Обмен.

Пыль оседала медленно Тяжело, нехотя, будто каждая серая хлопушка цеплялась за воздух, за последние лучи заката, за тишину, которая пришла на смену грохоту. А грохот был - ещё минуту назад здесь звенело, кричало, взрывалось, земля ходила ходуном от ударов, и пыль взметалась вверх яростными облаками, застилая глаза, забиваясь в горло. А теперь только она и осталась - медленно, торжественно кружащаяся в оранжевом свете, ложащаяся на разбитую землю, на тёмные пятна, на тела, которые ещё дышали, но уже почти не двигались. Джаббер стоял посреди этого заката, задрав голову к небу, и позволял пыли оседать на лицо. Он чувствовал каждую песчинку - как они касаются щёк, смешиваются с липкой кровью, забиваются в трещины разбитых губ, скрипят на зубах. Солнце прожигало веки даже сквозь зажмуренные глаза, рисовало на внутренней стороне век оранжевые пятна, пульсирующие в такт сердцу. Он хотел открыть глаза - и не мог. Каждая мышца лица саднила так, будто её драли наждаком, каждый мускул ныл, молил о покое. Веки налились свинцовой тяжестью, ресницы слиплись от запёкшейся крови, и даже попытка чуть приоткрыть глаза отдавалась пульсирующей болью где-то в глубине черепа. Он щурился, пытался отключить мозг, провалиться в темноту, где нет боли. Но боль не отпускала. Она была везде - в каждой кости, в каждом суставе, в каждой клетке, которая ещё продолжала жить. Она пульсировала, переливалась, дышала вместе с ним, и Джабберу казалось, что ещё немного - и сердце просто не выдержит этого ритма. Из носа текла кровь. Он чувствовал это по тому, как она заливала подбородок - густая, тёмная, тяжёлая. Она стекала по шее тёплыми струйками, въедалась в воротник куртки, расползалась по груди мокрыми пятнами, пропитывала ткань, делала её тяжёлой и липкой. Капли срывались с подбородка, падали на живот, на пыльную землю под ногами. Джаббер слышал, как они шлёпаются о сухую поверхность - редко, но отчётливо, будто кто-то отмерял время, оставшееся ему до того, как он упадёт. Один удар сердца - капля. Ещё один - ещё капля. Болело всё. Так, что хотелось просто лечь и не вставать. Каждая клетка тела кричала, выла, молила о пощаде. Мышцы ног дрожали мелкой противной дрожью, грозя подкоситься в любую секунду. Позвоночник, казалось, превратился в один сплошной очаг боли, пульсирующий от копчика до затылка. Руки висели плетьми, и даже просто сжать пальцы в кулак было сложно или почти невозможно. Но он стоял. Не потому что был сильным. Не потому что хотел жить. Просто потому что знал: если сядет - уже не встанет. Тело просто не даст себе второй шанс. Оно выдохнется, и тогда можно будет только лежать и ждать, пока кто-нибудь не добьёт. - Больно, - сказал он в пустоту. Слово упало в тишину и растворилось без следа. Голос прозвучал сипло, с хрипотцой, будто чужой - не его, а какого-то другого человека, который застрял у него в горле и теперь пытался выбраться. Джаббер сглотнул - в горле было сухо, солоно от крови, и каждый глоток драл глотке. Занка сидел, привалившись спиной к холодному бетону. Блок был шершавым, въедался в лопатки даже сквозь куртку, оставляя на коже мелкие царапины, но он не чувствовал этого - всё тело горело одним сплошным огнём, и холод бетона был даже приятен, как глоток воды в пустыне. Посох лежал на коленях, тяжёлый, бесполезный. Просто груз, который приходилось держать, чтобы не завалиться лицом в пыль. Он дышал, мелко, часто, экономно. Каждый вдох приходилось делать осторожно, контролируя каждое движение диафрагмы, потому что любой глубокий вдох отдавался в рёбрах режущей, раздирающей болью, от которой темнело в глазах. Внутри что-то скрежетало, щёлкало, не давая дышать полной грудью. Занка надеялся только, что это просто трещины, просто ушибы, просто боль, которая пройдёт, если дать телу время. Он скользил взглядом по своему телу, оценивая урон. Левая рука висела. Пальцы распухли так, что кожа на суставах натянулась до белого, готовая лопнуть в любой момент. Два - нет, три пальца были выгнуты под неестественными углами, и Занка даже не пытался их шевелить, потому что знал: сломаны. Под ногтями запеклась кровь - тёмная, почти чёрная, забилась в складки кожи, в мелкие трещинки на костяшках. Плечо вывихнуто - он чувствовал это по тому, как рука замерла, не слушаясь команд мозга, как при каждом неосторожном движении боль простреливала от ключицы до кончиков пальцев, заставляя закусывать губу до крови. Грудь. Куртка была тёмной от крови. Яркое, расплывшееся пятно на боку, под рёбрами - туда пришёлся самый сильный удар. Занка осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся этого места и тут же отдёрнул руку - боль была такой острой, что перед глазами на секунду вспыхнули белые искры. Пара рёбер точно сломана. Может, больше. Он не знал. Он просто надеялся, что нет внутреннего кровотечения, что лёгкие целы, что это просто трещины, которые заживут. А потом он поднял взгляд на Джаббера. Тот стоял в нескольких метрах, запрокинув голову, и слегка покачивался. Медленно, ритмично - как маятник, который вот-вот остановится. Солнце било ему в лицо, и Джаббер жмурился, но, кажется, не от света - от того, что просто не мог больше держать глаза открытыми. Веки дрожали, ресницы подрагивали, и каждый раз, когда он пытался их разомкнуть, лицо искажалось гримасой боли. Кровь всё текла. Густыми тёмными струями на пыльную землю под ногами. Она уже натекла целую лужицу - маленькую, но заметную, тёмную на серой пыли. Нога. Занка перевёл взгляд ниже - и почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Левая нога выглядела чужой. Она была неестественно вывернута - ступня смотрела куда-то в сторону, туда, куда не должна смотреть здоровая ступня. Голень уходила в колено под странным углом. И каждый раз, когда Джаббер пытался перенести на неё вес, тело прошивала судорога, мышцы сводило, и из горла вырывался сдавленный, почти беззвучный хрип - такой тихий, что его можно было принять за ветер, если бы не эта животная боль в звуке. Штанина ниже колена потемнела, пропиталась кровью насквозь, ткань прилипла к ноге, обрисовывая то, что под ней. И там, где ткань прилипла особенно плотно, Занка увидел то, от чего захотелось зажмуриться. Белое. Острое. Кость. Она прорвала кожу чуть выше щиколотки - грязно-белый осколок, влажно блестящий на закатном солнце. Края раны были рваными, тёмными, кожа вокруг уже начала наливаться синевой и багровым, расползалась отеком, который поднимался выше, выше, делая ногу похожей на раздутую, чужую конечность. Из раны медленно, лениво сочилась тёмная, почти чёрная кровь - вена, значит, задета? Или просто глубокая рана? Занка смотрел на это и не мог дышать. Не от страха - от чего-то другого, чему у него не было названия. От того, что Джаббер стоял. Стоял с этой ногой, с этой торчащей костью, с кровью, заливающей всё вокруг. Не падал. Не полз. Не выл. Просто стоял и смотрел куда-то в небо, будто там были ответы на