***
20 февраля 2026 г., 16:00
Илья понял одну вещь о желании покончить с собой: сначала ты его даже не замечаешь.
Всё начинается медленно. С того, что ты не смотришь по сторонам, переходя дорогу. С того, что ты больше не радуешься забитому голу, выигранному матчу. С того, что ты еле заставляешь себя делать даже то, что когда-то любил. Это подкрадывается незаметно, и однажды ты вдруг понимаешь, что, в общем-то, был бы не против просто не проснуться утром.
Но он сам никогда бы ничего не предпринял.
В этом он был уверен. С ним всё будет в порядке. С ним всё будет в порядке, как было всегда. Никому не нужно было ни о чём беспокоиться.
Шейн лишь слегка встревожился, когда Илья объявил о завершении карьеры. И дело было даже не столько в самом уходе, — хотя это само по себе было поводом для беспокойства, — сколько в том, что он принял такое решение, даже не обсудив с мужем. Илья мог признаться только самому себе, что где-то в глубине души он хотел, чтобы Шейн его остановил. Чтобы он вспылил, бросил ему в лицо, что его муж не из тех, кто вот так просто отказывается от хоккея. Но Шейн этого не сделал.
Пожалуй, Илья сумел неплохо отстоять своё решение.
Сказал, что понял, что хоккей не приносит ему столько удовольствия, как раньше. Что ему нужно уйти, потому что в мире есть и другие вещи. Что он хочет уделять больше времени «Фонду Ирины». Но умолчал о том, что Галина советовала ему подождать, просто приехал на каток и объявил парням (и своему мужу), что этот сезон станет для него последним.
«Кентавры» так и не смогли в это поверить, пока месяцем позже он не сообщил о завершении карьеры в социальных сетях.
Примерно тогда же Галина заметила куда более серьёзные перемены, чем просто уход из хоккея. Примерно тогда же в нём начало зарождаться и крепнуть это вязкое и тяжёлое чувство — желание умереть. Он пообещал себе, что не будет лгать на терапии. Но не обещал, что вообще станет поднимать эту тему. Галина указывала на изменения, но он просто отмахивался от неё, списывая всё то на одно, то на другое. Это не было прямой ложью, так что он позволил это себе.
Он был в восторге, когда перед уходом сумел выиграть ещё один Кубок с «Кентаврами». Это чувство вскружило ему голову так сильно, что на мгновение он почти пожалел о своём решении завершить карьеру. Но оно оказалось мимолётным, и он не стал за него цепляться.
В данный момент он сидел на скамейке в Бостоне. У Шейна с его командой была игра в тот вечер. Илья ушёл из хоккея меньше года назад, и всё это время… лгал самому себе, будто ему это нравится. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было. Где-то в глубине души он знал, что завершение карьеры не избавит его от этих мыслей. Где-то в глубине души он даже понимал, что станет только хуже.
Стоял конец января, и последние несколько месяцев он проводил либо в поездках с Шейном, когда у того были матчи, либо дома, либо в офисе «Фонда Ирины» (не так часто, как ему хотелось бы), либо в их коттедже в Онтарио. Жизнью это назвать было трудно.
Но он не то чтобы стремился жить, так что жаловаться было не на что. Если бы хотел, то не отменял бы уже вторую подряд сессию с Галиной. Или, по крайней мере, был бы сейчас в отеле вместе с Шейном, а не лгал ему о том, что у него онлайн-сессия с Галиной.
Но тогда Шейн бы начал волноваться.
А никто не должен был волноваться. С ним всё было в порядке. Он просто ненавидел лгать Галине и не хотел, чтобы она смотрела на него вот так. Как будто знала, что он лжёт.
Для всех вокруг всё выглядело как обычно. Он принимал лекарства, хотя и не совсем регулярно. И до недавнего времени он правда ходил на все сессии с Галиной раз в две недели.
С Ильёй Розановым всё было в порядке.
***
Стоял апрель. Шейн играл в Детройте, Илья был дома. Это снова стало для них обыденностью — Шейн где-то в одном месте, Илья где-то в другом. Шейн понимал, что ему следовало ожидать, что, когда Илья завершит карьеру, они будут видеться всё реже и реже. Что он не долго проездит с ними на матчи. Всё это по-прежнему казалось немного сюрреалистичным. Шейн едва успел поиграть в одной команде с Ильёй, прежде чем тот завершил карьеру. Но он мог понять своего мужа. Он мог понять, что из них двоих именно Шейн был тем, кто любил хоккей, а Илье это уже не доставляло такого удовольствия. По крайней мере, именно так Илья сказал ему и всем остальным. Шейн не знал, верит ли он в это, но точно знал, что сомневаться в его словах было бы неправильно. Было бы неправильно намекать, что Илья лжёт ему, что за этим кроется нечто более глубокое. Он содрогнулся от этой мысли. Уайатт, сидевший рядом, покосился на него. — Что? — Ничего. Ещё один взгляд. — Просто думаю о Розанове. Уайатт слегка толкнул колено Шейна своим, и Шейн кивнул ему в знак признательности. Команда восприняла уход Ильи так же, как и сам Шейн. Тот факт, что они до сих пор называли Илью «кэп», когда он ездил с ними на игры, говорил сам за себя. Ещё один толчок колена Уайатта заставил Шейна прийти в себя и понять, что парни в раздевалке столпились вокруг Буда с телефоном. — Что вы, идиоты, творите! — из телефона доносился голос Ильи. — Кто ваш капитан? Дайте мне с ним поговорить, — парни засмеялись и подозвали его и Уайатта к себе. Буд повернул телефон к Шейну, его шлем и перчатки всё ещё свисали с руки. Взгляд Ильи на мгновение смягчился. Кажется, он лежал на диване без футболки, по чему Шейн совершенно не скучал. — Кто учил тебя играть в хоккей, Холландер? — Кто бы говорил, уж точно не тот, кто ушёл в отставку раньше Хантера, — бросил в ответ Шейн с кривой усмешкой. Он услышал смех команды, но также успел заметить вспышку эмоций на лице Ильи, прежде чем тот успел их скрыть. — Ладно, кэп, расскажи нам, как, чёрт возьми, это делается, — спросил кто-то, и Буд снова повернул телефон. — Ты… — Я расскажу вам, лузерам, как играть в хоккей, — Шейн услышал голос Светланы и понял, что она была там, с Ильёй. Она нередко бывала у них дома, в конце концов, она была его лучшей подругой. Шейн был рад, что они есть друг у друга, особенно теперь, когда Илья так часто оставался один. Шейн перестал обращать внимание на разговор, зная, что Илья и Светлана доверяют ему, и что все слова Ильи были просто попыткой поддразнить его и команду. Светлана же, скорее всего, правда давала хорошие советы, но он слышал их все во время их долгого совместного времяпрепровождения. Он продолжил прокручивать в голове выражение, которое увидел на лице Ильи, гадая, что это могло значить, не перешёл ли он черту упоминая его уход подобным образом. Он встряхнул головой, когда услышал, что Илья снова упомянул его. — Дайте телефон моему сексуальному мужу, — а потом Буд сунул телефон ему в руку с предупреждением «держать себя в руках». — Moya khokkeynaya klyushka, — сказал Илья, когда Шейн отошёл в сторону. — Хоккейная клюшка? Серьёзно? — То, что меня нет рядом, не значит, что ты можешь… как ты говоришь, халтурить? — сказал, Илья. Шейн мягко кивнул с улыбкой на лице. — Хорошая работа. Шейн запомнил большинство слов, но даже спустя два года говорить по-русски у него получалось с трудом. Илья всё равно тепло улыбнулся ему, а потом добавил: — Я скучаю по тебе. — Я тоже скучаю по тебе, дорогой. Ты приедешь в Буффало? На лице Ильи снова мелькнуло то выражение, но так же быстро исчезло. — Посмотрим. — Илья… Шейна прервало объявление о том, что пора выходить на лёд. Илья сказал ему идти и повесил трубку сразу после обмена «Люблю тебя». Шейн не упустил из виду взгляд Уайатта, когда схватил клюшку и пошёл за остальными.***
