Лето с тобой

И прорвались твои рыданья, 

и я увидел в первый раз 

незащищенное страданье 

твоих невыдержавших глаз.

Евгений Евтушенко.

Томас Была глубокая ночь. Я проснулся весь взмокший, ночная рубашка неприятно липла к моему телу. Очередной кошмар настиг меня. Я открыл глаза и сел в кровати. Ньют рядом ровно сопел во сне. Я лег обратно, придвинувшись ближе. Луна освещала комнату. Его лицо светилось в синем свете. Хотелось его потрогать, проверить, настоящий ли он. Но я боялся, что если дотронусь, то разбужу его. Я поднес свою руку, но все же не стал его трогать. Повернулся на спину и уставился в потолок. Сон как рукой сняло. В груди стояло чувство густого, липкого напряжения. Нужно прогуляться и мне станет легче. Я медленно поднялся с постели, зажег свечу в центре переносного светильника и тихо пробрался к лестнице. Спустившись со второго этажа, я вышел на веранду. Ночной ветер бодрил. Где-то в колосках пшеницы звучно стрекотали сверчки. Время шло пугающе быстро. Казалось, только вчера мы ступили на берег гавани, а прошло уже два года. Год с тех пор, как мы с Ньютом начали жить вместе. Столько всего произошло. Я как сегодня помню тот счастливый день, когда выяснилось, что у Ньюта здесь на острове есть сестра. Я никогда не забуду выражение его лица в тот момент.  Остров понемногу разрастался. Люди сбивались в небольшие группы, строили дома, прокладывали тропинки, спорили и гавань медленно превращалась в настоящий город. Мы приняли решение поселиться чуть поодаль от остальных. Никто не возражал. Все-таки я их всех спас. По крайней мере, остальные так думали.  Всё наладилось, а потом снова зачастили кошмары. Казалось, это никогда не закончится. Я потер переносицу, прикрывая глаза. Светильник трещал свечой. Может, я вообще не имею права жить спокойно после всего этого? Почему я вообще здесь, а не они? Мысли клубились в голове. Звезды было видно очень хорошо. Как-то Минхо всучил мне книгу по астрономии, какой-то звездный атлас, и я выучил парочку созвездий. Сейчас я разглядывал звезды, стараясь их высмотреть. — Эй. — Я обернулся. В дверном проеме возник силуэт Ньюта. — Не спится? — Я кивнул на его вопрос. Наверное, он проснулся, почувствовав, что меня нет. Ньют прошагал ко мне. От одного его присутствия мысли начали затихать. И все же, лучше бы он сейчас спал. — Я выучил пару созвездий. — Поведал ему я. Ньют улыбнулся и сказал, «Ну показывай». Перед рассказом я потянулся к его руке, чтобы сплести наши пальцы. Он был ещё теплый после постели. Я сжал его руку. Осязаемый. Это был всего лишь сон.    — Смотри вверх, видишь длинный крест из звёзд? Вытянутый такой? — Я тыкал в звездное небо и следил за его взглядом, рассказывая. Ньют внимательно кивал.  — Это «Лебедь». Вот эта линяя это как позвоночник — Я провел пальцем сверху вниз. — А поперёк крылья. Он как будто летит по небу.  Ночное небо такое чарующее. Мы так малы по сравнению со звездами. Думалось мне.  Когда я начал рассказывать о «Кассиопее», которая была четвертой в моем списке, я заметил, что Ньют начал крупно дрожать.  — Тебе холодно?  — Немного, — он погрел себя руками. Вот я дурак. Я же знал, что сам он никогда в жизни не признается. Замерзнет до смерти и будет молчать до конца. — Пойдем обратно, ты весь продрог. Я распустил наши руки и ухватил его за плечо, а второй рукой быстро растер его предплечье.  