все вопросы. - Какого хера… - выдохнул Занка. Голос прозвучал хрипло, еле слышно. Джаббер же услышал. Это было заметно по тому, как дрогнули его ресницы, как напряглась шея, как он медленно, очень медленно, будто через силу, начал опускать голову. Каждое движение давалось с трудом - мышцы шеи ныли, позвонки хрустели, и Джаббер шипел сквозь зубы, преодолевая эту боль. Он повернул голову в сторону Занки. Посмотрел на него. Взгляд был мутным, тяжёлым, в нём плескалась боль пополам с чем-то ещё - чем-то, чему Занка не мог подобрать названия. Это не была ненависть. Не была злость. Это было что-то другое, тёмное, липкое, что заставляло сердце биться чаще. И Джаббер улыбнулся. Криво. Разбитыми губами, которые тут же разошлись в трещинах, и из них снова потекла кровь. Она затекла в уголок рта, потекла по подбородку, смешиваясь с той, что уже там была. Джаббер сплюнул её в сторону, даже не глядя, - просто собрал во рту солоноватую жижу, напряг щёки, и тёмный комок с влажным звуком упал на пыль. - Живой… - выдохнул он. Голос сел совсем, превратился в хриплый, сиплый шёпот, который срывался на каждом звуке. Джаббер сглотнул, поморщился. - А я уж думал… всё… откинешься… Занка хотел ответить. Хотел сказать что-то злое, колючее. Но слова застряли в горле, перекрытые болью и этим странным, липким чувством, которое поднималось откуда-то изнутри. Он только смотрел. Смотрел, как Джаббер делает шаг. Один. Это было нечеловеческое усилие. Джаббер перенёс вес на здоровую ногу - мышцы на ней напряглись, задрожали, удерживая тело. Потом он оторвал сломанную от земли - медленно, очень медленно, потому что каждое движение заставляло кость в ране шевелиться, и из горла вырывался сдавленный хрип. Нога повисла в воздухе, и Джаббер, закусив губу до крови, перенёс её вперёд. Поставил на землю. Крик застрял где то в глотке. Он зашипел, завыл сквозь зубы так, что воздух вокруг, казалось, посинел от мата. Лицо исказилось гримасой, глаза закатились на секунду, но он устоял. Устоял, хотя нога подломилась, хотя колено чуть не согнулось в обратную сторону, хотя из раны, когда кость вошла глубже, брызнула тёмная кровь. Он стоял. И сделал второй шаг. Третий. Занка смотрел на это и не мог пошевелиться. Что-то скручивало внутренности в тугой болезненный узел. Он видел, как Джаббер сплёвывает кровь на каждом шагу, как шипит сквозь зубы, как его лицо искажается от боли, но глаза - глаза смотрят только на него. Не отрываясь. Не мигая. В них горел какой-то безумный огонь, какая-то одержимость, которая была сильнее боли. Джаббер шёл, и каждый шаг давался так, будто земля под ним плавилась, проваливалась, пыталась сожрать его заживо. Он почти падал - заваливался в сторону, цеплялся здоровой ногой за пыль, махал руками, пытаясь удержать равновесие, и снова шёл. Из разбитых губ вырывалось: - Ай-ай-ай-ай… ай… как… как же блять больно…больно…блять..! Но он не останавливался. Ни на секунду. Даже когда сломанная нога подворачивалась, даже когда из горла вырывался сдавленный хрип, даже когда перед глазами всё плыло и темнело - он шёл. Прямо к нему. К Занке. Занка смотрел и чувствовал, как мышцы живота сводит судорогой. Как сердце колотится где-то в горле. Он хотел закричать: «Остановись! Сядь! Ты же сдохнешь!» Но язык не слушался, губы не шевелились. Джаббер дошёл. Он встал прямо над Занкой, почти навис, и рука его тяжело опустилась на бетонный блок за спиной - опора, без которой он бы рухнул в ту же секунду. Пальцы вцепились в шершавую поверхность, костяшки побелели от напряжения. Джаббер тяжело дышал. Кровь с подбородка капала на куртку, на землю, на колени Занки. Капли были тёплыми. Занка чувствовал их даже сквозь ткань штанов. Джаббер смотрел на него. Долго. Внимательно. Так, будто видел Занку в первый раз. Будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую ссадину, каждый сантиметр его разбитого лица. Взгляд скользил по лбу, по носу, по разбитой губе, по скуле, на которой наливался синяк. И Джаббер улыбнулся. Чуть-чуть. Криво. Одними уголками разбитых губ. - Хорошо же ты меня отделал, Занка! - голос севший, хриплый, но в нём проскользнуло что-то странное - не боль, не злость, а почти гордость. - Вижу… сильнее становишься. Может… ради меня стараешься? Он усмехнулся - и тут же боль прошибла, заставила закашляться, зажимать бок, сплёвывать на землю густой тёмный комок крови. Джаббер выдохнул - тяжело, громко, будто выталкивал из лёгких последний воздух - и начал наклоняться. Садиться. На это было больно смотреть. Так больно, что Занка сам закусил губу до крови. Джаббер сгибал здоровую ногу - мышцы на ней ходили ходуном, дрожали от перенапряжения. Переносил вес - и сломанная волочилась по земле, оставляя в пыли тёмный влажный след. Он шипел, ругался сквозь зубы, и на полпути его глаза закатились - на секунду, на миг, но Занка видел это, видел, как Джаббер теряет сознание от боли, как тело его обмякает, готовое рухнуть. Занка дёрнулся вперёд. Сам не зная зачем. Рука метнулась к Джабберу, чтобы подхватить. Но боль полоснула по рёбрам, по сломанным пальцам, по вывихнутому плечу, и он зашипел, зажмурился, остался на месте. Джаббер сел. Опустился на землю напротив, тяжело, глухо, и замер, упираясь здоровой рукой в колено, закрыв глаза. Дышал часто, поверхностно, со свистом. Грудь ходила ходуном, - при каждом вдохе что-то щёлкало. Не открывал глаза несколько долгих секунд. Занка сидел напротив и не верил. Он смотрел куда-то в сторону - на пыль, на свои руки, на закат - только бы не смотреть на эту ногу. На эту торчащую кость, на рваную рану, на отёк, расползающийся по чужой конечности. Смотрел на лицо Джаббера - на то, как капли пота смешиваются с кровью, как дрожат ресницы, как губы шевелятся, беззвучно шепча что-то. - Ты что делаешь? - выдохнул Занка тихо. Джаббер открыл глаза. Посмотрел на Занку. Долго, тяжело, изучающе. Скользнул взглядом по его разбитому лицу, по сломанным пальцам, по рёбрам, которые вздымались слишком часто и слишком мелко. Опустился ниже. К поясу. Там, где раньше висел маленький медведь с кривым красным бантом, было пусто. Джаббер тихо хмыкнул. - Ты не носишь больше того медведя? - голос хриплый, севший, с ноткой странной, почти детской обиды. - Ай… жаль, конечно… Занка сначала даже не сообразил, о чём он. Какой медведь? Какой, к чёрту, медведь? А потом вспомнил. Тот самый. Плюшевый. С дурацким бантом, который он прицепил на пояс. И носил. Носил, сам не зная зачем, пока в драке его не сорвало - карабин просто лопнул. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Рука Джаббера оказалась у его лица. Медленно, очень медленно, будто сквозь густую, вязкую воду, пальцы коснулись щеки. Грубые. Горячие. В крови - своей, чужой, уже не разобрать. Они легли на кожу тяжело, уверенно, как будто имели на это право. И погладили. Медленно, по скуле, стирая грязь, или пот, или кровь - Занка не мог понять. Он только чувствовал это прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Занка замер. Пальцы скользнули выше. К уху. К серёжке. Джаббер перебирал голубые шёлковые ниточки, вертел их между пальцами, рассматривал, щупал - и на лице его было что-то странное. Будто любопытство, но… не то. Будто благоговение, но… тоже не то. Что-то среднее, тёмное, липкое, от чего хотелось отшатнуться - и прижаться ближе одновременно. Занка нахмурился, покосился на эту руку. - Ты чё вообще делаешь? - выдохнул он хрипло. Джаббер не отвёл взгляда от серёжки. Пальцы его дрожали - мелко, противно, - но он продолжал возиться с застёжкой. Дрожь передавалась от пальцев к мочке, и Занка чувствовал эту вибрацию каждой клеткой. - Да я на неё смотрю постоянно, - сказал он тихо, будто сам себе. - Захотелось вот… потрогать. Пальцы нащупали замок. Джаббер нажал, покрутил, и серёжка поддалась - но он дёрнул неаккуратно, слишком резко, и мочка натянулась, кольнула острой короткой болью. Занка шикнул сквозь зубы. Дёрнулся. Еле поднял правую руку и провёл по уху - пальцы собрали тёплую, липкую каплю крови. Он поднёс её к глазам - на подушечке алело маленькое пятно. - Твою ж мать, - выдохнул он, глядя на красное пятно. - Совсем охренел? Джаббер даже не взглянул на него. Он поднёс серёжку к лицу - близко, очень близко, рассматривая каждую ниточку на просвет. Голубой шёлк переливался в закатном свете, маленькое металлическое колечко тускло блестело, отражая оранжевые лучи. Смотрел долго. Очень долго. Так долго, что Занка уже начал думать, что он забыл, где находится. Потом убрал в карман. Бережно. Аккуратно. Как будто это было не дешёвое украшение, а что-то действительно ценное. Драгоценность. Почти реликвия. Джаббер ещё некоторое время сидел, тяжело дыша, восстанавливая дыхание после того, как сел. Потом его взгляд упал на левую руку. На пальцы, распухшие, в кровоподтёках, с костяшками, которые превратились в сплошной синяк - от чёрно-синего до багрового. Он сжал их в кулак - поморщился от боли, разжал. И потянулся к кольцам. Снимал медленно, с трудом. Пальцы дрожали и никак не хотели цепляться за металл - скользили, срывались, не могли ухватить. Средний палец. Джаббер стягивал кольцо мучительно долго, миллиметр за миллиметром, и каждый миллиметр отдавался болью в распухших суставах. Кожа на костяшках натягивалась, когда кольцо проходило самое широкое место, и Занка видел, как Джаббер закусывает губу, чтобы не зашипеть. Губа побелела под зубами, из неё тоже сочилась кровь. Второе - с безымянного - пошло легче. Соскользнуло почти сразу, будто само хотело оказаться в ладони. Джаббер разжал пальцы. Два кольца лежали на его окровавленной ладони - тёмные, тяжёлые, с потёртостями и царапинами, накопившимися за долгие годы. Тускло блестели в закатном свете. Они оба смотрели на них. Несколько секунд. Может, больше. Просто сидели и молчали, уставившись на два куска металла. Потом Джаббер чуть качнул головой в сторону Занки. Занка не понял. Смотрел на кольца, на Джаббера, снова на кольца. Что от него хотят? Джаббер закатил глаза. Даже сейчас, побитый, он нашёл силы на этот жест. Веко дёрнулось, глаз чуть не закрылся, но он всё-таки изобразил эту гримасу. - Да дай ты руку, - выдохнул он хрипло. Занка медленно, всё ещё не понимая, протянул правую. Ту, на которой пальцы были целы. Почти здоровую. Рука дрожала - то ли от перенапряжения, то ли от того, что происходило. Джаббер взял её. Осторожно. Удивительно осторожно. Пальцы, только что грубо срывавшие серёжку, вдруг стали нежными, почти трепетными. Начал с безымянного. Кольцо коснулось кончика пальца - холодное, тяжёлое. Джаббер надевал его медленно, очень медленно, будто делал что-то невероятно важное. Металл скользил по коже, проходил сустав, расширялся, снова сужался, и наконец сел плотно, у основания пальца. Идеально. Будто под него делали. Потом средний. Точно так же - медленно, осторожно, с какой-то почти нежной сосредоточенностью. Второе кольцо легло рядом, обхватывая палец без зазора. Джаббер закончил, но не отпустил руку. Посмотрел на свою работу. Кольца сидели на пальцах Занки так, будто всегда здесь были. Занка смотрел и не верил своим глазам. Он хотел что-то сказать, спросить, возмутиться, но слова застряли где-то в горле. Только смотрел на свою руку, на чужие кольца, которые теперь стали его. Джаббер чуть качнулся, устраиваясь удобнее на земле, и выдохнул: - Обмен, а? - голос хриплый, севший почти в ноль. - Следи за ними, лады. Я потом вернусь за ними, но пока… считай, они твои. Улыбнулся. Криво, уголками разбитых губ. И тихо хмыкнул. Взгляд его упал на левую руку Занки. На чокер. Да. Надо было бы обменяться контактами. Джаббер собрал во рту смесь слюны и крови - Занка видел, как шевельнулись его щёки, как напряглись губы, как под кожей перекатились желваки. Он набрал полный рот этой тёплой, солоноватой, красноватой жижи, и просто плюнул. Тёплая, густая, красноватая слюна шлёпнулась прямо на чокер, на руку, на запястье. Потекла медленно, тягуче, оставляя влажный след. Занка чувствовал, как она растекается по коже. Будь у Занки левая рука здоровой, он бы ей так заехал по лицу Джаббера - вложился бы от души, со всей силы. Но рука не слушалась, и он мог только смотреть, как эта дрянь медленно стекает с чокера на землю. Джаббер снова поднял руку. Мазнул пальцем под носом Занки - собрал кровь. И коснулся своего чокера, оставляя влажный, тёмный след. - Теперь в друзяшках, - сказал он, и в голосе проскользнула довольная нотка. - Классно же. Занка закатил глаза. Ага. Классно. Как же. Джаббер коснулся пальцами своего чокера - того самого, на котором ещё не высохла кровь Занки. Грязные, дрожащие пальцы прижались к материалу у него на шее. Он закрыл глаза на секунду, будто прислушиваясь к чему-то. - Забирай меня, - сказал он. Почти сразу под ним образовался люк. Провал, уходящий в никуда - способность той странной девчонки, которая появлялась из ниоткуда и исчезала так же внезапно. Края люка пульсировали, переливались тёмным, будто дышали. Джаббер сидел на самом краю. Посмотрел на Занку - мутным, тяжёлым взглядом, в котором плескалась боль пополам с чем-то ещё. Попытался подмигнуть. Но выглядело это скорее так, будто лицо свело судорогой. Веко дёрнулось, глаз зажмурился и тут же открылся, а Джаббер только криво усмехнулся собственному бессилию. А потом откинулся назад. Медленно. Просто позволил себе упасть в эту пустоту, которая тут же сомкнулась над ним, не оставив даже следа на том месте, где только что сидел человек. Только пыль чуть взметнулась и снова осела. Люк закрылся. Тишина. Занка остался один. Он сидел ещё какое-то время, глядя на пустое место, где только что был Джаббер. Смотрел не мигая, будто пытался заставить себя поверить, что это было на самом деле, что Джаббер просто добровольно отдал ему свои дзинки. Что этот безумец, этот ублюдок, с которым они дрались не первый раз, просто взял и обменялся с ним - серёжку на кольца. Потом перевёл