Илья замер у двери раздевалки, где команда готовилась к тренировке. Игра должна была состояться только во второй половине дня, и Илья решил сделать им сюрприз, появившись (почти) без предупреждения. Шейн, а затем, чуть позже, Буд и Уайатт приглашали его, жалуясь на то, как им не хватает его рядом. Его отсутствие было отчасти намеренным. Он хотел, чтобы команда сплотилась и уверенно встала на ноги — теперь уже без него. Какая-то часть его хотела, чтобы они привыкли к жизни без него, но это часть была маленькой, и он сам был не так уж и важен. Он замер у двери, прислушиваясь к их бессвязным разговорам. Прислонился головой к стене, улавливая обрывки стратегий, сплетен, голос Шейна. — Илья? — голос чуть не заставил его подпрыгнуть от неожиданности. Когда он обернулся, то увидел Харриса, стоящего с фотоаппаратом в нескольких метрах от него. — Какой приятный сюрприз! — сказал Харрис, опомнившись, и было что-то в его взгляде, что заставило Илью зажаться. — Не порть его, ладно? Харрис на мгновение задержал взгляд на его глазах, словно надеясь найти в них какие-то ответы. Илья же надеялся, что он ничего не найдёт. — Ты не скажешь им, что ты здесь? — спросил Харрис. Илья снова повернул голову к двери, всё ещё слыша смех и болтовню, доносившиеся из комнаты. Затем он медленно покачал головой: — Нет. Кажется, они заняты. — Иль… Но он направился к выходу, пока Харрис не успел его убедить. Ему вообще не стоило приходить. Но было приятно убедиться, что его дурацкий план сработал, что они начинают привыкать к жизни без него. Но не успел он дойти до выхода, как понял, что Харрис его сдал. Шейн схватил его за плечо и заключил в объятия, не дав опомниться. — Глупый ты человек, куда ты собрался? — прошептал Шейн ему в шею. И Илья растаял в его руках. — Не хотел ничего испортить, — тихо сказал Илья. Шейн обнял его крепче. Затем изменил положение так, что Илья уткнулся носом в шею Шейна. — Ты никогда ничего не испортишь, — мягко ответил он, прижимаясь губами к макушке Ильи, утыкаясь подбородком в его кудри. — Никогда. Ни для меня, ни для команды. — Шейн…. Шейн отстранился, обхватывая его лицо ладонями: — Я люблю тебя. Слышишь? Илья кивнул. — Я тоже тебя люблю, — тихо пробормотал он. Шейн кивнул ему в ответ, а потом снова прижал к своей груди. Всё ещё было непривычно, что Шейн так с ним обращается. Всё ещё казалось, что он постоянно раздувает из мухи слона. Словно почувствовав это, Шейн прижался губами к его виску и прошептал ещё одно «Я люблю тебя». — Я так рад, что ты здесь, — нежно сказал Шейн. — Я так сильно по тебе скучал. — Я тоже по тебе скучал, — ответил Илья, слыша, как дрожит его собственный голос. — Так сильно. Шейн просто продолжал обнимать его. И Илья ценил это. Он не хотел чувствовать себя ещё слабее, чем уже чувствовал. Через какое-то время Шейн пробормотал: — Хочешь увидеть всех? — будто ощущая, что эти слова могут напугать Илью. Не то чтобы они напугали. Хотя да, напугали. Он ненавидел это чувство — что он занимает полезное место, что он обуза. Но, наверное, это как-то было связано с самим местом. И, казалось, Шейн был не против его утешать. Пока ему это не надоест… но Илье стоило решать по одной проблеме за раз. Он покачал головой, нe отрываясь от плеча Шейна. — Хорошо. Что ты хочешь сделать? Шейн был так нежен с ним. От этого становилось тошно. — Думаешь, мне разрешат прокатиться? Илья почувствовал, как Шейн засмеялся. Его тело напряглось, но потом Шейн погладил его по спине, словно безмолвно извиняясь: — Могу спросить. Минут через десять Илье выдали пару коньков. Он не был уверен, что именно Шейн сказал сотрудникам катка, или как он убедил тренера отложить тренировку на некоторое время, но был благодарен, что только Шейн стоял в стороне и наблюдал за ним. — Всё ещё быстрее тебя, Холландер! — Заткнись, Розанов, ты никогда не был быстрее меня!***
До следующего матча оставалось четыре дня, поэтому Шейн прилетел первым же рейсом и сразу же отправился в коттедж. В те дни Илья почти ничего не чувствовал, но знал, что счастлив оттого, что Шейн дома. Просыпаться от его слов: — Твоя очередь выводить её, — как будто они заботились о ребёнке, а не об Ане. Илья проворчал: — Я выводил её вчера, милый, вставай. Но потом Илья поднялся с кровати, на ходу кинул в сонного Шейна подушку и сунул ноги в тапочки, Аня уже металась по комнате от нетерпения поскорее оказаться на улице. Илья мягко улыбнулся, когда услышал, как подушка упала на пол позади него. Он открыл Ане заднюю дверь и сел на ступеньки крыльца, наблюдая за тем, как она радостно носилась туда-сюда. Кто-то однажды сказал ему, что так может вести себя только счастливая и здоровая собака. Он был рад знать, что хотя бы что-то в своей жизни сделал правильно. — Аня, blizhe! — крикнул он, когда Аня отбежала чуть дальше, чем обычно. — Ты же знаешь, что она не убежит, никогда не убегала. Он обернулся и увидел, что Шейн направляется к нему, а потом повернулся обратно, чтобы убедиться, что Аня услышала его команду. Шейн опустился на ступеньку рядом с ним и молча протянул Илье кружку с травяным чаем. — Думал, моя очередь следить за ребёнком. — Так и было, пока ты не кинул в меня подушку. Илья цокнул языком: — Она едва тебя коснулась. — Какой же ты придурок. Илья мягко улыбнулся. Он хотел бы навсегда остаться в этом моменте. Чтобы они могли навсегда остаться в этом моменте, их маленькая семья. Кажется, никто не услышал его (глубоко неструктурированную) молитву, потому что не прошло и минуты, как Шейн сказал: — Я хотел с тобой кое о чём поговорить. — Всё его тело замерло. Он медленно поднёс кружку к губам и тихо хмыкнул, надеясь, что муж не заметил охватившей его паники. — На днях, когда мы играли в Детройте… Тогда Илья повернулся к Шейну, ему нужно было знать, как он выглядел. Необходимо было понять, к чему он клонил. Шейн выглядел встревоженным, но Илью странным образом это успокоило — видеть его таким. Знать, что в какой-то степени ему было тяжело говорить об этом так же, как Илье это слышать. — Окей, — сказал Шейн, когда Илья ничего не ответил. — Я пошутил о твоём уходе. И ты… кажется, не… эм, среагировал. — Выкладывай, Холландер, о чём ты меня спрашиваешь? — спросил