Томас Ешки-матрешки. Думал я утром, проснувшись и обнаружив Ньюта с простудой. У него были темные круги под глазами, будто у панды. Усталый вид и взгляд немного потух. «Ньют, родной, да тебя будто всю ночь били», осведомил его я. Было решено, что сегодня тот соблюдает постельный режим. — Ну, ладно, сегодня моя очередь готовить завтрак. — Притворно ломался Ньют и скинул с себя одеяло, чтобы встать.   — Куда! Лежи не шевелись! Сегодня у тебя есть счастливая возможность получить завтрак в постель. — Я укрыл его обратно и устроил поудобнее. Сам лег рядом и провел пальцами по его щеке. Он смотрел на меня больными глазами и придвинулся ближе, чтобы согреться. Соблазн остаться так подольше нарастал. Ньют как всегда, будто прочитав мои мысли прохрипел: «Может, просто полежишь со мной?» Я остался. Я рассказывал ему что-то, пока его веки не сомкнулись и он не засопел. Я осторожно выбрался из постели. В груди осела тяжесть будто я сделал что-то неправильное. Я медленно спускался по лестнице и говорил себе, что это просто температура. Обычная простуда. Что через пару дней Ньют снова будет торчать в своем саду и спорить со мной из-за какой-нибудь ерунды. Но я все равно боялся. Вдруг ему станет хуже? Вдруг я не смогу найти нужные ему лекарства? Живот неприятно скрутило от нервов. Я заставил себя переключиться на что-то конкретное. Что приготовить Ньюту?  Мысль о простых, привычных вещах  немного успокоила меня. Сейчас я просто сделаю всё по дому, отнесу ему еду и снова поднимусь наверх. От этого внутри разлилось тёплое, почти глупое облегчение. Сердце чуть ускорилось, в животе появилось знакомое щекочущее чувство. Иногда мне кажется, что это всё ненастоящее. Что стоит мне отвернуться, как стены снова станут бетонными, коридоры сомкнутся и я со всех ног должен буду бежать. Я мотнул головой и спустился в погреб, где хранились продукты. Он находился в северном крыле дома и был не сильно глубоким. Я огляделся, освещая пространство свечой. Здесь лежали овощи с нашего огорода, корзинка вчерашних яиц, две головки овечьего сыра, бутылка козьего молока, банка топленого жира, крупы, мука. И недавно разделанная, ощипанная курица. Отлично. Куриный бульон подойдет.  Отыскав подходящую кастрюлю, я взял ведро и направился к колодцу. К нему вела тропинка от заднего выхода. Я распахнул дверь на всю, ветерок пробежался по мне, обдав приятной прохладой.  Когда я возвращался с ведром полным воды, дверь, прямо у меня перед носом, захлопнулась с сильным хлопком. В моей голове раздался выстрел. Где-то в груди кольнуло. «О Господи. Только не сейчас». Я нескоро поставил ведро с водой на пол, сжал и разжал кулаки. В черепной коробке стало тесно, я ощутил сильное давление изнутри. От напряжения по телу прошла резкая, неприятная искра. Воздух будто стал плотнее. Я попытался вдохнуть, но легкие отказывались принимать воздух. Сердце билось у меня в ушах. Я оперся рукой о стену, уставившись в пол. Лицо Ньюта.  «Ньют. Ньют. Ньют». Вдалбливал я себе в голову и старался ровно дышать, но организм бунтовал. Прошла целая вечность прежде чем я наконец смог глотнуть воздуха. Я проморгался, огляделся и понял, что каким-то образом уже сижу на земле. Ведро с водой стояло в метре от меня. Мир постепенно вернулся на место. Пока вода для бульона закипала, я пошел проведать животных. Этих ребят нужно было покормить и выпустить на выгул. Пахло утром, земля слегка прилипала к подошвам сапог. Пастбище окружал высокий деревянный забор.  