Хрустальный шар

Люби меня так Чтоб закон нам запретил любить И пускай ветра то поднимают То спускают вниз Чтобы каждый день я просыпался И не мог забыть, что Не сможешь стать ты Чужою мне стать

By Индия — Люби меня так

      Любовь может ломать рёбра, стирать города чужими руками, придавая им силу. Вселять ужас и исцелять несовместимые с жизнью раны. Как только её не описывают: как нечто сырое или нежное, как мясо с кровью или приторный кекс. Истина у каждого своя.       Давиду индифферентны чужие доводы, пока у воплощения его любви стучит сердце, а мягкие изгибы Одри теплы.       Джаз тихо играет декорацией в вакууме комнаты, самый главный инструмент — под ладонями. Самое главное украшение жизни демона, последний пазл и самая желанная награда. Губы тянутся к бархатной коже за ухом, целуют нежно, боясь, что хрустальное счастье может рассыпаться, если сейчас надавить сильнее. Тихий смех наполняет помещение светом, переворачивая мир с ног на голову.       Одри тянется к бокалу, отпивая вино с довольной улыбкой. Юркнув, Давид просовывает собственную руку, переплетая её с её рукой, выпивая на брудершафт, после чего запечатлевает долгий поцелуй на сладких устах. Помада размазывается по лицу, съедается, когда искры их пламени подталкивают к искушению дальше.       Замок платья тихо расстёгивается на спине, ткань струится по хрупким плечам, задерживается на аппетитных бёдрах и падает на пол. Давид проводит кончиками пальцев по лопатке. Ведёт кистью к талии, задерживая дыхание, рассматривая каждую родинку, каждую идеально человеческую чёрточку и линию. Он думает о том, насколько может перевернуть, казалось бы, земное чувство всю его бессмертную натуру.       Некоторыми днями становится страшно порезаться о внезапные представления о том, что данное способно прекратиться. Оборваться подобно тонкой нитке. Надо остерегаться подобных мыслей. Только не сейчас, вот бы никогда. Быть может, ему удастся как-нибудь избежать? Эгоистично ли это? Демон не может оценить трезво, пока голову туманят духи Одри, впитавшиеся в его кожу, аромат отпечатан раскалённым клеймом на лёгких. Её голос выгравирован на сердце.       Время от времени влюблённый разум вспоминает о том, что есть вариант банально отказаться от крыльев и провести всю оставшуюся жизнь вместе с эпицентром души — с Одри. Маленькая лазейка. Нутро, исчерченное различными грехами, такое, какое присуще только демону со множеством мешающих голосов в голове.       Он готов отречься от всего, лишь бы умереть с ней в один день, как в тех придурковатых сказках о любви. Раньше Давид считал их полнейшим бредом, но теперь… Выглядит воочию, позволяет ощутить на вкус, на цвет, на запах, на тактильное осязание. Одри и есть его сердце, душа, дом. Неоспоримое всё.       Ему бы очень хотелось наплевать на обязательства, сложить навязанные ярлыки «надо» и улететь далеко-далеко с ней одной. Закрыться за миллионами литых замков, лишь бы никто никогда в жизни не достал их. В довольстве жить свою спокойную, счастливую жизнь, поедая любовь ложками на завтрак, обед и ужин. Жить и не думать о прошлом и настоящем. Поддаваться исключительно настоящему с грёзами о счастливом, прекрасном будущем, рисуя невероятнейшие развития событий, где будут только они. Влюблённые, ненормальные.       Давид целует Одри в плечо, оставляет ряд поцелуев от шеи до лопатки. Обводит ладонями изгибы до талии. Рёбра сжимаются, и на благоговейном выдохе слова вечной преданности шепчутся произвольно.       Демон аккуратно расстёгивает застёжку лифчика. Помогает снять кружево и отбрасывает вне поля зрения. Прижимается к девушке сзади. Располагает ладони на её пышной груди, с нежностью щупая.       Одри откидывает голову назад, запускает руку в его кудри, массируя затылок. Они стоят так буквально несколько минут, прежде чем она разворачивается и расстёгивает пуговицы мужской рубашки, периодически бросая тёплые взгляды в любимые глаза, сверкающие обожанием вкупе с возбуждением.       Женские уста мурлычут комплименты, снимая рубашку. Проводит руками, оглаживая ключицы. Струится ласковыми касаниями по плечам и предплечьям, переплетая свои пальцы с его. Она поддаётся ближе, влажно целует в кадык.       Хочется, чтобы близость никогда не кончалась. Жажда слиться в единое и никогда не разливаться обратно. Смешаться до основания. Стать одним целым. Давид мог бы только мечтать о том варианте, в котором у них появился бы совместный ребёнок, но… Слишком много проклятых «но». Различных правил устройства мира, людей и сверхъестественных существ.       Пальцы Одри преследуют ремень. Пряжка звенит, пока её губы осыпают шею напротив поцелуями, поднимаясь к губам, руки же бредут к груди. Целует соски, проводит по прессу. О, Шепфа.       Демон подхватывает Одри на руки, точно та ничего не весит, прижимая к стене, и её ноги обхватывают его талию. Теперь он сам распределяет напор. Целует, кусает, посасывает, гладит, шепчет. Всё происходит так, как надо, словно не существует никакой сакральной войны. Баталии об апокалипсисе — выдумка больных невежд. Никаких проблем. Абсолютная совокупность вещей за пределами комнаты не является истиной. Совместный и непревзойдённый маленький, выстроенный по кирпичику мир. Демон отчаянно желает сохранить имеемое, он будет оберегать всеми своими силами, даже если будет обесточен. Давид сотрётся в пыль, но защитит это.