Илья, и тут же внутренне съёжился. Шейн нахмурился, бросил взгляд на Аню, потом снова на него. — Я хотел извиниться, если вышел за рамки. Я впервые заговорил с тобой об этом, и, возможно, это было… нетактично. Илья ничего не ответил, просто смотрел перед собой, на воду. Он вспомнил шутку, которую отпустил Шейн. Он не хотел об этом говорить. — Ты… — Шейн замолчал. Вероятно, он почувствовал, что Илья не хочет об этом говорить, и сама мысль об этом перенесла Илью в первое десятилетие их отношений, плюс-минус. Одна только мысль об этом, — снова оказаться на том этапе отношений с Шейном, — была хуже, чем вести разговор, балансирующий на грани того, в чём Илья не хотел признаваться. В этом его… чувстве. Он протянул руку и положил её на бедро Шейна. Тот подвинул ногу ближе, и Илья понял, что он понял сообщение. — Ты не хочешь, чтобы я вот так шутил о твоём уходе? Не хочешь, чтобы я вообще говорил об этом? Я понимаю, что мы вообще это не обсуждали, и я только мельком упомянул об… — Шейн, — мягко сказал Илья, прерывая его бессвязную речь. Илья сделал вдох, ощущая в лёгких холодный воздух Онтарио. — Я не думаю, что это связано с тобой. Его муж молчал. Ждал. Илья не знал, хуже ему было от этого или лучше. — Думаю… — Илья замолк. Он понимал, что признаться Шейну, что он жалел о своём решении, могло быть хуже, чем сказать ему что угодно ещё. — Думаю, это просто тяжело. Привыкнуть, — тогда он снова посмотрел на Шейна, но не хотел признаваться самому себе, что только ради того, чтобы понять, поверил ли Шейн в его ложь. — Я пока не готов к шуткам. — Окей, — кивнул Шейн. — Всё в порядке. Это я виноват, что не спросил. Прости меня. Илья сделал глубокий вдох. Всё было в порядке. Он не спросил. Шейн забрал у него кружку, и разговор закончился. Всё закончилось. Он был в порядке. Они были в порядке. Никто не должен был знать. Но затем Шейн продолжил: — Харрис мне кое-что сказал. Дерьмо. — Он сказал, что беспокоится о тебе. Что-то кажется… неправильным. — Илья посмотрел на него, надеясь, что выражение его лица хотя бы отдалённо указывает на то, что он удивлён, что Харрис указал на это. — Когда он это сказал? — В Буффало, после того, как ты ушёл. Он сказал, что… как же он сказал? — на секунду Шейн задумался. — Что-то в тебе заставило его подумать, что, возможно, что-то не так. Вот почему он в итоге сказал мне, что ты пришёл, — Илья тихо хмыкнул в ответ. — Это… это правда? Что-то не так? Илья старался не думать о том факте, что Шейн не смог просто отмахнуться от тех слов. Что какая-то его часть была согласна со словами Харриса. — Нет, — легко ответил он. — Всё так. Шейн немного расслабился. — Кажется, его это правда встревожило. Он сказал, что поговорил с Троем, и тот согласился, и… — он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Я сказал им, что дело в твоей депрессии. — Илья кивнул. Команда была проинформирована о депрессии Ильи, когда он ещё играл, они вместе решили, что это был правильный шаг. — Так и есть, да? На секунду, всего на секунду, Илья задумался. Он подумал, не сказать ли Шейну, что он жалеет об уходе. Не сказать ли ему о том, что он пропустил несколько сеансов с Галиной. Не рассказать ли ему об этом чувстве. А потом: — Да. Как я и сказал. Было тяжело привыкнуть. Плечи Шейна окончательно расслабились. Он наклонился и поцеловал Илью. Потом вернулся в дом.***
Когда Илья только начинал работать с Галиной, он не пропустил ни одной встречи. Он был пунктуален и выкладывался на каждой. А потом он пропустил пять встреч подряд. Так много, что Галина, казалось, удивилась, когда увидела его в приёмной. Она попыталась скрыть это, но Илья давно научился считывать реакции людей. — Я заметил, что вы удивились, когда увидели меня, — сказал Илья по-русски, когда они сели. Она щёлкнула ручкой, открывая блокнот. — Я не удивилась, — ответила она, и Илья почувствовал, как расслабляется, слыша русскую речь. Конечно, Шейн учил русский, но это был кусочек дома, по которому он скучал больше всего. — Я была рада вас увидеть. — Рада, — с удивлением в голосе повторил он. Какое-то время она молчала, затем: — Вы думали, что я злюсь, когда вы пропускаете наши встречи? Илья не ожидал этого вопроса. Он предполагал, что для неё это звучало именно так. Он покачал головой, но Галина ничего не сказала. — Возможно, немного, — сдался он. — Почему вы думаете, что я злюсь? — спросила она, вопрос был прямолинейным, но Илья сам просил её быть с ним откровенной. Кто-то же должен был быть. — Я… — он замолчал. Галина ждала, никогда не заставляя его чувствовать, что ему нужно быстрее собираться с мыслями. — Наверное, я думаю, что вы думаете, что я сдаюсь. Когда я не прихожу, я представляю, как вы думаете, что я сдаюсь, что у меня нет сил справиться с этим, поправиться. Она хмыкнула, и Илья чувствовал, что ей не терпится записать это. — Вам нужно, чтобы я сказала, что я так не думаю? — Я понимаю, что вы так не думаете, никогда не думали. — Тогда почему вы думаете об этом? — спросила она. Илья не ответил. Галина слегка сместилась на своём кресле, поворачиваясь к нему. — Вы думаете об этом каждый раз, когда пропускаете наши встречи? Он чуть не засмеялся. Не было похоже, что она говорила это, чтобы обличить его, но он всё равно чувствовал себя виноватым за то, что создал ситуацию, в которой этот вопрос мог быть задан. Он должен был стараться. Он должен был изо всех сил стараться справиться с этим, поправиться, ради Шейна, но не делал этого. — Я часто думаю об этом в последнее время. — Что значит «часто»? — Он пожал плечами. — Каждый день? — Он покачал головой. — Через день? — Каждый день. Я солгал. Я думаю об этом каждый день, — признался Илья, она что-то записала. — Я ненавижу, когда это происходит, но не могу остановить. — Мы уже говорили об этом раньше, — мягко сказала она. — Дело не в том, чтобы это остановить. — Проработать, да, — Илья кивнул. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. — Я тут, эм, думал. О маме. Скоро двадцатая годовщина… И… — он опустил голову, спрятав лицо в ладонях. — Я не знаю. Ни хрена не понимаю. — Чего вы не знаете? — Почему всё намного хуже, чем в любой другой год. — Почему всё кажется хуже? Он продолжал закрывать лицо руками, не желая видеть, как Галина смотрит на него. — В последнее время я начал понимать её гораздо лучше. — Что именно? Он пожал плечами: — Как, должно быть, ей было тяжело. Когда его молчание затянулось, Галина, наконец, разорвала тишину: — Илья. У меня есть вопрос. — У вас всегда есть много вопросов. — Он наконец убрал руки от лица и посмотрел на неё. Он несколько раз моргнул, осознавая, что всё это время в его глазах стояли слёзы. Галина никак не отреагировала на шутку, сохраняя невозмутимое выражение лица, и спросила: — Вы принимаете лекарства? Что ж. Вот оно. — Нет.Прости, я знаю, что обещал тебе, что никогда не совершу этого.