Курятник располагался чуть левее колодца и был первым на моем пути. Оттуда доносилось громкое кудахтанье. Открыв дверцу курятника, я пожелал курицам доброго утра. Внутри пахло сеном и перьями. Одна, особенно наглая курица, попыталась клюнуть меня за палец, когда я потянулся за последним оставшимся яйцом. Я выпустил птиц в загон и они тут же разбежались. Пересчитав по привычке яйца, я сразу занес их в дом. «Эгегей!» Поприветствовал я коз и овец, подобравшись к следующему загону. Как ваши дела, ребята? Я открыл загон с козами, те сразу оживились при виде меня. Я налил им свежей воды в поилку. Вода с плеском ударилась о дерево и козы тут же принялись пить. Двое маленьких козлят подбежали ко мне. Они уткнулись носом мне в колени, один попытался пожевать мою ногу. Я присел на корточки и начал активно их гладить. Шерсть у них была мягкой. Какие все-таки милые создания. Аж до скрипа челюсти. Такие они были хорошенькие, что почти неприятно как-то становится. Они быстро потеряли ко мне интерес и через минуту оба уже выбежали через открытые ворота на пастбище, подпрыгивая на ходу. «А ваш второй хозяин приболел», сказал я овцам, наливая им воды. Овцы заблеяли. Не знаю, что это значит, пока не научился переводить.  Закончив с животными, я направился обратно к дому, лениво раскачивая пустое ведро вперед и назад. Металлическая ручка поскрипывала в моей ладони. По привычке я заглянул в сад позади дома и тут же остановился. Я опешил, поняв, что там никого нет. Обычно в это время Ньют уже копался в грядках или возился со своими растениями, полностью сосредоточенный на работе. Иногда он замечал меня и махал рукой, иногда даже не поднимал головы. Пустой сад выглядел непривычно тихим. Я воспользовался моментом и прошел чуть дальше, между клумбами. Лепестки слегка касались моих рук, пахло цветами. Ньют ухаживал за растениями с пристальным вниманием. Все было аккуратно подвязано, прополото и рассажено именно так, как он считал правильным. Мне казалось, Ньют заботится о растениях терпеливее, чем о самом себе. Я невольно задержался, разглядывая маленькие ростки и распустившиеся цветы у забора. К этому времени вода как раз закипела. Я вернулся в дом, бросил в кипящую воду курицу и снял с поверхности поднявшуюся пену. После этого я ненадолго вышел в огород проверить грядки и собрать овощи с зеленью.  Когда все было готово, я наконец смог быстро искупаться. Мы с Ньютом изобрели летний душ. Простую конструкцию, похожую на прямоугольный деревянный холодильник. Сверху стояло большое ведро с водой, выкрашенное в черный цвет, чтобы вода быстрее нагревалась на солнце. Вода была еле теплая, не успев нагреться после ночи. Вытерев волосы полотенцем, я поднялся наверх к Ньюту с подносом в руках. Войдя в комнату, Ньют вяло открыл глаза, когда я позвал его по имени. Волосы у висков были влажными от жара, а лицо выглядело бледным. Он взял тарелку с супом и поднес ложку ко рту дрожащими пальцами. Мы почти не разговаривали. Комнату заполняла сонная тишина. Было слышно только, как Ньют осторожно дует на горячий бульон и как ложка иногда тихо касается краев тарелки. Я сидел на своей половине кровати и время от времени перебирал пальцами его волосы, медленно убирая светлые пряди со лба. Ньют прикрыл глаза, едва заметно подаваясь ближе к моей руке. Когда тарелки опустели, я потянулся за подносом, собираясь отнести его вниз. Но стоило мне подняться, как Ньют молча схватил меня за рукав и сказал:  — Не уходи. Томас Ньют, чуть припадая на одну ногу шел впереди. Винтовка болталась у него за спиной. Он щеголял в белой майке и летних синих шортах, которые отлично подчеркивали его длиннющие ноги. Так что я был максимально рад своему положению. На секунду я засмотрелся на его хромую ногу. Каково это быть на волоске от смерти? Хм. Мне ли не знать? Стояла отпадная погода. Солнце приятно грело кожу, пели птички и дул теплый летний ветерок. Деревья шуршали листьями. Мы шли по местами заросшей тропинке. Здесь в лесу; недалеко от нашей фермы, было озеро. Ещё в прошлом году мы состряпали там тарзанку. Пела кукушка. Я спросил, кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?  