Боже милостивый, почему ты улыбаешься?

***

Ненависть. Слово, выжженное на подкорке сознания. Оставивший людей так давно, что даже разучился слышать их молитвы, я бродил средь одинокого «нигде» и шёл в такое же «никуда» — лишь бы не иметь ничего общего с теми, кого создал по своему же подобию. Я — Отец, разочарованный в своих детищах. Я — Отец, разочарованный в самом себе. Я столь долго находился во мраке, что вскоре сам начал становиться тьмой; шли века, и я замечал, как когда-то светлая и святая аура приобретала оттенок скорби и грязи. Бог пал. И Мир пал вместе с ним. Но мне больше не было дела до Мира: я предоставил человечеству то, что они так жаждали — Свободу. Свободен был и я… Но моя свобода меня угнетала: Бог не должен быть свободным, в этом вся истина. Бог должен принадлежать людям, а люди — ему. Что-то сломалось в мироустройстве, что-то пошло не так… Был ли я плохим Богом для них или они — недостаточно смиренными? Я не знал. Ненависть. Она врастала в меня, подобно плесени, опутывающей своей грибницей несчастные ягоды, я гнил изнутри. Сломленный Бог сломленных людей. Мои глаза разучились видеть. Я был слепым — чтобы не видеть того, что происходит на Земле. Я стал глухим — лишь бы не слышать их голосов. Я словно зверь, подбитый охотником, брёл, кровоточа, в пустоту, где меня никто не сумеет отыскать: ни люди, ни демоны, ни ангелы. Я бы исчез — растворился, будто меня никогда и не было. Зачем существовать, когда ты уже никому не нужен? Я был окружён пустотой. Я был слеп и глух. Я сам стал пустотой. И от того удивительнее было однажды внезапно услышать тихое, отчаянное «Боже милостивый, почему ты улыбаешься?» Улыбался ли я? Вовсе нет. Я даже и не помнил, каково это — улыбаться. Мне казалось, что я пробудился ото сна — все те чувства, что во мне умирали несколько веков, ожили всего за один короткий миг. Я не знал где я, я толком не помнил уже, кто я такой, но этот голос — детский, но уже опустошённый — звал меня, и я понял одно: я должен найти источник этого голоса. Всё моё сознание сосредоточилось на одном: я должен быть рядом. Я вдруг снова почувствовал себя нужным, а вместе с тем и, соответственно, живым. Ненависть. Вот, что встретил я, отыскав этого ребёнка — ему не нужен был Бог. Он презрел меня, отрёкся, отказался. Также, как я — когда-то давным-давно. Ненависть была и у меня самого — к происходящему здесь. Они — эти жалкие твари — взывали к порождениям Ада, а к ним — и вовсе не по их зову — явился сам Бог, о чём они, конечно, не могли ведать. Отвратительное зрелище заставило вспомнить меня о том, почему я бросил своих детей. Мне вдруг подумалось, что если этот ребёнок не ждёт Бога, то я могу притвориться кем-то другим — и эта тьма, которая проросла во мне, могла помочь. Демон. Я смеялся, смеялся столь громко, что все они тряслись от страха, оглядывались, пытаясь разглядеть меня, увидеть, а я был повсюду и одновременно нигде и всё смеялся, потому что мир сошёл с ума настолько, что Бог называет себя демоном, чтобы спасти ребёнка — ребёнка, который отрёкся от Бога. Всё в мире всегда взаимосвязано. Я смотрел на это тщедушное, маленькое тело за решёткой, и чувствовал — чувствовал всё. Я подумал: если я сейчас уйду, то я снова окажусь в пустоте? Я снова буду один. Никому не нужный, закопавший себя в гнев… И я решил: раз не сумел быть Богом для человечества, почему бы мне не стать демоном для этого ребёнка? Я буду принадлежать ему, а он — мне. И это будет правильно. Я сделаю его своим Миром. Мой рот растянулся в улыбке, когда он обхватил мою руку своей маленькой окровавленной ладошкой. Мне вдруг стало смешно — Боже милостивый действительно улыбнулся. Почему? Потому, что отныне — он снова жив. И он — я — только Твой. Тьма внутри меня колыхалась, желая одного — окутать мальчика собой целиком, слиться с ним в одно. Я дрожал, как одержимый, когда коснулся его кожи. Всё пронеслось в мыслях невероятно быстро: рождение, Иуда, распятие, смерть, воссоединение с Отцом в единое… Я знал одно, и это билось в голове набатом: я был распят лишь за тем, чтобы однажды встретить его. Я был Богом только для того, чтобы однажды услышать его голос. Всё, что до сих пор хоть чуть-чуть связывало меня с людьми, оборвалось, как тонкая-тонкая нить. Бог — погиб окончательно. Я — торжествовал.