Позаботься об Ане.
Пожалуйста, не забывай меня.
***
Шейн снова был дома. Стояла середина мая. Неделю назад команда прошла квалификацию в плей-офф, а это означало, что они были всё ближе и ближе к завоеванию очередного Кубка. В доме давно не было такого оживления, и Илья… Илье это вроде как нравилось. Галина не спросила его напрямую, думает ли он о самоубийстве. Вместо этого они составили то, что она назвала «планом безопасности». Илья был так близок к тому, чтобы всё выложить, что в какой-то момент почти решил больше никогда не переступать порог её кабинета.Передай Галине, что мне жаль, что я её разочаровал.
Передай моим друзьям…
Я так много тебе не сказал.
Жаль, что я не мог рассказать тебе всего.
***
Галина заметила, как напряжён был Илья. С того момента, как он вошёл, мальчик был натянут как струна, и она боялась, что он может сорваться в любую секунду. Небольшая часть её хотела сказать ему, что она, как и он сам, боится сегодняшней сессии. Что она была в ужасе от того, что могла одним неверным словом разрушить всё, что они построили вместе. Но она знала, что не может. Если кто-то из них двоих и должен был проявить мужество, то это должна была быть она. Даже если… Особенно если это пойдёт на благо им обоим. — Было приятно, что он провёл пару дней дома. И было приятно повидаться с парнями из команды. Даже если они и… — он замолчал. — Что-то случилось? Илья едва заметно оживился. Он покачал головой, но Галина чувствовала, что ему есть что сказать. Она привыкла к этому в работе с Ильёй. Ему просто нужно было немного пространства, чтобы набраться смелости сказать что-то. Её задачей было не подталкивать его, а дать понять, что она будет ждать столько, сколько ему потребуется. — Уайатт и Харрис, — начал он. Он рассказал ей, что произошло, что они сказали и что он ответил. Галина подметила, что он умолчал о том, что чувствовал. — У нас ведь есть прогресс, да? Галина не смогла сдержать мягкой улыбки, увидев почти детское выражение на его лице. Она не солгала ему, когда ответила: — Да, думаю, что да. Именно в этот момент она увидела, как что-то в нём оборвалось. Это произошло так неожиданно, что Галина была отчасти рада, что он спрятал лицо в ладонях. Она взяла себя в руки, достала салфетки из-за спины, — он настоял на первой встрече, чтобы она убрала их, потому что не собирался плакать, — и положила их на стол рядом с ними. Он не поднимал взгляда от своих рук, когда взял салфетку и сжал её в ладони. Это не помогло вытереть слёзы, но она всё равно была рада, что он принял этот жест, как спасательный круг. — Илья… — тихо позвала она, когда заметила, что его дыхание выравнялось. Он поднял на неё взгляд, голубые глаза покраснели от слёз. В них было ожидание, как будто он уже знал, что сейчас прозвучит. Возможно, и правда знал. — Если я задам вам вопрос, вы пообещаете, что не сбежите? Он шмыгнул носом. Медленно положил руки на колени, всё ещё сжимая салфетку пальцами левой руки. Глубоко вдохнув, он кивнул: — Обещаю. На мгновение она задумалась, не стоит ли отложить блокнот на стол. В прошлый раз Илья как будто чувствовал себя немного неловко из-за этого. Но с другой стороны он рассказал ей гораздо больше, чем за долгое время, без этого «барьера» между ними. Она всё-таки закрыла блокнот и отложила на стол. Взгляд Ильи на секунду задержался на нём, а затем вернулся к ней. — У вас есть мысли о самоубийстве? Илья резко втянул воздух. Он кивнул, но Галина никак не реагировала, пока он не произнёс это вслух. Она ждала, пока он соберётся с духом. Он вытер слёзы салфеткой и бросил её на стол. Сделав ещё один глубокий вдох, он посмотрел ей в глаза: — Да. Галину накрыло волной облегчения. Она даже представить не могла, как это выглядело в глазах Ильи. Она почувствовала облегчение, потому что теперь могла что-то с этим сделать. Они могли работать с этим. Они могли справится с этим. — Ладно. Хорошо, спасибо, что рассказали мне. — Он слабо кивнул, она заметила, как дрожали его руки, пока он не сжал их в кулаки. — Как давно вас посещают эти мысли, Илья? У него побелели костяшки пальцев, Галина знала, что из-за того, что он пытался унять дрожь. — Как давно я понял или как давно они начались? — Ответ будет разный? — Он кивнул. — Как давно они начались? — Наверное, за пару недель до того, как я заговорил с вами о том, чтобы бросить хоккей. То есть чуть больше года. Она понимающе хмыкнула: — И как давно вы поняли? — Позже. Через пару месяцев. — Галина ждала. — Может, в августе. Или сентябре. Галине было ясно, что Илья не планировал рассказывать ей об этом. Он ёрзал и нервно теребил новую салфетку, дрожал как осиновый лист. Галина могла честно признаться только самой себе, что не знала, как к нему подступиться. В его голове могло быть что угодно: любые сомнения, страхи, и в таком состоянии он был очень уязвим. Одно неверное предположение, и он бы замкнулся в себе. Поэтому с максимальной осторожностью: — Илья, я понимаю, что сейчас вы переживаете множество чувств — Он на мгновение встретился с ней взглядом, прежде чем снова отвести глаза. — Не хотите рассказать о некоторых из них? — Наверное, я… — начал он, но тут же замолчал. — Сейчас больше всего я чувствую вину. За то, что не рассказал вам раньше. Как будто вы думаете: «О, он знал всё это время, и ничего мне не сказал», и из-за этого я чувствую себя… виноватым. — Я понимаю, — кивнула она, и он снова на мгновение встретился с ней взглядом. — Вам нужно, чтобы я сказала, что так не думаю? Он покачал головой: — Я знаю, что вы так не думаете. Я просто чувствую, как будто это так, — он замолк на секунду. — Такое чувство, как будто я разочаровываю вас, просто говоря об этом. Признавая это. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Теперь Галина поняла, что это было гораздо глубже, чем она предполагала изначально. Она предполагала, что чувство вины, которое он испытывал, конечно же, было связано с Шейном и другими людьми в его жизни, но ей и в голову не приходило, что это могло быть так глубоко связано и с ней самой тоже. — Я понимаю это, Илья. И я также понимаю, что вы знаете, что это не так. — Он кивнул, соглашаясь. — Я бы хотела поговорить об этом подробнее. Но, прежде чем мы начнём, вы не возражаете, если я задам вам ещё несколько вопросов? Илья нервно поёрзал на кресле, но потом кивнул: — Эм, ладно. — У вас есть план, как бы вы покончили с собой? Он шмыгнул носом и покачал головой: — Нет. Я ненадолго задумался об этом, но нет. Галина мягко кивнула, переплела пальцы и наклонилась вперёд. Она некоторое время наблюдала за ним и заметила, что напряжение, которое видела в нём всего несколько мгновений назад, исчезло и сменилось тем, что она могла определить только как усталость. — О чём вы задумались? — Сделал бы я это так же, как мама. — Сделали бы? Он пожал плечами. — Я не заходил так далеко. — Хорошо, по шкале… — Галина, я правда очень стараюсь, — перебил он, и она откинулась назад, давая ему возможность выговориться. — Каждый день я стараюсь изо всех сил. Я не хочу разочаровывать людей. Я не хочу, чтобы люди ненавидели меня так же, как я ненавидел маму, но, боже, теперь я прекрасно понимаю, почему она сделала это. — Сердце Галины сжалось в груди, но она проигнорировала это чувство. — И это… единственное, что меня вообще держит, — это Шейн. Только Шейн и Аня… боже, кто позаботится об Ане? — выпалил он, из него вырвался болезненный всхлип. — О, Илья, — едва слышно прошептала она. — Вы сильный человек. Я знаю вас, знаю, через что вам пришлось пройти. — Он посмотрел на неё, и, несмотря ни на что, в его глазах всё ещё горела надежда. — Это не делает вас слабым. Он кивнул: — Спасибо. За это. Мне нужно было это услышать. Она наклонила голову: — Насколько серьёзно вы рассматриваете возможность самоубийства? По десятибалльной шкале. Он взял подушку, лежащую рядом, и положил её себе на колени. Он перебирал пальцами край ткани, и его руки дрожали так сильно, что у Галины защемило сердце. — Пять. Шесть, в плохие дни. — И как часто бывают плохие дни? — Часто, — ответил он, затем прочистил горло. — Половина всех дней. Возможно, чуть меньше половины. — Ещё раз кивнув, она потянулась за блокнотом. — Может… — он остановил себя, тряхнув головой. — Да, Илья? — Может, вы пока не будете его брать? Она мягко улыбнулась: — Конечно, — и снова сложила руки на коленях. — Я очень ценю, что вы делитесь со мной этим. Я знаю, что это вам тяжело даётся. — Это, эм, странно приятно. Что кто-то знает. Она с трудом сдержала смешок, который так и рвался наружу. «Конечно, — подумала она, — потому что ты хочешь, чтобы тебе стало лучше». — Я сохранил ваш номер в телефоне Шейна, когда он был здесь, — сказал он. — Шейн не знает, но я это сделал. — Хорошо, — она наблюдала, как Илья поджал ноги и скрестил их. Она постаралась сдержать улыбку, но почувствовала гордость за то, что он мог чувствовать себя достаточно комфортно в такой момент. — Я бы хотела вернуться к вашему чувству вины. Илья вздохнул, но не со страхом, скорее наоборот, с облегчением, а потом сказал: — Хорошо.***
— Шейн… — Поверить не могу, Розанов, — сказал он, и Илья невольно вздрогнул. — Я хочу, чтобы мой муж был там, не мог бы ты… — А я говорю тебе, что не могу… — Нет, можешь! Илья сморгнул слёзы. Оказалось, что когда ты говоришь своему психотерапевту о желании совершить самоубийство, тебя просто разносит на части. Он никогда в жизни не чувствовал себя настолько нестабильным, но Галина заверила, что это нормально. Что это доказательство того, что он старается, что он хочет поправиться. И этого оказалось достаточно для Ильи. — Я делаю всё, что в моих силах, — прошептал он. Он не мог рассказать Шейну. Он твёрдо сообщил об этом Галине, хотя она, казалось, была совсем не в восторге. Не потому, что не хотел. Он не мог заставить Шейна волноваться. В этом не было необходимости. У него всё было под контролем. С Ильёй, как и всегда, всё было в порядке. — Это домашняя игра, Илья. Пожалуйста, ты же можешь прийти? Я… — Шейн замолчал, когда Илья покачал головой. — Ты просто невыносим. Есть хоть одна причина, по которой ты не сможешь прийти?. Илья вытер слёзы тыльной стороной ладони. Правда заключалась в том, что в эти дни Илья с трудом вставал с постели, с трудом мыл посуду, с трудом запускал стирку, с трудом выводил Аню на прогулки. Он не делал ничего сверх того, что должен был сделать. — Прости меня, Шейн. Шейн потёр лицо руками. — Ладно. Ладно, — повторил он, а затем быстро чмокнул Илью в щёку. Прежде чем Илья успел опомниться, Шейн уже ушёл. Шесть часов спустя он поднимал Кубок Стэнли над головой. Илья знал, что не стоило ему этого делать. Илья знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но всё равно оставил послематчевое интервью. По Шейну сразу было видно, что он всё ещё злится на него, несмотря на эйфорию от победы. От этого Илья почувствовал себя ещё дерьмовее. — Где сегодня твой муж? — спросил его интервьюер. Обычно в такие моменты Шейн смеялся, радуясь, что ему задают подобные вопросы, но сегодня на его лице проскользнуло лёгкое раздражение, прежде чем он успел его скрыть: — Розанов держит оборону дома, — его голос прозвучал достаточно резко, чтобы интервьюер понял, что он не хочет, чтобы его спрашивали об этом. Илья выключил телевизор. Он вытер слёзы и вернулся в постель.***