За деревьями начала виднеться вода. Я тут же забыл о птице и бегом бросился вперед. Обогнал Ньюта с выкриком «Чур, я первый!» Он попытался меня схватить, однако ему не удалось. Не зря я был бегуном в свое время, как говорится – талант не пропьешь. Когда мои ноги начали вязнуть в теплом песке, я выбросил свою серую майку на траву и туда же кинул ножны, прицепленные к моему поясу. Я вцепился в тарзанку и, отойдя назад, разогнался. Дыхание захватило. Набрав полные легкие воздуха, я в последний раз оттолкнулся от земли.  После жаркого воздуха, озерная вода показалась почти ледяной. Меня пробрало до костей, но уже через секунду тело будто вспыхнуло изнутри от контраста. Когда я приземлился бомбочкой, разбрызгав по ощущениям пол озера, я заметил, что Ньют перенял эстафету и раскачивался на тарзанке, светя голым торсом. Я задумал пакость. Я нырнул, словно рыба, и затаился под водой, а потом резко схватил его за ногу. Ньют тут же дернулся, едва не сорвавшись с места, а когда вынырнул, я услышал испуганное и возмущенное «Ты нормальный?!». А были сомнения, что да? Вода отражала солнечные блики. Пахло свежей травой. Я притянул Ньюта за талию и впился в его губы поцелуем. Его влажное дыхание смешалось с моим. Надеюсь, этого хватит для моего раскаяния. В камышах квакали жабы. Я лежал на песке, спрятав руки за голову. Единственное неудобство в пляжном отдыхе, думалось мне, заключалось в белой коже Ньюта. Как по мне, есть в ней некая красота, но я бы сказал, что она непрактична. Пока я грелся во всю на солнышке, загорая (мне было совершенно все равно. Кажется, что я могу лежать так десять часов и просто превращусь в темнокожего) ему приходилось отсиживаться в тени, потому что, едва он посидит на солнце больше десяти минут, его кожа начинает краснеть. Помнилось в прошлом году, после пляжа, Ньют сгорел и выглядел будто варенный рак. Мне пришлось добывать алоэ в городе и обмазывать его с ног до головы.  Отогревшись, я подсел к Ньюту под дерево, а он вдруг сказал «Знаешь, а я примерно так и представлял жизнь после Глейда». «Да не звезди», ответил ему я. — Нет, серьезно. Я мечтал жить с тобой. К тому же, здесь много еды, тихо и спокойно. Шум лабиринта не мешает нам спать. Я всегда мечтал о своей ферме и в конце-то концов о личном пространстве!  — Чтобы дрочить на мальчиков с чистой совестью? — Пожалуйста, больше никогда не открывай свой рот. — Закатил глаза Ньют, его щеки вспыхнули. Я обвил свои руки вокруг его шеи и с улыбкой сказал:  — Ты мой самый любимый человек.  Без него я — мертвец, серьезно. Я бы сошел с ума.  Ньют — Ньют? — Послышалось мне откуда-то и я продрал глаза. Рваное дыхание Томаса разносилось по темной комнате. Я повернул голову на шум. Он сидел, ухватившись за свою кофту, как за спасательный жилет. Я устало провёл ладонью по лицу и сел. Мысли в моем сонном сознании двигались вязко, я скорее действовал на автомате.  — Томми, я здесь. Все хорошо. Сейчас тебе станет легче. — Мой голос звучал хрипло после сна.  Его плечи дрожали. Я не спеша потянулся к тумбе с его стороны за стаканом воды и заодно зажег спичкой стоящую там лампу и заметил, что он был бледный, ровно скатерть. Я дал ему сделать сначала один глоток, а после Томас жадно приложился и выпил весь стакан. Я сделал медленный вдох, специально шумно, чтобы он услышал. — Давай со мной.  