7 minutes I'm himmel

«7 минут в раю». Так Синклер назвала эту дурацкую идею. Примерно, как я понял: двух абсолютно рандомных людей из компании запирают в тёмном шкафу на семь минут. Просто стоять близко-близко, чувствуя чужое дыхание и тепло. В чём сакральный смысл? Мне не объяснили. Да и умные вряд ли бы поняли. Я не стал отказываться. А то ведь предложила Энид. Она ведь любима, значит – сказала «сделаем», если она хочет. Я сделаю. И всё. Комната была наполнена густым смесью ароматов: дешёвое вино, сладкий дым от испарителя, чей-то резкий парфюм. Я уже был там, на этом диване, когда Энид – мило, даже ласково, с тем смешком, который сводит меня с ума – общалась с Бруно. и он что-то шептал ей на ухо. Смотреть было неприятно. Даже физически больно, будто кто-то сжал лёгкие. Я чувствовал, как стая голодных волков принялась методично терзать моё сердце на куски. Но я просто сглотнул, сглотнул всю эту ревность, затолкал её поглубже, подальше от глаз. На низком столе, заляпанном восковыми пятнами, стояли бутылки. Я налил себе что-то красное и выпил два бокала почти не переводя дыхания, ещё до начала всей этой клоунады. Краем затуманенного взгляда я заметил своего соседушку Аддамса. С каких пор он, вечный затворник с мрачным видом гуляки на похоронах, ходит на такие подростковые сборища? Хотя, назвать это встречей… Просто вечеринка в съёмной квартире, где слишком жарко и слишком громко играет музыка, которую никто не слушает. Он стоял в дверном проёме, силуэтом на фоне мигающей гирлянды, и смотрел прямо на меня. Потом уголок его рта дрогнул – нечто вроде улыбки, якобы приветственной, но больше похожей на усмешку. Я отодвинул бокал от губ и кивнул в ответ, пытаясь сделать своё лицо более спокойным Через полчаса музыка притихла, и Синклер, сияя, объявила начало «процедуры». Все расселись по углам, на полу, создавая подобие круга. Всё стало «интереснее». Первой шла Энид –естественно – с Агнес. Эти две вроде как не ладили с самого начала года, но со временем… вроде стало лучше. Или просто научились скрывать шипы под слоем сахарной вежливости. Тишина за дверцей была гуще любой музыки. Что они делали там? Молчали? Обсуждали свои сложные отношения? Возможно, Энид жаловалась на кого-то… на меня. Честно — не знаю. Да и представлять было неохотно, слишком болезненно. Потом снова, по какому-то нелепому закону подлости, рулетка в телефоне Синклер выбрала Энид. И её на этот раз пару - какого-то долговязого парня с гитарой,Бруно, которого я видел раз или два за сегодня. Мне стало дурно. Не просто неприятно, а тошнотворно от ясного, как лезвие, осознания: сейчас она будет там, в темноте, тесно прижавшись к нему. Чувствуя его дыхание на своей шее. Моя ревность, которую я так старательно давил, вырвалась наружу с новой силой, застряв комом в горле. Я попросту не мог этого вынести - смотреть на эту дверь, слушать тиканье таймера на телефоне, знать, что происходит. Я встал, бормоча что-то невнятное про уборную, и ретировался. Нужно было спрятаться, пока мои чувства не испортили всё и не вывалились наружу в виде истерики или кулака в стену. Я включил воду и долго стоял, упираясь руками в края раковины. Потом умылся, ледяными струями, будто пытаясь смыть не только жар со лба, но и всю эту боль, всю эту глупую надежду, всю эту любовь, которая превратилась в пытку. Капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то солёным у уголков глаз. — Всё хорошо? — раздался за моей спиной низкий, узнаваемый голос, лишённый настоящей озабоченности, скорее констатирующий факт. Я вздрогнул так, что плечом задел полку. В зеркале, сквозь разводы от воды, я увидел его отражение. Аддамс стоял, прислонившись к косяку двери, которую я, кажется, забыл запереть на щеколду. Он скрестил руки на груди, и его тёмный взгляд был непроницаем, как смола. Я резко обернулся. —Всё хорошо, — выдохнул я, и мой голос прозвучал чужо, хрипло и слишком тихо, выдавая каждую ложь. — Честно. — Настолько хорошо, что ты готов расплакаться в раковину?