Прошло три дня, а Илья так и не загладил свою вину. Он понимал, что должен был, но у него не было сил. Он устал и не хотел проводить ночь в клубе в Оттаве, даже с мужем и друзьями. Шейн закатил глаза и ушёл без него. Аня спала где-то. Единственным источником звука, который разносился по дому, был телевизор. Он потянулся за пультом, чтобы выключить его, когда услышал это. — Слухи о разводе хоккейных мужей набирают обороты. — Илья сел и посмотрел на экран. — Что думаешь, Оливер? — Думаю, этому суждено было случиться. С уходом Розанова в прошлом году нам стоило догадаться! — Ты правда думаешь, что Холландер и Розанов расстались? — Да! — легко ответил он. — Иначе почему он не присутствовал на игре своего мужа? Это была домашняя игра, и все предсказывали, что «Кентавры» её выиграют. Не говоря уже о явном презрении на лице Холландера, когда его спросили о муже, если его ещё можно так называть, после победы. — К тому же, их уже несколько месяцев не видели вместе, — добавил другой ведущий. — Чёрт, — сказал Илья. — Идите нахуй. — Он выключил телевизор и поднялся с дивана. Он нашёл свой телефон на кухонном столе и набрал номер Шейна. «Это телефон Шейна, он слишком занят, чтобы поговорить с вами… Что ты делаешь?» — его собственный голос, а затем голос Шейна, перебросил его на голосовую почту. Он попробовал успокоиться. Подумал позвонить Светлане, но вспомнил, что она улетела в Россию повидаться с семьёй. Он набрал номер Хейса. «Уайатт Хейс. Бип». «Йо, это Буд. Я не слушаю голосовую почту, не тратьте время». «Привет, это Трой! Оставьте сообщение после звукового сигнала, и я вам перезвоню!» «Шуинар, неразборчивый французский. Биип!» «Телефон Харриса. Я перезвоню, как только будет возможность». «Телефон Дикстры. Перезвоню позже». «Лука. Не могу ответить». Илья снова швырнул телефон на стол. И тут же медленно сполз на пол. Он чувствовал, как глаза наполнялись слезами при каждом перебрасывании на голосовую почту. Он чувствовал, как огромный груз давит на его плечи. Он чувствовал, что ни о чём не жалел так сильно, как о том, что не взял себя в руки и не пошёл в чёртов клуб. Он чувствовал себя максимально дерьмово из-за того, что поставил себя на первое место из-за такой глупости. Шейн ясно дал понять, что это было важно для него. Шейну и не нужно было говорить, что это важно, Илья сам должен был это понимать. И ему не было за это прощения. Возможно, Шейн бы простил, но он сам себя — никогда. Он потянулся за телефоном. Сквозь туман перед глазами нашёл номер Галины. Сделал глубокий вдох, ожидая сигнала голосовой почты. Но потом: — Илья? Он дрожал всем телом. — Илья, вы там? Из него вырвалось тихое всхлипывание. — Илья, поговорите со мной. Что-то случилось? Расскажите… — он не услышал, что она сказала, потому что завершил вызов.***
Шейн почувствовал, как телефон снова завибрировал. Но этот раз, доставая телефон из кармана, он собирался ответить на звонок Ильи. Он чувствовал себя ужасно из-за того, что сбросил первый, но просто он всё ещё был так… так обижен на него, что не мог мыслить здраво. Но то, что он увидел на экране, было хуже. Гораздо хуже. Хуже, пожалуй, и быть не могло. Через десять секунд после появления на экране «Галина (психотерапевт Ильи)» он оказался на улице и прижал телефон к уху: — Алло? — Шейн. — Что происходит? Где Илья? Он в порядке? — Где вы сейчас? — спросила она, но не стала дожидаться ответа, как будто зная, что всё равно его не получит. — Вы можете сесть, Шейн, пожалуйста? По какой-то неведомой причине он послушался, не позволяя панике накатить волной. По крайней мере, пока. Новости вряд ли будут хорошими. — Гали… — Около четырёх недель назад Илья сказал мне, что у него появились мысли о самоубийстве. Шейн был очень рад, что Галина заставила его сесть. У него закружилась голова, он чувствовал себя так, словно может отключиться прямо на этой скамейке. Илья…. Мысли перестали роиться в голове, когда он почувствовал чью-то руку на своём плече. Он поднял взгляд и увидел Уайатта. — Эм, да. Я слушаю. Чёрт. — Он позвонил мне несколько минут назад, но ничего не сказал. Я думаю, он может совершить попытку… — Чёрт! — закричал Шейн, не давая ей закончить. Он подскочил на ноги, и Уайатт, без слов понимая, что произошло что-то ужасное, поддержал его двумя руками за плечи. — Я… боже… он собирается… — Шейн, мне нужно, чтобы вы не паниковали. — Слишком поздно для этого. — Как быстро вы сможете добраться до коттеджа? — спросила она, и Шейн поднял взгляд на Уайатта. И снова, без слов, тот, кажется, понял, что от него требуется. Уайатт кивнул, и внезапно Шейн осознал, как сильно его трясло. — Кто-нибудь сможет отвезти вас? — Уайатт… — трясущейся рукой он стёр слёзы, текущие по щекам. Ему нужно было быть сильным, хотя сейчас это казалось просто невозможным. — Коттедж… — Да. Ключи. Спустя какое-то время Шейн обнаружил себя на пассажирском сиденье своей машины, телефон всё ещё был прижат к уху, а Уайатт гнал под сотню, нарушая все скоростные лимиты. — Галина. Пожалуйста, продолжайте говорить. — О… — Об Илье? Что с… — он тяжело вздохнул, не в силах произнести это вслух. Галина засомневалась, но всё-же решила, что он должен знать: — Мы работали с его суицидальными мыслями на сессиях. Я думала, что всё идёт неплохо. Илья начинал показывать признаки улучшения. Но это очень хрупкое состояние, мне стоило быть осторожнее. — Галина, пожалуйста. — Он пропустил нашу последнюю встречу, и тогда я начала беспокоиться, — Шейн не мог думать о том, что понятия не имел, что Илья пропустил встречу с Галиной. Он не хотел думать о том, что если он не заметил этого, то наверняка упустил и другие признаки. — Я отвратительный муж, — он закрыл ладонью глаза. — Не говори так, — сказал Уайатт с водительского сиденья. — Я не заметил. Я ничего не заметил, — он услышал, как Галина втянула воздух, собираясь что-то сказать, но перебил её. — То есть… чёрт. — Он покачал головой, его трясло с тех пор, как Галина сказала, что его муж прямо сейчас за много миль от него пытается покончить с собой. — Наверное, я просто не хотел признавать. Что что-то не так. Что что-то вообще могло быть не так. — Это нормально, Шейн. Конечно, вы не могли сразу подумать о самом худшем. Вряд ли кто-то подумал бы. Шейн ничего не ответил. Она была права, он знал это. Но лучше от этого ему всё равно не стало. — Он должен быть в порядке. — Так и будет. — Вы этого не знаете! — он не смог сдержать крик. И сразу почувствовал себя виноватым. Галина ничего не могла сделать, как и он сам. Уайатт переключил передачу, разгоняя машину ещё