Несколько секунд ничего не происходило, загнанное дыхание продолжалось. Я терпеливо повторил вдох ещё раз. Тибетские монахи писали, что медитации... А, в общем, сейчас не об этом. Одной рукой я накрыл руку Томаса, которую во время приступов он всегда прижимал к груди, а второй рукой я поглаживал его плечо.  — Ты дома. Ты в безопасности, Томми.  Наконец, он всё-таки сбился с этого бешеного ритма и его дыхание стало ближе к моему. Паузы между вдохами увеличились, а дыхание стало тише. Его рука на кофте уже не сжималась так крепко, скорее теребила край рубашки. Я кивнул сам себе и тихо сказал ему: — Вот, отлично, приятель. Постепенно его дыхание замедлялось.  И когда его взгляд наконец сфокусировался на мне, я крепко его обнял и начал легонько баюкать из стороны в сторону. Томас просипел мне в плечо: — Я так устал, Ньют.   — Я знаю. Мы справимся.  Томас Мы с Ньютом громоздились на кухне. Деревянные узоры красовались на кухонных тумбах. Стоило мне занять какую-либо поверхность, как на ней словно проходился ураган заметая все свободное место. Ньют стоял рядом и что-то рассказывал, активно жестикулируя. Я поглядывал на него с улыбкой. Мы хотели сделать варенье, а для этого нам нужен был сахар. Пасеку у себя на ферме мы не хотим, а ребята в городе с радостью этим занимаются. Собственно, Ньют побывал у них и теперь рассказывал о своем визите в Гавань. Я мну малину и он тоже старается, но почти каждую минуту его руки вырываются из миски. Уж очень эмоциональный рассказ. Мы собирали малину часа три. Руки у нас по локоть в ней. Пальцы очень быстро окрасились. «И в общем, Минхо…» Продолжает он и я хихикаю. Я взглянул в окошко и посмотрел на гулящих по поляне коз и овец. Ньют сказал, что он отлучится, чтобы принести сахар из кладовой. «Ага», отвечаю ему я и продолжаю мять ягоды.  Вдруг, малина залезает мне под ногти. Ощущение не из приятных. Я пытаюсь достать её другими когтями и мне удается, но часть все же остается. Улыбка медленно пропадает с моего лица, тошнота подступает к моему горлу, становится как-то дурно. На фоне я слышу голос Ньюта, но он вдруг становится приглушенным, будто меня, или его погрузили под толщу воды. На секунду мне кажется, что передо мной миска с их кровью и я по локоть в ней. Я осматриваю свои руки и вспоминаю Чака. Вдруг Ньют окликает меня. «Эй, давай, смена постов. Иди мой руки». Все заканчивается. Запах ягод резко возвращается. Я озираюсь и понимаю, что стою на кухне и в окно светит красивый закат. Оранжевое небо. Я подхожу к раковине помыть руки в ведре.  — Когда мы уже расформируем эту резиновую гвардию? — Спросил меня Ньют. Я не сразу понял, о чем он говорит. Перехватив его взгляд, я наткнулся на надетую на банку надутую резиновую перчатку, машущую мне привет. Меня внезапно прорвало на смех. То, что случилось минуту назад, показалось далеким и неважным. Ньют  Я сижу в лесу и плачу. Я не могу. Я очень устал. Земля подо мной сырая. Штаны уже наверняка испачкались, но мне все равно. В верхушках деревьев тихо посвистывал ветер. Я тру ладонями лицо и чувствую, какие они холодные. Наверное, я сижу здесь дольше, чем думал. Вспоминаю. Когда мы только съехались панические атаки Томаса будто стали хуже. Я тогда сильно переживал и думал, что это из-за меня. Что я так плохо на него влияю. Ловил себя на мысли: может, ему лучше вернуться обратно? Иногда он просыпался среди ночи так резко, будто его огрели током через дефибриллятор. Садился на кровати, хватаясь за