— Он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов ко мне. От него пахло вином,мятой и чем-то металлическим. — Не могу видеть такого нытика. Успокойся. Прежде чем я успел что-то ответить, его пальцы обхватили мою руку. Он несильно, но властно потянул её вниз, а другой рукой поднёс к моим губам свой собственный, почти полный бокал с тёмным, почти чёрным вином. —Пей. Залей эту жалость к себе. Она тебя съест заживо. Я не стал сопротивляться. Послушно, как автомат, я сделал большой глоток. Напиток был горьким и обжигающим. — Энид-дура, — продолжил он, не отводя взгляда. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Она пытается усидеть на двух стульях, а в итоге с грохотом падает между ними. И знаешь что самое смешное? — Он взял бокал обратно и отпил сам. — Ты явно хочешь быть тем самым третьим стулом, на который она упадёт. Запасным. Удобным. Его слова обожгли сильнее алкоголя. Я яростно замотал головой, отрицая, пытаясь отгородиться от этой правды, которая резала по живому. —Нет. Я не хочу быть… очередным. Запасным вариантом. — Ага, — коротко фыркнул он, и в этом звуке было всё: сомнение, насмешка и странная усталость. — Тогда перестань выглядеть как её преданный пёс, которого только что пнули ногой. Или сбегай. Но если остаешься -не кисни. Он не стал ждать ответа. Его рука снова схватила меня за локоть, уже твёрже, и потянула из душной уборной обратно в гостиную. Всё стало ещё более шумным и размытым. И там, в центре всеобщего внимания, сидела она. Энид. Сияющая, с растрёпанными рыжими кудряшками и сияющими глазами, громко смеялась чьей-то шутке. Этот смех, её счастье, от которого мне было так больно, ударило по мне с новой, невероятной силой. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Синклер, уже изрядно веселая, снова крутанула рулетку на своём сверкающем телефоне. Экран остановился. Она прищурилась, делая драматическую паузу. — Так-так… Следующая пара! — её голос прорезал гул. — Юджин и… и… Она перевела взгляд с экрана на меня. На моё бледное, наверное, лицо. Её губы растянулись в ухмылке. — …и Пагс. Удачи вам, мальчики. Семь минут начинаются. Тишина повисла на секунду, а потом взорвалась смешками и одобрительными возгласами. Аддамс, всё ещё державший меня за локоть, разжал пальцы. Его прикосновение сменилось легким, почти неощутимым толчком в спину — вперёд, к центру комнаты, к шкафу, к Юджину, который уже вставал с улыбкой. Семь минут в раю. Я открыл дверцу шкафа. Запах нафталина, пыли и старого дерева ударил в нос. Пространство было тесным, забитым болтающимися на плечиках вещами. Он шагнул внутрь первым, и я, машинально последовав за ним, оказался прижатым к нему. Дверь захлопнулась с глухим стуком, погрузив нас в почти абсолютную темноту. Полоска света под дверью лишь подчеркивала непроглядную тьму вокруг. Но вот он — ключевой момент. В узком пространстве это движение привело к тому, что мы оказались лицом к лицу, вернее, настолько близко, что пришлось инстинктивно откинуть головы назад, чтобы не столкнуться лбами. Наши ноги спутались, его колено оказалось между моих, мое бедро уперлось в его ногу. Отодвинуться было некуда — сзади давили платья на вешалках, сбоку — стенка. Мы замерли. Дыхание, сбившееся от неловкости и внезапной близости, стало самым громким звуком в этой темноте. Я чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, слышал, как бьется его сердце — или это стучало мое собственное, готовое вырваться из груди? Весь мой гнев, ревность и ненависть к нему, кипевшие минуту назад, вдруг застряли в горле, сдавленные этой новой, физической реальностью. — Неудобно, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и с непривычной для него напряженной нотой. — Ты думаешь? — выдавил я, пытаясь отстраниться и лишь сильнее прижимаясь к нему. Его руки, до этого висевшие по швам, инстинктивно поднялись и уперлись ладонями в стенки шкафа по бокам от моей головы, будто пытаясь создать хоть какую-то иллюзию пространства. Но от этого стало только теснее, интимнее. Его ладони, вжатые в стену, не оставляли места даже для мысли о дистанции. Мы оказались в его ловушке, в