взгляд на свою руку. Кольца. Тяжёлые. Тёмные. Чужие. На пальцах. Потом на посох. Он лежал рядом, на пыльной земле, - Занка даже не заметил, когда выпустил его из рук. Древко было грязным. Надо встать. Надо подняться. Надо уйти отсюда, пока не вернулись чужие, пока не стемнело, пока… Он потянулся к посоху. Пальцы сомкнулись на знакомом древке - холодном, шершавом, родном. Опора. Он попытался опереться, подтянуть тело, встать. Мышцы ног напряглись, задрожали от усилия. Занка приподнялся на миллиметр, на два - и почувствовал, как мир начинает плыть перед глазами. Темнеет в глазах. В ушах звенит. Ноги просто подкосились, и Занка, не удержав равновесия, завалился на бок. Боль от сломанных рёбер прошибла всё тело разом - острая, режущая, раздирающая. Она ударила в грудь, в спину, в голову, заставив зажмуриться и закусить губу до крови. Из горла вырвался сдавленный, беззвучный хрип - воздух просто застрял где-то в спазмированной глотке. Сознание поплыло. Края зрения потемнели, сузились до маленького туннеля, в конце которого всё ещё горел закат. Занка лежал на боку, чувствуя, как пыль забивается в рот, в нос, в глаза, и уже почти не пытался дышать. А потом он услышал шаги. Много. Тяжёлые. Бегущие. Земля задрожала под ногами бегущих. Голоса. Крики. Свои. - Занка! Занка, твою мать, где ты?! Энжин. Кажется, Энжин. Голос срывался, в нём звучала паника. - Я нашёл! Он тут! Живой! Быстрее! Кто-то сел рядом. Руки коснулись лица, плеча, груди. Занка уже не мог разобрать, кто именно. Видел только смутные силуэты, слышал только обрывки фраз, тонущие в гуле крови в ушах. - Дышит… - …рёбра… - …носилки давай… - Занка, эй, Занка, не отключайся, слышишь?! Он хотел ответить. Хотел сказать, что всё в порядке, что он жив, что просто надо немного полежать. Но язык не слушался, губы не шевелились. Только веки дрогнули - и снова закрылись. Только одна мысль билась где-то на грани угасающего сознания, глупая и неуместная: “Как же неудачно всё получилось…” А потом темнота накрыла его с головой. Он не помнил, как его тащили, как грузили на носилки, как Аеша колдовала над ним своими способностями - память обрывалась на том моменте, когда он свалился на бок, услышав голоса товарищей. А потом была только темнота. Глубокая, густая, без сновидений. Первое, что он почувствовал, когда сознание вернулось, - запах. Лазарет пах чистотой, стерильностью, лекарствами и ещё чем-то неуловимо знакомым - тем самым, что всегда сопровождало Аешу. Озон, что ли? Или просто свежесть, которой не было в других помещениях базы. Этот запах въедался в ноздри, заставлял мозг работать, вспоминать, где он и что с ним. Второе - свет. Он сочился сквозь веки, тёплый, неяркий, и Занка долго лежал, не открывая глаз, просто чувствуя это тепло на лице. Слушал своё тело. Дышится легко. Грудь поднимается и опускается свободно, без боли. Только где-то глубоко, под рёбрами, ещё ныло, напоминая, что было. Мышцы ныли тупой, привычной болью после долгого лежания. Потом он всё-таки разлепил веки. Потолок. Белый, чистый, с одной лампой под плафоном. Обычный потолок лазарета, который он видел уже не раз. Трещинка в углу, которую он заметил ещё в прошлый раз, никуда не делась. Занка повернул голову. Медленно, осторожно. На тумбочке стоял букет - искусственные цветы, яркие, неестественно розовые, воткнутые в простую стеклянную банку. Кто-то постарался, чтобы обстановка не казалась такой унылой. Наверное, Рудо. С другой стороны, прислонённый к тумбочке, стоял его посох. Кто-то принёс и поставил рядом, чтобы он был под рукой. Занка прислушался к себе. Дышалось легко. Он опустил взгляд - на теле, под тонкой больничной рубашкой, угадывались бинты, плотно обмотанные вокруг торса. Белые, чистые, пахнущие лекарствами. Аеша постаралась. То, что должно было заживать неделями, затягивалось за дни. Занка сел. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. Сначала приподнялся на локтях - в плечах ныло. Потом сел, свесив ноги с койки. Мышцы гудели. Он спустил ноги с койки. Пол был холодным - кафель приятно холодил ступни. Занка посидел так немного, привыкая к вертикальному положению. Голова чуть кружилась, но это было терпимо. Потом потянулся к посоху. Пальцы сомкнулись на древке. И замерли. Кольца. Они всё ещё были на нём. На правой руке - на среднем и безымянном. Металл тускло поблёскивал в свете лампы, нагретый теплом его тела. Занка смотрел на них и не мог поверить. Никто их не снял. Почему? Занка нахмурился, глядя на свою руку. Когда его тащили в лазарет, когда Аеша лечила, когда он валялся без сознания - никто не догадался снять с него эти кольца? Или догадались, но не стали? Мысль была странной, липкой, неудобной. Занка отогнал её. Не хотелось думать об этом сейчас. Не хотелось думать о Джаббере, о драке, об этом безумном обмене. Хотелось просто встать и пойти поесть. Он опёрся на посох, поднялся. Ноги держали - дрожали, но держали. Сделал шаг, другой. В груди было спокойно, только где-то в боку ещё тянуло, напоминая, что рёбра были сломаны совсем недавно. У двери висел календарь. Занка глянул на него мельком и удивился - три дня. Трое суток он провалялся в отключке. Он толкнул дверь и шагнул в коридор. ============================== А в это время на базе Расхитителей, в дальней комнате, заваленной хламом, на такой же больничной койке лежал Джаббер. Он пришёл в себя чуть быстрее Занки - его способность регенерации, подкреплённая сомнительными методами, сделала своё дело. На ноге, там, где ещё недавно торчала белая кость, теперь красовался только широкий, неровный шрам - розовый, чуть выпуклый, похожий на след от удара кнутом. Кожа вокруг была ещё красной, чувствительной, но нога уже не болела, только чесалась нестерпимо, изнутри, так, что хотелось разодрать её. Но Джаббер не обращал на это внимания. Он лежал на спине, задрав ногу на подушку, и смотрел в потолок. В руке, почти не выпуская, он держал серёжку. Голубые шёлковые нитки переливались в тусклом свете лампочки, когда он теребил их пальцами. Он подносил кисточку к лицу, проводил ею по щеке, по губам, по закрытым векам - нежно, почти ласково, будто гладил что-то живое. Ниточки щекотали кожу, оставляли лёгкое, приятное ощущение, от которого по телу бежали мурашки. Джаббер улыбался. Широко, во все зубы, совершенно по-дурацки. Он и сам не понимал, чему радуется. Тому, что его так избили? Тому, что он едва не сдох? Тому, что сейчас валяется здесь, пока его организм трудится над выздоровлением? Или тому, что у него в руках - эта маленькая голубая кисточка, которая принадлежала Занке? Он провёл серёжкой по губам, задержал у самых губ, будто собирался поцеловать. Потом рассмеялся - тихо, хрипло, сам над собой. - Идиот, - сказал он вслух. - Ты такой идиот, Джаббер. Но серёжку не убрал. Спрятал в кулак, прижал к груди и закрыл глаза, продолжая улыбаться. ============================== Занка за это время успел сходить поесть. Он шёл по