воздух, и смотрел по сторонам, не узнавая комнату. Я тогда не понимал, что делать. Становилось страшно: «А можно ли умереть от страха?» Спустя время, я начал замечать странное: после особенно сильных эпизодов иногда проходило больше времени до следующего. Он потом дольше восстанавливался или какое-то время чувствовал себя спокойнее. В целом, эпизоды становились реже. Мне больно вспоминать о Глейде. Мне снятся кошмары, правда, редко. Я просыпаюсь среди ночи и потом долго не могу уснуть. Ворочаюсь и стерегу сон Томаса. Порой он просыпается почти сразу после меня. В общем, мы братья по несчастью. Точнее, о боже, не братья. Любовники по несчастью? О чем я думаю? Недавно я начал вести дневник. После записей мне становится легче. Иногда я перечитываю написанное и понимаю, что все не так безнадежно, как казалось. Я верю, что Томми станет лучше. Не сразу. Может, через месяцы, а может, еще позже. Но станет. Я не тороплю его и даю столько времени, сколько понадобится. Просто остаюсь рядом. Наверное, пора возвращаться. Томас знает где я, конечно, он знает. Сейчас я приду домой и он, думая, что делает это незаметно, внимательно осмотрит меня взглядом.  Томас Всем, кто когда-либо пытался навредить Ньюту, невероятно повезло, что он мягкосердечный. То, как он гашет животных с винтовки на расстоянии с милю, ошеломляет меня каждый раз. Свистит ветер. Где-то в дали шумит барабанная дробь дятла. Я бы сказал, что я больше годен в ближнем бою. Так что я стою и прикрываю тыл Ньюта, пока он целится в оленя. Мир вокруг затаил дыхание. Слышно, как жужжат букашки в траве. Слышен каждый шорох. Мне казалось, я очень громко дышу. Ньют был очень сосредоточен, я спиной это чувствовал. Я проголодался.  Вдруг в кустах раздался хруст веток. Я предостерегающе позвал Ньюта по имени, а тот слишком занятый делом сказал «Подожди». Ну какой подожди, у меня тут все нервы оголились! Между кустов мелькнула маленькая темная спина. Поросенок. И где-то рядом должна была быть мать. Сердце забилось быстрее. Все случилось так быстро. Я схватил Ньюта за руку ровно в момент когда он стрельнул. «Томас! Что ты творишь?! Я промазал!» Он раздраженно и одновременно встревожено уставился на меня. Это продлилось секунду и я без каких-либо объяснений потянул его к ближайшему дереву. «Быстрее. Залазь», сказал ему я, подставляя свои руки. Забравшись он протянул мне ладонь, к тому времени вопросов он уже не задавал. Мы уселись на большой ветке и в эту минуту на поляне показался дикий кабан с поросятами. Он бы мог и убить нас, заметь он нас раньше, чем я его, заявил я. Во-вторых, не умолкал я, заметив, что Ньют взглянул на мое оружие и посмотрел на меня будто на идиота: «Я не хотел его убивать». Его взгляд смягчился и я почувствовал себя нашкодившим ребенком. Я улыбнулся, опустив глаза и понял, о чем он думает: оленя мне ведь жалко не было. Мы продолжили смотреть, как дикий кабан передвигается по поляне. До нас доносились хрюканья. «Теперь нам снова придется искать оленя. Благо, я попал ему в ногу, он не мог далеко уйти. Я такой голодный!». Озвучил Ньют шепотом мои мысли.  Ньют Я стоял на кухне. Вода бурлила в кастрюле. Сегодня на ужин картофель с олениной. Вдруг из гостиной послышался грохот, что-то упало и разбилось. Я встрепенулся, схватил ложку которой помешивал наш предстоящий ужин и пошел проверить. Может, это животное забежавшее через окно?  