непроглядном коконе, где единственной реальностью было переплетение нашего дыхания — сбивчивого, громкого в тишине. Тишина стала густой, звенящей в ушах. Я чувствовал не просто его близость, а каждое микродвижение: напряжение в его руках, расширение грудной клетки на вдохе, тепло, исходящее от него волнами. Запах здесь был другим — не наносным, а сокровенным. Кожа, чистый хлопок рубашки, и что-то ещё — острый, живой шлейф адреналина или просто правды, от которой слегка кружилась голова. — Семь минут, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Было что-то вроде концентрации. Заклинание, отсекающее внешний мир. — Слишком много, — прошептал я, глядя в темноту, где угадывался лишь смутный силуэт его лица. Говорил ли я о времени, о этой близости или о годах, прожитых в тени чужого счастья — я и сам не знал. — Или слишком мало, — его ответ был едва слышен, но отозвался где-то глубоко внутри, будто ключ, повернувшийся в замке. ...— Пагс… — его имя сорвалось с моих губ само собой, тихо, но в этой тишине прозвучало как выстрел. Он не ответил. Казалось, он тоже затаил дыхание. Между нами повисло последнее призрачное препятствие — навязчивый, жгучий образ её. Её улыбки, обращённой к нему. Её счастья, в котором для меня не было места. Он, будто читая мои мысли, прошептал прямо в губы, так что я почувствовал движение воздуха: —О ней думаешь? Этого было достаточно. Вся ложь, вся тщетная надежда, вся горечь вырвалась наружу одним сдавленным, хриплым выдохом: —К чёрту Энид. И я поцеловал его. Не от ярости и не от отчаяния. Просто потому, что слова требовали действия, а в этой тесноте и темноте иного действия не существовало. В кромешной тьме мои губы нашли его. Он не отпрянул. Замер на долю секунды, а потом ответил. Сначала медленно, почти робко, будто проверяя границы дозволенного в этом новом, странном мире. Его губы оказались удивительно мягкими и тёплыми. И пахли тем же дешёвым вином, что и мои. Его рука приподнялась, пальцы осторожно коснулись моей щеки, легли на кожу тёплым, твёрдым весом. Другая рука обвила талию, притянула меня ещё ближе, пока между нами не осталось и просвета. И мы просто целовались. Медленно. Без спешки. Как будто эти семь минут растянулись в вечность, и торопиться было некуда. Он оторвался первым, всего на сантиметр, и его дыхание, тёплое и влажное, обожгло мои губы. —Юджин, — прошептал он. Только имя. Но в нём звучало что-то вроде изумления и… признания. И снова поцеловал. Уже увереннее, глубже, позволяя губам сильнее приоткрыться. Я ответил тем же, одной рукой вцепившись в его плечо, другой — в материю его рубашки на спине. В голове зашумело — от нехватки воздуха, от остатков алкоголя, от чего-то совершенно нового. Потом его губы начали странствовать: коснулись уголка моего рта, скользнули по щеке к виску, вернулись обратно, чтобы снова слиться с моими. Каждое прикосновение было нежным, но настойчивым, будто он изучал карту неизвестной территории. И я позволил. Потому что внутри, наконец, воцарилась тишина. Пустота, освобождённая от старой, изъевшей душу боли. И эта пустота была прекрасна. Мы стояли так, слившись в поцелуе, дыша в унисон, и я перестал понимать, сколько прошло времени. Может, минута. Может, все семь. Это больше не имело значения. Щель под дверью потемнела, и я услышал её голос. Энид. Тот самый, от которого у меня раньше ёкало сердце. «Мальчики, вы что, там приклеились?» Моё тело дёрнулось — старый рефлекс. Нужно отстраниться, сделать вид, что ничего не было. Но его руки на моих боках сжались сильнее. Он не отпускал. Наоборот, его губы соскользнули с моих и прижались к моей шее — горячее, влажное прикосновение в полной темноте. Я вздрогнул, и не от неприязни. От чего-то острого и нового, что разлилось по коже под его губами. — Эй, я серьёзно! — её голос прозвучал прямо у дерева, уже без смешка. Она стукнула ладонью по дверце. Раз. Два. Нетерпеливо. Он не отрывался. Его губы двигались по моей шее к уху, медленно, оставляя за собой горячий след. Его дыхание обжигало кожу. — Сейчас, — выдохнул я. Тихо, но твёрдо. Мой