коридору, опираясь на посох, и чувствовал эти взгляды кожей. Они впивались в спину, в затылок, в руки - особенно в руки. В кольца, которые тускло поблёскивали на пальцах при каждом движении. В столовой было тихо. Слишком тихо для обычного обеда. Грисс сидел за столом и сверлил Занку взглядом - тяжёлым, недовольным, почти яростным. Рудо рядом с ним смотрел так же, молча, без лишних эмоций, но от этого не легче. Рию переводила взгляд с колец на лицо Занки и обратно, и на её лице застыло такое удивление, будто она увидела призрака. А Энжин просто сидел в углу, затягивался сигаретой и медленно выдыхал дым в потолок, приподняв одну бровь. Все молчали. Занка взял поднос с едой, сел за свободный стол и принялся есть, делая вид, что ничего не замечает. Но он всё видел. Всё чувствовал. Каждый взгляд, каждое движение, каждый шёпот за спиной. Кольца на пальцах притягивали внимание, как магнит. Он доел быстро. Схватил поднос, отнёс, и почти выбежал из столовой, чувствуя спиной все эти взгляды до самого последнего метра. В комнате было тихо. Только его дыхание и гул вентиляции где-то за стеной. Занка остановился, тяжело вздохнул. И тут его взгляд упал на полку. Там сидел медведь. Тот самый. Маленький, коричневый, с кривым красным бантом на шее и дурацким сердечком в лапах. Он смотрел на Занку чёрными бусинами глаз и, кажется, улыбался. Этот дурацкий медведь, которого Джаббер когда-то сунул ему ночью. Занка тогда чуть не поседел. А потом… потом прицепил на пояс. И носил. Носил, сам не зная зачем. - Ты чего смотришь? - спросил Занка вслух. Медведь молчал. У него не было ответов. Занка сел на стул. Посидел немного, глядя на свои руки. А потом снял кольца. Сначала с безымянного. Медленно, осторожно, хотя пальцы не болели - просто хотелось сделать это аккуратно, не поцарапать металл. Потом со среднего. Положил их на стол, перед собой. Металл выглядел тускло в свете лампы. Все эти царапины, потёртости, вмятины - следы чужой жизни, которая теперь лежала перед ним. Занка взял одно кольцо, поднёс к свету. Рассмотрел царапину на внутренней стороне - глубокую, будто от удара о что-то острое. Провёл пальцем по потёртости на ребре. Кольцо было тёплым от его руки. Он положил его обратно и лёг щекой на стол. Так, чтобы видеть кольца вблизи. Рассматривал их долго, не отрываясь, изучая каждую мелочь. Потом щёлкнул по одному пальцем - кольцо звякнуло, чуть сдвинулось, и замерло. Дзинки. В его руках - дзинки его противника. Оружие, которое Джаббер носил всегда, не снимая. Которое было частью его, продолжением его рук, его силы. Без них Джаббер становился слабее, уязвимее. А теперь оно здесь. Лежит на столе, в его комнате, и Занка может делать с ним всё, что захочет. Мысль была странной. Занка нахмурился. Интересно, а как Джаббер справляется без них? Как он дерётся? Как живёт? Как вообще - быть без части себя? ============================== А на базе Джаббер как раз проверял это на практике. Он стоял посреди своей комнаты, босой, в одних штанах, и пытался активировать дзинки на левой руке. Стоял, сосредоточившись, сжав кулак, напрягая мышцы - и ничего не выходило. Дзинки просто не отвечали. Джаббер выругался сквозь зубы. Потом поднял правую руку, сжал пальцы в кулак, и фиолетовое свечение вспыхнуло мгновенно, послушно, привычно, окутав костяшки знакомым сиянием. Он посмотрел на левую руку. - Ладно, - сказал он сам себе. - Одной хватит. Он ухмыльнулся. Широко, почти гордо. За пару дней он освоился. Научился бить одной рукой, блокировать, уворачиваться. Правая работала за двоих. А левая… левая пока отдыхала. Висела бесполезная, но Джаббер не жаловался. ============================== Время шло своим чередом. Джаббер быстро привык к тому, что левая рука теперь не нужна в бою. Правая работала за двоих - била быстро, жёстко, точно, словно пыталась компенсировать потерю. Он тренировался каждый день, до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до того состояния, когда руки уже не слушаются, но он всё равно продолжает. Пот заливал глаза, срывался с подбородка на пол, а Джаббер только сильнее сжимал кулак и бил, бил, бил по старому мешку, пока костяшки не начинали кровоточить. А в перерывах - совал руку в карман. Проверить, на месте ли. Серёжка лежала там всегда. Тёплая от его тела, чуть влажная от пота, с ниточками, которые уже начали путаться и сбиваться в неопрятные узелки. Джаббер доставал её, рассматривал на свету, проводил ниточками по губам - медленно, почти нежно, чувствуя, как шёлк щекочет кожу. И улыбался. Глупо, широко, сам не понимая чему. Просто улыбался, и всё. Но со временем серёжка начала заметно грязнеть. Ниточки путались всё сильнее, теряли свой небесный оттенок, становились серыми, неопрятными. Металл тускнел от постоянного касания, въевшейся грязи, пота. Джаббер смотрел на неё и хмурился. Надо было что-то делать. Надо было сохранить её. Сберечь. И мысль пришла внезапно. Он коснулся пальцами своей мочки уха - пустой, голой, никогда ничего не носившей. Посмотрел на своё отражение в мутном осколке зеркала, висевшем на стене. И улыбнулся. Джаббер нашёл иглу. Тонкую, острую, забытую кем-то в общей куче хлама. Бутылку спирта - мутного, явно самодельного, с противным запахом, но для дела сойдёт. Бинт, старый, но чистый. Всё это он сложил перед собой на табуретке, сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и посмотрел в зеркало. Игла тускло блеснула в свете единственной лампы. Джаббер обработал её спиртом - тщательно, медленно, хотя пальцы уже дрожали от предвкушения. Потом протёр мочку уха ваткой, смоченной в спирте. Холодное жжение заставило поморщиться, но он не остановился. Вдохнул. Выдохнул. И проколол. Боль была острой, яркой, чистой - именно такой, какую Джаббер любил больше всего. Она вспыхнула в мочке, разлилась по щеке, по шее, и он закусил губу, чувствуя, как кровь тёплыми, густыми струями заливает ухо. Игла вошла ровно, насквозь, и Джаббер замер на секунду, позволяя себе насладиться этим ощущением - чистым, не замутнённым ничем. Потом вытащил иглу. Кровь хлынула сильнее. Она заливала ключицу, пропитывала ткань, делая её тёмной, тяжёлой, липкой. Джаббер прижал к мочке бинт, сжал пальцами, замер, считая про себя удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Когда кровь остановилась, он протёр ухо спиртом ещё раз - зашипел сквозь зубы, чувствуя, как жжение проникает в свежую рану, но выдержал. И вставил серёжку. Голубые нитки сразу окрасились красным, впитали кровь, стали тёмными, почти алыми на концах. Металлическое колечко блеснуло, обрамлённое каплями, и Джаббер смотрел на своё отражение в зеркале и улыбался. Серёжка выглядела чужеродно. Не его. Слишком нежная, слишком тонкая. Она выделялась на его фоне, как кусочек другого мира, случайно залетевший сюда. Джабберу это нравилось. Так даже лучше. Он провёл пальцем по мочке - задел ниточки, и серёжка чуть качнулась, переливаясь в свете, бросая блики на