Войдя в гостиную, я увидел Томаса, согнувшегося на кресле. Он вцепился в свою грудь и тяжело дышал. Рядом с ним валялись осколки. Видимо, потеряв равновесие он пытался удержаться за полку и случайно зацепил пустую вазу. Ложка звякнула о пол раньше, чем я успел это заметить. Я быстро опустился перед ним на колени. Его виски были мокрые от пота, а по щекам без остановки текли слезы. Он говорил «Они погибли из-за меня. Я… Это я их убил». Я крепче сжал его плечи. «Томми, дружище, взгляни на меня, ты в безопасности». Его взгляд метался мимо меня, будто он вообще меня не видел. Он держался за промокшую кофту и продолжал говорить задыхаясь: «Я не могу дышать. Не могу дышать». На его шее начали проступать красные пятна. Я продолжал держать его за плечи. «Посмотри на меня». Я медленно вдохнул, стараясь, чтобы он услышал. Он ухватился за мои руки и через пару секунд сам начал подстраиваться под мое дыхание. Слава богу.  Когда его дыхание выровнялось, он с громким всхлипом облегчения продолжил рыдать. Я притянул его к себе, приложив руку к его затылку. Томас уткнулся в мое плечо. «Томми, все хорошо. Я здесь. Я тебя не виню». Моя футболка пропиталась его слезами. Когда всхлипы стали тише, я отстранился и вытер влагу с его лица. Томас с сожалением сказал: «Прости». «Все в порядке. Пойдем, умоешься?».  Из кухни тянуло вареным картофелем. Ньют Под нашими ногами хрустели сухие ветки. В деревьях разливался соловей. Мы шли по лесной тропинке. Ремень винтовки впивался в плечо, словно пытался перепилить мне ключицу. Я то и делал, что поправлял его, пытаясь найти удобное положение. При каждом шаге приклад глухо бил по почкам. Господи! В руках я нес лопату, занозистая рукоять казалась раскаленной, хотя было утро. Томас, нёсся впереди, теребил в руках лямки рюкзака. Туда мы положили бутылки с водой. «Томми! Дай попить». Прохрипел ему я. Он обернулся и я с протянутой вперед рукой, подождал, пока он подойдет ко мне. Я жадно припал к бутылке с водой и напившись, протянул бутылку ему. Он был весь красный.   Спустя ещё двадцать минут, я с облегчением сказал: «Пришли». «Вот здесь прекрасное место». За час до этого у меня появилась мысль. Недавно я был в городе и взял у Сони книгу по психологии, которую она нашла на вылазке. Психиатра нам было с собаками не сыскать, так что приходилось выкручиваться так. А идея вот в чем: Там я наткнулся на описание одного ритуала. Назовем его «Могила». Наш мозг, если верить книге, не любит незавершенные вещи. Он цепляется за них, удерживает. Потери, страх, вина. Всё это продолжает крутиться внутри, если психика не может поставить точку. В психологии это называется эффектом Зейгарник: незавершенные действия мы помним гораздо лучше, чем завершённые. Когда человек делает могилу, он кладет боль в одно место. Не избавиться от неё полностью, а хотя бы дать ей форму и границы. Чтобы горе было не везде, а в конкретном месте. И психике становится легче, потому что у боли появились края. Чтобы было что хоронить, я предложил ему написать письма. Сказать всё, что он не успел. Извиниться. Попрощаться. Выплеснуть наружу всё, что годами копилось внутри. Томас согласился почти сразу. Я часто уходил гулять в лес и хорошо знал окрестности, поэтому привёл нас в место, которое всегда казалось мне умиротворяюще тихим. Здесь в разброс росли деревья, образовывая собой пустой круг в центре. Сначала мы выкопали три небольшие ямы: для Чака, Терезы и Алби. На Алби, честно говоря, настоял я. Потом ещё одну, побольше. Для всех остальных. Пот стекал по нашим лицам, одежда липла к телу. Руки быстро начали ныть от напряжения. Но никто из нас не остановился. Могилы должны были выглядеть настоящими. Как место упокоения, а не просто ямы в земле. И