезда. — Странно… Теперь я отчётливо слышу звук поезда, хотя станция нерабочая. Наверное, я схожу с ума. Подул сильный ветер. Земля задрожала под ногами. Следом — яркий ослепительный свет. Не успела Нича среагировать, как всё вокруг померкло. Единственное, что она увидела перед столкновением, — бесконечный поезд и Чо Миён, которая с улыбкой шептала слова.

«Я стану твоей последней любовью.»