стену. - Красивая, - сказал он вслух. И улыбнулся во все зубы. ============================== Занка за это время уже несколько раз успел сходить на задания. Он двигался осторожно, прислушиваясь к себе, но тело работало почти идеально. Только иногда, при резких движениях, в боку ещё тянуло. Но он терпел. Он стоял сейчас в углу общей комнаты, слушая доклад Энжина о следующем задании, и сам не заметил, как пальцы левой руки потянулись к правой. К кольцам. Он гладил их. Медленно, рассеянно, проводя подушечками по металлу, ощущая все эти неровности, царапины, потёртости. Они уже стали привычными. Он крутил их на пальце - туда-сюда, туда-сюда, чувствуя, как металл нагревается от кожи, становится почти родным. И только когда поймал на себе взгляд Рию - отдёрнул руку. Сунул её в карман, сделал вид, что ничего не было. Сделал лицо каменным, безразличным. Но стоило Рию отвернуться - пальцы снова потянулись к кольцам. Это происходило само. Не специально. Неосознанно. Когда он мыл руки после задания, то старательно тёр кольца, смывая с них грязь и кровь. Вода стекала по металлу, делала его чище, ярче, и Занка смотрел, как блестят кольца на свету, и внутри разливалось тепло. Он проводил по ним пальцами, проверяя, не осталось ли где грязи, не забилась ли кровь в царапины, и когда находил - терпеливо оттирал, пока металл не начинал сиять. Когда ложился спать - снимал их и клал на тумбочку у кровати. Рядом с часами, которые тикали, отмеряя ночные часы. А когда просыпался - первым делом надевал их обратно. Ещё не умывшись, ещё не открыв толком глаза, рука уже тянулась к тумбочке, пальцы нащупывали металл, и кольца скользили на свои места. Он следил за ними так же, как за своим посохом. Чистил, протирал, полировал. Со временем на кольцах появился приятный, тёплый блеск - тот самый, который бывает только от постоянного ухода, от того, что вещь любят, что к ней прикасаются каждый день, что она становится частью жизни. Занка поймал себя на этом однажды утром. Сидел за столом, протирал кольца мягкой тряпкой, смотрел, как они сияют в бледном свете, отражают солнечных зайчиков на стену, и вдруг поймал в отражении стекла своё лицо. Он улыбался. Сам себе. Своей работе. Тому, как красиво блестят эти два куска металла. Занка отвернул голову, смутился, спрятал кольца под тряпку. Но улыбка не уходила. Она пряталась в уголках губ, в глазах. ============================== С момента их обмена прошло почти полторы недели. Занка считал дни не специально - просто так выходило. Просыпался, смотрел на календарь, отмечал про себя: ещё один. И снова тянулся к тумбочке, нащупывал кольца, надевал их на пальцы, привычным движением прокручивал - туда-сюда, туда-сюда. Мысли о серёжке приходили часто. Слишком часто. Он периодически ловил себя на том, что рассматривает в витринах дешёвые украшения - голубые кисточки, похожие на ту, что забрал Джаббер. Останавливался, смотрел, прикидывал цену. А потом отдёргивал себя, отворачивался и шёл дальше, мысленно ругая за глупость. Зачем тратиться, если Джаббер вернёт ту, что забрал? Но чем дальше, тем больше Занка ловил себя на том, что ждёт. Ждёт звонка на чокер. Ждёт сигнала. Ждёт, что Джаббер объявится, скажет «встречаемся», и тогда можно будет всё вернуть - и серёжку, и кольца, и этот странный, липкий груз, который поселился где-то под рёбрами. Занка хмурился, когда думал об этом. А думал он об этом постоянно. За эти полторы недели Джаббер поселился в его голове прочно, как заноза, которую невозможно вытащить. Мысли о нём приходили в самое разное время - утром, когда Занка только просыпался и надевал кольца; днём, когда пальцы сами тянулись к ним, начинали крутить; вечером, перед сном, когда он снимал их и клал на тумбочку. Он думал о Джаббере в хорошем ключе. Вспоминал, как тот улыбался, сидя на земле. Как надевал кольца на его пальцы - осторожно, почти нежно. Как смотрел - долго, внимательно, будто видел в первый раз. И думал в плохом. Вспоминал драки, боль, кровь. Вспоминал, как ненавидел этого человека - искренне, сильно, до дрожи в руках. Как хотел убить его при каждой встрече. Но чем дальше, тем сложнее становилось отделять одно от другого. Ненависть и что-то другое - чему он не знал названия - переплелись так тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Занка пытался разобраться в себе. Пытался понять, что он чувствует на самом деле. Зачем ждёт звонка. Зачем думает о Джаббере каждую свободную минуту. И каждый раз, когда он пытался это сделать, пальцы начинали крутить кольца. Туда-сюда. Туда-сюда. Металл скользил по коже, нагревался, успокаивал. Это стало привычкой. Рефлексом. Чем-то, что происходило само, без участия сознания. Занка сидел сейчас в своей комнате, смотрел на медведя, который всё так же глупо таращился с полки, и крутил кольца. Туда-сюда. Туда-сюда. - Чего ты на меня смотришь? - спросил он у игрушки. Медведь молчал. Чёрные бусины глаз блестели в свете лампы. - Я тоже не знаю, - ответил Занка сам себе. ============================== Занка проснулся от звонка на чокере. Звук был резким, он разорвал ночную тишину, заставив сердце пропустить удар. Занка подскочил на кровати, не сразу понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. А потом он понял. Чокер. Звонок. Рука сама потянулась к запястью, пальцы нащупали тёплый материал, коснулись - и связь включилась. - Че? - выдохнул он в темноту. Голос был сонным, недовольным. - Кто вообще звонит в такое время? На той стороне рассмеялись. Коротко, хрипло, но совершенно бодро. Этот смех Занка узнал бы из тысячи. - Эй, я тебя разбудил? - голос Джаббера звучал так, будто он уже выпил литр кофе и готов был горы свернуть. - Извиняюсь, хах. Ну что, готов обменяться обратно? Занка сел на кровати. Глянул на часы - стрелки показывали глубокую ночь, время, когда нормальные люди спят, а ненормальные шляются неизвестно где. Потёр глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Веки слипались, в голове было ватно. - Джаббер, ты вообще время видел? - голос всё ещё был хриплым, но недовольство уже перевешивало сонливость. - Не мог выбрать… другое? Днём, например? - Ой, да ладно тебе, - отмахнулся Джаббер так, будто они обсуждали погоду. - Кароче… Он продиктовал адрес. Какие-то развалины на полпути к городу - Занка даже не сразу понял, о чём речь, но потом в голове сложилась картинка, он вспомнил это место. Старая промзона, полуразрушенные цеха, лабиринты ржавых конструкций. Занка кивнул сам себе, хотя Джаббер и не мог этого видеть. - Ясно, - сказал он коротко и сбросил звонок. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя в темноту. Сердце всё ещё колотилось. В голове крутилась одна мысль: «Зачем? Зачем ночью?» Но ответ он знал. Потом Занка встал. Одевался быстро, на автомате - штаны, куртка, ботинки. Движения были резкими, но точными - тело помнило, что делать, даже когда мозг ещё не проснулся. Посох привычно лёг в руку. Занка замер на секунду у двери, прислушиваясь - в коридоре было тихо, все спали. Выскользнул из комнаты бесшумно, как тень. Прошёл по тёмным коридорам, миновал пост Семиу, выбрался наружу. Ночь была тёплой, звёздной, тихой. Только ветер шуршал в кустах да где-то далеко лаяли собаки. Звезды на небе горели ярко, холодно, равнодушно. Занка глубоко вздохнул - ночной воздух был свежим, пах пылью и свободой - и двинулся в сторону развалин. Джаббер отключил чокер и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Сердце колотилось где-то в горле - глупо, по-щенячьи. Он усмехнулся сам себе, но усмешка вышла кривой, нервной. - Соберись, - сказал он вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо. Он встал с кровати и подошёл к табуретке, на которой лежала серёжка. Она тускло поблёскивала в свете одинокой лампы - голубые нитки свалялись, потеряли цвет, металл потускнел от постоянного касания. Джаббер нахмурился. Так не пойдёт. Нельзя являться на встречу с такой. Он притащил воду в тазике. Вода была холодной, чуть мутной, но другой не было. Джаббер намочил угол тряпки и принялся за серёжку. Он тёр её медленно, тщательно, с какой-то почти нежной сосредоточенностью. Грязь сходила неохотно - нитки были плотными, въевшимися, но Джаббер не сдавался. Он смыкал пальцы вокруг кисточки, проводил по каждой ниточке, разминал их, распутывал узелки. Вода в тазике темнела ещё сильнее, становилась мутно-серой. Он полоскал серёжку, снова тёр, снова полоскал - до тех пор, пока нитки не заблестели, не вернули свой небесный оттенок. Голубой шёлк переливался в свете лампы, чистый, яркий, почти такой же, как в тот первый раз, когда Джаббер увидел его на Занке. Металлическое колечко он оттирал особенно старательно - пальцами, тряпкой, даже подушечкой большого пальца, счищая налёт, въевшуюся грязь, следы пота. Колечко засияло - тускло, но чисто, без разводов. Джаббер поднёс серёжку к лицу, рассматривая со всех сторон. Нитки были мокрыми, слипшимися, но чистыми. Он подул на них - капли воды разлетелись брызгами, нитки чуть распушились. Потом он взял полу своей куртки и принялся натирать колечко. Тёр кожей о металл, быстро, с нажимом, пока колечко не начало отдавать теплом, пока не засияло ровным, мягким блеском. Джаббер смотрел на результат своей работы и улыбался. Глупо, широко, по-дурацки. Серёжка выглядела почти новой - чистой, яркой, красивой. Он поднёс её к губам. Замер на секунду, чувствуя, как нитки щекочут кожу, как пахнет чистота - водой, тряпкой, его руками. Закрыл глаза. И чмокнул. Коротко, почти стыдливо, будто целовал не вещь, а что-то живое, тёплое, родное. Потом открыл глаза, усмехнулся своей глупости и надел серёжку в ухо. Металл кольнул холодом, нитки легли на щеку, привычно защекотали кожу. Джаббер глянул в мутный осколок зеркала на стене. Из отражения на него смотрел он сам - взлохмаченный, с тёмными кругами под глазами, с кривой улыбкой и голубой кисточкой, свисающей до самой челюсти. - Красавчик, - сказал он своему отражению. И вышел из комнаты - в ночь, навстречу Занке. Джаббер пришел сильно раньше и ждал его там. Он спрятался за грудой ржавых конструкций, и когда Занка проходил мимо, выскочил внезапно, схватив того за руку с посохом - чтобы не ударили. - Пришёл! Хах, рад видеть! - Джаббер улыбался во все зубы и сжимал руку Занки. Занка замер. Рука Джаббера была горячей. Она сжимала его запястье с какой-то дурацкой, неуместной нежностью. ”Рад видеть.” Слова застряли в голове и не хотели уходить. Занка смотрел на Джаббера - на эту кривую, счастливую улыбку, на блестящие в темноте глаза. Смотрел и чувствовал, как внутри всё переворачивается, как мысли путаются, натыкаются друг на друга, не могут сложиться в хоть что-то внятное. “Я рад?” Мысль пришла и тут же вызвала волну отторжения. Какой, к чёрту, рад? Это же Джаббер. Ублюдок, с которым они сталкивались лбами не первый раз. Который доводил его до белого каления, от которого хотелось только одного - свернуть шею и забыть, как страшный сон. ”Но…” Занка поймал себя на том, что смотрит на его лицо, на то, как Джаббер стоит перед ним, живой, настоящий, и улыбается так, будто встретил самого родного человека. “Может, немного.” Мысль была неудобной, она прилипла к сознанию и не отлипала, хотя Занка пытался её отогнать. Немного. Совсем чуть-чуть. Как можно радоваться встрече с человеком, с таким человеком? “Но ведь пришёл.” Он пришёл. Ночью, в эти развалины, по звонку человека, которого должен ненавидеть. Пришёл не потому что надо было вернуть кольца - мог бы послать, мог бы забить, мог бы просто не ответить на звонок. Но пришёл. И сейчас стоит и смотрит на эту дурацкую улыбку, и внутри что-то ёкает. Сердце колотилось где-то в горле - так сильно, что, казалось, Джаббер сейчас услышит, усмехнётся, скажет что-то. Занка сглотнул, пытаясь унять этот стук, но сердце не слушалось. Оно гнало кровь быстрее, быстрее, и в висках пульсировало, и в кончиках пальцев покалывало. “От быстрой ходьбы”,- подумал Занка. Но сам себе не поверил. Потому что быстрая ходьба не заставляет смотреть на чужие губы. Не заставляет замечать, как дрожат ресницы. Не заставляет чувствовать жар, разливающийся по телу, хотя ночь прохладная и ветер задувает в развалины. Джаббер стоял так близко. Слишком близко. Занка чувствовал его запах - пот, металл, кровь и что-то ещё, будто-то принадлежавшее только Джабберу. Чувствовал, как от него исходит тепло, как воздух между ними становится густым, вязким, почти осязаемым. “Что я здесь делаю?” Мысль была глупой, неуместной. Он здесь, потому что надо вернуть кольца. Потому что обмен. Потому что… Потому что Джаббер позвал. И Занка пришёл. Он смотрел в эти глаза, и не мог произнести ни слова. Губы будто склеились, язык присох к нёбу. “Скажи что-нибудь”, - приказал он себе. - ”Скажи, что ты не рад. Скажи, что это просто обмен. Скажи что-нибудь злое!.” Но язык не слушался. А Джаббер всё смотрел и улыбался, и сердце Занки колотилось где-то в горле, и он всё ещё не знал - от быстрой ходьбы или от того, что этот ненормальный стоит так близко. Только когда пальцы Джаббера чуть сильнее сжались на запястье - будто напоминая, что он всё ещё держит, всё ещё ждёт реакции, - Занка очнулся. Он дёрнул руку, высвобождаясь из хватки, и увидел серёжку в ухе Джаббера. Она висела там - маленький кусочек голубого шёлка, такой чужой на этом фоне, среди дредов, грязи. Ниточки чуть покачивались, когда Джаббер двигал головой, ловили лунный свет, переливались. Занка уставился на неё, не веря своим глазам. - Ты зачем её нацепил?! - в голосе Занки звенела настоящая злость. - Это моя вещь! - Нравится? - Джаббер пальцем тронул серёжку, качнул её. - Знал, что понравится, ну? Занка хотел ответить резкостью, хотел сказать, что Джаббер не имеет права, что это перебор. Но слова застряли в горле, потому что взгляд Джаббера уже опустился на его правую руку. На кольца. Улыбка на лице Джаббера исчезла. Он взял Занку за