только закончив, мы наконец замерли, глядя на свежевырытую землю. Тишина вокруг стала оглушающей. Томас первым отвёл взгляд. Я заметил, как дрогнула его челюсть, как он быстро провёл ладонью по лицу, будто надеялся скрыть слёзы. Сам я тоже едва сдерживался. Мы оба тихо шмыгали носом, делая вид, что ничего не происходит. Небо затянуло тучами. Мы молча достали письма и опустили их в могилы. В момент, когда мы начали засыпать ямы землей, с неба начал спускаться дождь. Капли стучали по нашим спинам, смешиваясь с грязью на руках. Я поднял лицо к небу, можно было немного охладиться. Это был не ливень, а обычный летний дождь, который быстро закончился.  На обратном пути винтовки с лопатами уже не казались такими тяжелыми. Томас шел, глядя на заходящее солнце. Я очень надеялся, что теперь ему станет хотя бы немного легче. Ньют Год спустя В тот же вечер, после ритуала, мы были выжаты, как если бы вернулись после каторги. Раздевались мы на ходу, след из грязных вещей начинался от самой двери. Я собирал Томаса по частям, затаскивая в летний душ. Он готов был спать стоя. Я помню, как зашел в спальню, а Томми уже лежал на кровати прямо поверх одеяла и его грудь мерно вздымалась. Он спал крепким сном младенца до самого утра. Это был первый сон без паники за долгое время.  Но так это выглядело только со стороны. Однажды Томас признался мне, что на самом деле это не было похоже на спокойный сон. Он долго молчал, подбирая слова, а потом сказал, что внутри всё ощущалось как пустая, тяжелая темнота. Будто его тело налилось свинцом, даже пошевелиться было слишком трудно. Дальше случился откат. Панические атаки вернулись с новой силой. Иногда среди ночи Томас снова резко садился на кровати, хватая воздух, будто тонул. И каждый раз у меня внутри все холодело от мысли, что мы вернулись в самое начало. Однако теперь что-то поменялось. Паника накрывала его все так же резко, но взгляд возвращался быстрее и за мой голос он цеплялся намного охотнее. Я поймал себя на том, что больше не вскакиваю от каждого его резкого вдоха во сне. Иной раз мне самому хотелось просто лечь и ни о чем не думать. Но стоило Томасу посмотреть на меня своим потерянным взглядом, как усталость отходила куда-то на второй план. Я специально разговаривал с ним о самых обычных вещах: о козах, погоде, огороде. Лишь бы его мысли не утаскивали его обратно. Прошло около четырех месяцев. И однажды Томас уснул раньше меня, впервые за всё это время. Я лежал рядом и несколько минут просто смотрел, как спокойно поднимается и опускается его грудь.  Само собой, не обошлось без шероховатостей: временами накатывали тяжёлые дни, а вместе с ними возвращались и рецидивы. Как-то во время нашей так называемой «козлято-терапии» несколько козлят разыгрались в загоне и с грохотом опрокинули металлическое ведро. Звук вышел слишком резким. Я заметил, как Томас моментально замер: плечи напряглись, дыхание сбилось, а взгляд стал каким-то отсутствующим. Ритуал не спас Томаса. Даже после него Томас продолжал бороться с собой. Спасло лишь то, что он ежедневно, назло усталости, вытаскивал себя из бездны снова и снова. Обряд без этого был пуст. В какой-то момент я осознал, что перестал постоянно ждать, когда ему снова станет плохо. Кричали чайки. Я смотрел, как они кружат в небе. Мы стояли около океана, вода прибивалась к пляжу, омывая наши ноги. Весенний бриз вихрем раскидывал наши волосы по сторонам. Близилось лето. Томас щурился от ветра и выглядел спокойным. Я неожиданно ясно понял, что начинаю забывать, каким испуганным он был раньше.