***

      Но когда хрустальный шар его счастья бьётся о каменный пол, осколки вонзаются в сердце, лёгкие, глаза. Оставляют истекать кровью без надежды на просветление. О, вот она, истинная экзекуция. Демон лежит в гробу со своей Вселенной. Любимая тёплая плоть полностью ледяная. Каменная. Неживое обожаемое сердце застыло раз и навсегда, забрав его собственное с собой.       Что за странный союз… Человек и демон? Многие кричали об этом. Множество лет подобные союзы порицались. Заветы свыше писали о том, что данное извращение невозможно и наказуемо. Да, но разве ты можешь приказать своим собственным чувствам заткнуться? Повесить замок на их рты, не желая выслушивать их мнение? В большинстве своём они превозмогают над разумом, особенно в случае Давида. Он не та персона, которая будет мыслить исключительно трезвой головой, забивая на сердце, что было оживлено. Если что угодно могло бы вернуть Одри, Давид принялся бы молиться каждый день, вырывать свои крылья, исписывал кровью до последней капли любые договоры. Выучил бы от корки до корки все заповеди Шепфы, покинувшего их. Он бы сделал это, вытворил всё, лишь бы обратить время вспять и предотвратить произошедшее. Потому что без неё демон — пустая дыра, он не чувствует ничего. Не хочет ощущать. Единственное, что остаётся — лежать вместе с телом мёртвого человека. Единственного полноценного счастья своей жизни.       Если бы это не чувствовалось настолько реально, то Давид решил бы, что он спятил либо непреодолимо пьян. Полностью и беспросветно. Настолько сильная боль кажется нереальной. Будто бы его душу освежевали, оставив одни кости скорбеть под северными ветрами. Без мышц, связок, без ничего. Поток воздуха стирает даже остатки, изничтожая до молекул. Давида не существует.       Мысли замерли. Застыли, как ледяные статуи в этом поганом, бездушном месте. Где вроде бы есть другие души, но одновременно нет. Чёрная бездонная пустота. Остались только чувства. Режущие, кусающие, разрывающие плоть. Пропускающие через мясорубку. Наверное, похожие на рак.       Он бы продал весь мир с потрохами.       И одним несчитанным днём порочной петли морока каким-то «чудесным» образом молитвы услышала тьма. Позже Давид осознает, какую боль он причинил Одри своим эгоистичным поступком, тем не менее естество не могло по-другому. Демон не мог мыслить, никто из них не мог продумать будущее в тот день. Перед астрейцами стоял гроб, хранящий последний смысл существования. Если это значило изничтожить весь мир — они готовы вступить на мрачную тропу.