запястье - медленно, почти осторожно, будто боялся сделать больно, - и поднёс его руку к свету. Рассматривал кольца долго, молча, водя пальцем по металлу. Они блестели. Были чистыми, ухоженными, сияли в тусклом лунном свете - не то что его собственные, которые он носил годами и никогда не чистил. - Ты следил за ними, - голос Джаббера стал тихим, почти нежным. Голос сквозил удивлением. - Как я и сказал. Чёрт, ты правда следил за ними! - Конечно следил, раз ты сам не можешь! - выпалил Занка. И только сказав это, понял, как глупо это звучит. Зачем ему следить за чужими кольцами? Зачем ему вообще это всё? Почему он каждое утро надевает их, каждый вечер снимает, каждый раз, когда моет руки, трет их до блеска? Но он не отдёргивал руку. Позволял Джабберу держать её, рассматривать, гладить пальцами металл. Джаббер поднял на него глаза. Они блестели странно, почти влажно. Он усмехнулся - но усмешка вышла какой-то другой, не такой, как всегда. Мягче. Тише. - Но пора меняться обратно, да? Он начал стягивать кольца с пальцев Занки. Медленно. Очень медленно. Глядя тому в глаза. Снял сначала с безымянного - кольцо скользнуло легко, послушно, будто само хотело оказаться в руках истинного хозяина. Потом со среднего. Задержался на секунду, сжимая их в ладони, будто грея, будто впитывая тепло, которое они накопили за эти полторы недели. Когда кольца оказались у Джаббера, он надел их на свои пальцы. Они выделялись - яркие, блестящие, чужие среди грязных, нечищеных собратьев. Джаббер посмотрел на свою руку, повертел её так и эдак, рассматривая со всех сторон. - Красиво, - сказал он тихо. Потом поднял руку, расстегнул серёжку и подошёл ближе к Занке. Ближе, чем нужно. Ближе, чем позволяют приличия. Так близко, что Занка почувствовал его запах - пот, кровь, металл. Так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую пору на коже, каждый шрамик. Джаббер мизинцем убрал волосы Занке за ухо. Движение было осторожным, почти нежным - совсем не таким, каких можно было ждать от Джаббера. Пальцы дрожали - мелко, едва заметно, но Занка чувствовал эту дрожь кожей. Он приставил серёжку к маленькой дырочке в мочке. Надевал медленно. Осторожно. Сосредоточенно, будто делал что-то невероятно важное. Металл коснулся кожи - холодный, стал почти чужим, но почти сразу налился тёплом. Занка позволял. Позволял касаться своего уха, быть так близко. Он не понимал, почему не отстраняется, не бьёт по этой руке. Почему сердце колотится где-то в горле так, что, кажется, Джаббер слышит. Почему воздух вдруг стал таким густым, что трудно дышать. Серёжка тихо защёлкнулась. - Тебе они всё-таки идут больше, хах, - сказал Джаббер. Он не отстранился. Стоял всё так же близко, руку с уха не убрал, просто теребил ниточки между пальцев. Они скользили по коже, оставляя лёгкое, щекочущее ощущение. Потом его ладонь скользнула ниже - на щеку. Пальцы провели по скуле, оставляя горячий след. Кожа под ними горела, покрывалась мурашками. Занка замер. Не мог пошевелиться. Не мог вздохнуть. Джаббер смотрел на него. В сумерках его глаза казались огромными, тёмными, глубокими. Занка не мог прочитать ничего в этих глазах, только у него самого всё сжималось в тугой комок, а потом разжималось, разливаясь теплом, в такт собственному сердцебиению. - Ты чего… - начал Занка. Голос сорвался. Он не договорил. Потому что Джаббер наклонился. Медленно. Очень медленно. Давая время отстраниться, давая время сказать «нет». Занка видел, как приближается его лицо - разбитые губы, ссадина на скуле, блеск в глазах. Видел каждую деталь, каждую мелочь. И не мог пошевелиться. Взгляд Джаббера скользнул по его лицу - задержался на глазах, на губах, снова на глазах. В нём был вопрос. Немой, тихий вопрос: «Можно?» Занка смотрел в эти глаза и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как всё внутри замирает. Как сердце пропускает удар за ударом. И он чуть заметно кивнул. Джаббер выдохнул - тепло, прерывисто, будто всё это время не дышал, - и прижался к его губам. Поцелуй был медленным. Осторожным. Почти робким. Губы Джаббера - разбитые, горячие, - двигались по его губам мягко, будто пробуя на вкус, будто боясь спугнуть. Занка не отвечал. Просто стоял, чувствуя, как по телу разливается жар, как колени становятся ватными, как в голове становится пусто и звонко. Джаббер отстранился на миллиметр. Посмотрел в глаза. В его взгляде плескалось что-то тёмное, жадное, но сдержанное - как зверь на коротком поводке. - Вкусный, - выдохнул он хрипло. И поцеловал снова. На этот раз иначе. Глубже. Жаднее. Его рука легла на затылок Занки, пальцы зарылись в волосы, фиксируя, не давая отстраниться. Губы раскрылись, язык скользнул внутрь - горячий, настойчивый, требовательный. Занка выдохнул в этот поцелуй - и сам не заметил, как начал отвечать. Неумело, робко, но отвечать. Язык коснулся языка - и по телу прошла дрожь, от макушки до пят. Руки сами собой легли на плечи Джаббера, пальцы вцепились в ткань куртки, сжали её, будто пытаясь удержаться. Потому что мир действительно качался, уходил из-под ног, и только Джаббер был реальностью. Поцелуй становился глубже, влажнее, грязнее. Слюна смешивалась, стекала по подбородку, делала поцелуй почти неприличным - но Занка не мог остановиться. Не хотел останавливаться. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в ушах, только тело горело там, где касались руки Джаббера. Джаббер прижимал его к себе всё сильнее, будто пытался вдавить в себя, сделать частью своего тела. Одна рука на затылке, вторая на пояснице - прижимает, не даёт отстраниться, хотя Занка и не пытается. А потом рука Джаббера скользнула ниже. Схватила за ягодицу. Сжала. Притянула ещё теснее. Занка дёрнулся, промычал недовольно прямо в губы. Рванулся - но Джаббер держал крепко, не отпускал, только мычал что-то довольно в ответ, не разрывая поцелуя. Вибрация от его горла передавалась Занке, заставляя дрожать. Занка схватился за дреды Джаббера - пальцы сжались на них, чувствуя жёсткие, спутанные пряди, - и дёрнул. Сильно. Оттягивая голову назад, заставляя разорвать поцелуй. - Следи за руками, засранец! - выдохнул он, тяжело дыша. Губы горели, опухли, блестели от слюны. Сердце колотилось так, что, казалось, ещё немного - и выпрыгнет из груди. В глазах темнело от нехватки воздуха. Джаббер смотрел на него мутными, счастливыми глазами. Облизнул губы, будто пробуя вкус Занки на языке. И улыбнулся - широко, довольно, совершенно по-дурацки. - Не, ну ты видел? - сказал он хрипло. - Я тебя поцеловал. А ты ответил. Занка открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, чтобы поставить этого придурка на место. Чтобы сказать, что это ничего не значит, что это просто… просто… Но слова не шли. Только сердце колотилось, а губы горели. Джаббер смотрел на него этим своим безумным, счастливым взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. - Заткнись, - выдохнул Занка наконец. И сам потянулся за поцелуем.