больше. — Вы не знаете, что он… — Знаю. Знаю, Шейн. Он собирается сделать то же самое, что сделала его мать. Он всхлипнул. — Он правда думал об этом. — Я не видела никаких реальных признаков того, что он собирается сделать это. Шейн, иначе я бы сообщила вам. Вы были всей его системой безопасности на случай, если это случится. Вы были единственным, что удерживало его на плаву каждый раз, когда становилось совсем тяжело. Слёзы не переставали литься. Он не мог удержаться от мысли, что войдёт в их дом и обнаружит, что Ильи нет. Что он мёртв. — Я не могу его потерять, — сказал он, как будто только осознал это. — Я не могу потерять его, когда, чёрт возьми, только получил. — Шейн… — в голосе Уайатта было столько боли, что он начал рыдать ещё сильнее. Галина молчала на другом конце провода. Теперь он понимал, что это. Гонка со временем. Им оставалось только выяснить, успеют ли он или нет.***
— Можно было ожидать, что команда, которая только что выиграла свой второй Кубок Стэнли подряд, будет напиваться в каждом клубе Оттавы, Сидни. — Именно, Джек, именно так и было практически с каждой командой, бравшей этот Кубок. Но в случае «Кентавров» всё иначе. Команда выиграла свой второй Кубок всего несколько недель назад, и, за исключением одного выхода на прошлой неделе, никто из игроков больше не появлялся на публике. — И это заставляет задуматься, — Джек повернулся к Сидни. — Сразу после победы поползли слухи, что, так называемые «хоккейные мужья» — Шейн Холландер и Илья Розанов — расстались или даже развелись. А теперь ещё и это? Поневоле начинаешь задумываться, что же на самом деле происходит за кулисами. — Ты бы мог предположить, что отсутствие команды связано с предполагаемым расставанием? — Других вариантов у меня нет, Синди.***
«Lyubov' vsey moyey zhizni, Когда они добрались до города, Шейн велел Уайатту набрать 911. Наверное, мне стоит начать с извинений. Прости меня. Я никогда не хотел заставлять тебя волноваться, никогда не хотел причинить тебе боль. Ты, наверное, очень злишься на меня. Я понимаю, я бы тоже злился (возможно, даже больше тебя). Но тебе нужно понять одну вещь. В этом нет твоей вины. Никогда не было. Под конец (забавно теперь так это называть) я начал думать, что уже никто ничего не сможет изменить. Возможно, во мне говорит депрессия. Но знай: не было ничего, что могло бы меня остановить. И тебе не за что себя винить. Шейн часто слышал, как это состояние описывают словом «автопилот». Он не понимал, каково это, пока ему не пришлось держать бесчувственное тело Ильи в своих объятиях и молиться Богу, в существовании которого он даже не был уверен, чтобы скорая успела вовремя. Прошу тебя, moy lyubimyy. Если бы я мог, я бы возненавидел себя ещё сильнее за то, что оставил тебя. Ты подарил мне лучшие годы моей жизни, и за них я буду всегда тебе благодарен. Прости, что не смог дать тебе больше. Прости, что не говорил, как сильно я тебя люблю, чаще. Прости, что не говорил тебе, как я был счастлив, что ты есть в моей жизни, что я могу называть тебя своим мужем, что я невероятно ценю всё, что ты сделал для меня. Надеюсь, ты знаешь. И надеюсь, ты сможешь простить меня за то, что я говорил об этом недостаточно часто. Если больше ни за что не сможешь простить. Скажи Ане, что я люблю её. Не позволяй ей слишком часто меня навещать, я хочу, чтобы она привыкла жить без меня. Напоминай ей каждый день, что она была самой лучшей собакой, о которой я только мог мечтать. Шейн надеялся, что Ане будет спокойно с Уайаттом, отстранённо наблюдая, как их коттедж становился всё меньше и меньше в окне скорой. В ушах звенело от воя сирен. Скажи команде, что это лучшая команда, какую я только мог представить, и что я их всех очень сильно люблю. И Харриса тоже, хотя для меня он и есть неотъемлемая часть команды (передай ему мои слова). Выиграйте больше Кубков. Все чертовы Кубки. Шейн надеялся, что остальные парни не будут волноваться, что они просто подумают, что он уехал домой к Илье, что у них всё в порядке и что с Ильёй всё в порядке. Скажи Клиффу, чтобы он не слишком по мне скучал. Научись быть ему напарником, возможно, у тебя получится даже лучше, чем у меня когда-либо могло. Скажи Хантеру, что я люблю этого старика. Поблагодари его за храбрость. Скажи Хейдену, чтобы он заботился о тебе и не позволял тебе отказываться от его помощи. Скажи, что мне жаль, что я вёл себя с ним как придурок. Он почти этого не заслуживал. Скажи Галине. Позвони ей, расскажи, скажи, что мне жаль. Скажи, как я благодарен ей за всё, что она для меня сделала. Скажи ей, что она, безусловно, лучший психотерапевт в Оттаве, даже если и не смогла спасти меня. Она лучшая, потому что попыталась, и это больше, чем кто-либо мог сделать. Шейн хотел позвонить Галине и поблагодарить её. Поблагодарить за то, что она среагировала так быстро. За то, что была рядом с Ильёй, за то, что дала ему шанс выжить. Скажи Роуз, что она одна из лучших людей, которых я когда-либо знал. Она помогла тебе, когда ты в этом нуждался, и благодаря ей я мог называть тебя своим парнем, своим мужем, любовью всей жизни перед всем этим чёртовым миром. Я бесконечно благодарен ей за всё, что она сделала для тебя и для меня. Скажи Светлане, что я знаю. Скажи ей, я знаю, что она злится на меня. Я знаю, что она надерёт мне задницу, в каком бы загробном мире мы не оказались. Скажи ей, что она мой самый любимый человек на свете (только не говори, что после тебя, хотя она и так это знает). Она — единственная причина, по которой я протянул так долго. Она принесла мне столько счастья. Пожалуйста, никогда не позволяй ей забывать об этом. И никогда не позволяй ей забывать о том, что она злится на меня. Я заслуживаю этого. Скажи ей, что я люблю её, в последний раз. Шейн даже не подумал о Светлане. Но сейчас понял, что она была единственным человеком в этом мире, который мог его понять. Он понял, что больше всего боялся рассказать о случившемся именно ей. Он понял, что ему нужно сосредоточиться на дыхании, иначе он забудет о необходимости дышать. Шейн, Шейн, Шейн, Шейн. Пожалуйста, продолжай жить, ладно? Пообещай мне. Я очень рассержусь, если ты этого не сделаешь. I love you. Ya tebya lyublyu. Je t’aime. Je t’aime, je t’aime, je t’aime. Илья» Боже, Шейн мог только надеяться, что Илья выживет.***
Шейн играл в хоккей с детства. Это было у него в крови. Он провёл бессчётное количество дней на коньках и с клюшкой в руках практически от рассвета до заката. Он знал, каково это, когда ноет всё тело. Он никогда не чувствовал себя хуже, чем после недели сна на стуле в больничной палате. Парни из команды приходили и уходили. Хейден и Марло тоже. Светлана прилетела из России сразу после звонка Шейна. Она тоже провела большую часть ночей в больнице, она злилась, как и предсказывал Илья в своём письме, но смогла подавить это и всё равно осталась ради него. Все, кто приходил их навестить, умоляли Шейна пойти домой, отдохнуть, предлагали побыть с Ильёй, пока он спит. Но он не мог представить, что будет где-то ещё, кроме как рядом со своим мужем. Не тогда, когда ему до сих пор ставили капельницу за капельницей, чтобы очистить кровь от препаратов, которые он принял. Принял в надежде, что больше не проснётся. Шейну всё ещё казалось, что это происходит не с ним. Он всё ещё не мог поверить, что был так близок к тому, чтобы потерять мужа. Потерять Илью. Он никак не мог осмыслить это и не знал, сможет ли вообще. — Доброе утро, Шейн. Он поднялся со стула, испытав вспышку боли. — Галина. Доброе утро. — Врачи говорят, что ему лучше, — сказала она, и глаза Шейна наполнились слезами. Она мягко предложила ему присесть, что он и сделал. — Он всё ещё не говорит с тобой? Шейн покачал головой, потянувшись, чтобы взять Илью за руку. Во сне Илья повернул свою руку и сжал ладонь Шейна в ответ. На следующее утро после госпитализации Илья пришёл в сознание. Когда он заплакал, Шейн обхватил его лицо руками. Он вытирал его слёзы. Заверял Илью, что не злится, как тот предполагал в своём письме, сказал ему, что никогда не допустит, чтобы это повторилось. Он говорил ему, что любит, снова, и снова, и снова. А Илья… Илья ничего не говорил. За все эти дни он так ничего и не сказал. Шейн не знал, что делать с этим, но одно он знал точно, что не оставит его одного ни на секунду. — Он говорил с другими, — сказал Шейн Галине. Она наклонила голову, предлагая ему продолжить: — Когда я выходил. Он говорит только тогда, когда меня здесь нет. Команда приостановила празднование победы на неопределённый срок из уважения, заявив, что было бы неправильно даже думать об этом, когда Илья попал в больницу, и Шейн не мог его покинуть. Каждый из них по очереди навещал его, рассказывая последние сплетни, которые не сильно изменились с того вечера, когда они выиграли Кубок. Пиарщики спросили, не хочет ли Шейн выступить с заявлением, опровергающим слухи о том, что они с Ильёй развелись, но у него были другие приоритеты. — Что он говорит? Шейн пожал плечами: — Особо ничего. Отвечает на вопросы о том, как себя чувствует, больше его никто ни о чём не спрашивает, — он перевёл взгляд на Илью. — Могу представить, как для него это утомительно. Люди говорят с ним только о том, как он пытался покончить с собой. Галина поджала губы: — Ну, знаете ли, это побочный эффект. Когда пытаешься покончить с собой. Тогда Шейн по-настоящему рассмеялся. Это казалось неправильным, но вся ситуация была просто чертовски абсурдной. На мгновение он закрыл глаза, а потом снова посмотрел на Галину: — Спасибо. Она кивнула. — Правда, я серьёзно. Спасибо вам за ту ночь. Только благодаря вам он сейчас здесь, — сказал он, прислушиваясь к пиканью аппарата, отслеживающего сердцебиение. Звук, к которому он прислушивался все восемь дней, проведённые здесь, который был готов слушать всю оставшуюся жизнь, как свидетельство того, что его муж жив. — Не нужно меня благодарить, Шейн. Он почувствовал, что у него снова начинают дрожать руки. Её акцент был такой же, как и у Ильи. Ему до боли хотелось услышать его дурацкий голос, произносящий его дурацкое имя. Через несколько минут Галина ушла, вероятно, понимая, что ему нужно было побыть одному. Шейн понял, что Илья проснулся, когда почувствовал, как тот убрал руку. Шейн посмотрел на Илью, который уже смотрел на него в ответ: — Доброе утро, соня. Илья перевёл взгляд на ярко-голубое небо за окном. Потом на аппарат над собой, на капельницу, закреплённую на руке. — Врачи сказали, что после этой капельницы сделают токсикологический анализ. Похоже, она последняя, прежде чем они перейдут к остальным процедурам. Илья крепко зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на Шейна. Впервые за несколько дней он смотрел на него не для того, чтобы заставить замолчать. Шейн почувствовал, как его снова начинает трясти. — Я не знаю, что будет дальше, Илья. Сказал бы, если бы знал. — Илья кивнул в ответ. — Но вот что я знаю, — Шейн придвинулся ближе и мягко, но настойчиво взял его за руку, не давая отстраниться, — я никуда не уйду. Слышишь меня? Глаза Ильи были переполнены эмоциями. Шейн был уверен, что его сердцебиение зашкаливает. — Мы пройдём через это вместе. Обещаю. Выражение на лице Ильи почти заставило Шейна подумать, что он сказал что-то не то. Почти заставило его подумать, что Илья не хотел этого. Когда Илья отпустил его руку, он почувствовал, как на него накатила волна отчаяния. Но потом Илья подвинулся, освобождая место, чтобы Шейн мог лечь рядом. Шейн даже не пытался сдержать слёз, когда забирался в постель и заключал Илью в объятия. — Поверить не могу, что чуть не потерял тебя, милый, — прошептал Шейн ему в волосы, голова Ильи лежала у него на груди. — Поверить не могу, что мне пришлось прочитать твою предсмертную записку. Поверить не могу… — он всхлипнул. — Илья, — Шейн убрал золотистые кудри с его лица. — Скажи что-нибудь. Шейн ещё крепче прижал его к себе. Но Илья ничего не сказал.