голос был приглушён, потому что его губы были прижаты к моей коже. Эти слова прозвучали не для неё. Они прозвучали для него. Я здесь. Я не убегаю. И я позволил ему продолжить целовать мою шею. Уже не просто касаясь, а слегка покусывая, заставляя меня непроизвольно выгнуться и вцепиться пальцами в его плечи. Я издал какой-то звук — хриплый, сдавленный — и почувствовал, как он улыбнулся прямо в мою кожу. За дверью наступила гробовая тишина. Полная, оглушительная. Потом я услышал, как кто-то — наверное, Бруно — тихо, сдавленно хихикнул. И её шаги. Быстрые, резкие. Она ушла. Не просто отошла. Она сбежала. Он наконец оторвался от моей шеи, его дыхание было горячим у моего уха. —Наглец, — прошептал я, но в моём голосе не было ни капли гнева. Было только потрясение и какая-то дикая, головокружительная радость. Он в ответ просто снова нашёл мои губы в темноте— один быстрый, властный, окончательный поцелуй, будто ставя печать. Дверь с грохотом распахнулась, впуская свет. Я вышел, стараясь дышать ровно. Шея горела там, где были его губы. Я не смотрел на неё. Я смотрел прямо перед собой, но видел её краем глаза. Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на меня. В её глазах не было ни злости, ни даже обиды. Было чистое, необработанное недоумение. Как будто она только что увидела, как её любимая игрушка сломалась самым непредсказуемым образом. Прошёл к столу, налил воды в пластиковый стакан, но не пил. Просто держал его, ощущая холодок в ладонях — контраст с тем огнём, что ещё пылал на шее. Она смотрела на меня. Я чувствовал этот взгляд, как физическое давление между лопаток. Не гневный, не раненый — изучающий. И подозревающий. Её взгляд скользил по моему лицу, задерживался на губах (они, наверное, были краснее обычного), опускался к воротнику рубашки, будто пытаясь разглядеть то, чего не могла видеть — следы его губ на моей коже. Это был не взгляд обманутой принцессы. Это был взгляд следователя, который только что обнаружил, что картина преступления не сходится. Я медленно обернулся и встретился с ней глазами. Я не опустил взгляд. Не сделал виноватого лица. Просто смотрел. И видел, как в её глазах мелькали вопросы, на которые у неё не было ответов. Почему он не выскочил сразу? Почему ты выглядишь так… спокойно? Что вы делали там в тишине? Она поджала губы. Не насмешливую ухмылку, которую я привык видеть, а тонкую, недовольную линию. Она что-то поняла. Или, вернее, поняла, что чего-то не понимает. И это её бесило больше, чем любая возможная измена. Синклер, ничего не подозревающая, весело объявляла следующую пару. Музыка снова прибавилась. Но между нами с Энид повисло молчание, густое и звонкое, как в том шкафу. Она первая отвела глаза. Но её поза — скрещенные руки, напряжённые плечи — выдавала её. Она не отпустила ситуацию. Она просто отложила её на потом, чтобы разобрать по косточкам. Я наконец сделал глоток воды. Она была безвкусной и плоской после жгучего вкуса его кожи и вина. Но она остудила ком в горле. Я поставил стакан, и пластик глухо стукнул о стол. Шум вечеринки был вокруг, но он не доставал до меня — будто я был внутри толстого стеклянного колпака. Пагс подошёл, не глядя в мою сторону, и ткнул большим пальцем через плечо в сторону коридора. Вопрос не звучал. Это был приказ. Или приглашение. Уже не важно. Я последовал за ним, не оглядываясь на её взгляд, который, я знал, всё ещё впивался мне в спину. Мы прошли мимо ванной, мимо кухни, где кто-то разбил бокал. В конце коридора была дверь в спальню. Наверное, хозяйская. Он толкнул её, и мы вошли в темноту. Дверь захлопнулась, отрезая последние звуки. Пахло пылью, стиральным порошком и чужим сном. В слабом свете из-под шторы я видел очертания большой кровати. Он не стал включать свет. Не сказал ни слова. Просто развернулся, и его руки нашли мои плечи. Толчок был не грубым, но не оставляющим выбора. Я отшатнулся, споткнулся о край матраса и упал на спину на прохладное, чуть жёсткое покрывало. Он навис надомной, в темноте, опираясь руками по бокам от моей головы. Его дыхание было слышно — частое, горячее. Моё собственное сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. —Юджин, — выдохнул он, и в его голосе не было вопросов. Было утверждение. И что-то ещё — хриплое, тёмное, незнакомое. Я не ответил. Просто смотрел вверх, в его невидимое лицо, чувствуя, как реальность, вся эта пьяная, дурацкая ночь, сжимается до этой комнаты, до этой кровати, до его тела над моим. Всё остальное — Энид, её подозрения, Аддамс с его молчаливыми суждениями, Синклер с её игрой — всё это растворилось, стало неважным. Остался только этот момент, густой, как смола, и полный невысказанного обещания. Он опустился ниже, и его губы снова нашли мои в темноте. --- Сейчас шёл дождь, за окном парижского бистро бубнил убаюкивающе. За столиком в углу — я, Пагс и Энид. Вино текло рекой, и разговор как-то сам собой свернул на школьные годы. И на ту самую вечеринку. — Боже, «Семь минут в раю», — Энид откинулась на спинку стула, крутя бокал за ножку. В её глазах светилось что-то острое, знающее. — Я тогда, знаете, догадывалась. Она сделала паузу. Я почувствовал под столом твёрдое прикосновение ладони Пагса на моём колене. —Догадывалась о чём? — спросил я, хотя прекрасно понимал. —О том, что вы там делали не только разговоры, — она сказала это прямо, без ухмылки. — Когда вы оба вышли… вид был такой. Специфический. Пагс откашлялся. Я видел, как он собирается что-то сказать, и предвкушение скрутило мне живот. Он посмотрел на меня, потом на Энид, его губы тронула чуть заметная улыбка. —Ну, если уж на то пошло, — произнёс он своим ровным, спокойным тоном, который мог обезоружить кого угодно. — Мы просто потрахались. Тишина на столиком стала абсолютной. Даже дождь за окном будто притих. Энид не моргнула. На её лице застыло выражение полного, оглушительного шока. Губы слегка приоткрылись. —В... в шкафу? — выдохнула она, и голос её сорвался на высокой ноте. Пагс медленно покачал головой, его глаза не отрывались от её лица, словно он наблюдал за химической реакцией. —Нет. В шкафу только целовались, — поправил он с убийственным спокойствием. — Потом ушли в комнату. Вот там — да. Энид замерла, переваривая информацию. Казалось, в её голове с грохотом рухнула какая-то старая, детская конструкция реальности. Её взгляд метнулся ко мне, ища... не знаю чего. Отрицания? Подтверждения? —Комнату, — прошептала она. — Вы ушли в комнату. И... всё. Это был не вопрос.Это был приговор её прежним догадкам, которые оказались смехотворно наивными. —Всё, — подтвердил Пагс. Коротко. Ясно. Она опустила взгляд на стол, её пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Потом она медленно подняла голову. В её глазах уже не было шока. Горел холодный, ясный огонь полного понимания. —Так вот почему, — сказала она тихо. — Вот почему всё так изменилось после той ночи. Почему ты, Юджин, перестал за мной бегать. Почему вы оба... стали какими-то другими. Она умолкла, её взгляд скользнул по нам, будто впервые видя нас настоящих. Потом она спросила, и её голос дрогнул: —И... что сейчас? Вы всё ещё...? Пауза затянулась. Я почувствовал, как Пагс под столом берёт мою руку. Не для утешения. Для чего-то большего. Для шага. Он вытянул наши сцепленные руки из-под стола и положил их на белую скатерть, ровно между тремя бокалами. Два простых, матовых серебряных кольца на левых руках блеснули в свете лампы. Энид аж подпрыгнула на стуле. Её глаза расширились до предела, челюсть отвисла. Она смотрела на кольца, потом на нас, потом снова на кольца, будто не веря зрению. —Что... это... — она не могла выговорить. —Вот теперь мы замужем, — тихо, но чётко сказал я. И в этих словах не было ни бравады, ни извинений. Только факт, который мы носили в себе и наконец выложили перед ней. Она замерла. Секунду, другую. Потом по её щеке скатилась одна-единственная, быстрая слеза. Но следом за ней расплылась улыбка. Сначала неуверенная, дрожащая, а потом — всё шире, всё светлее, пока не превратилась в то самое, её ослепительное сияние, но теперь направленное на нас с чистым, невероятным удивлением и восторгом. —Боже правый... — прошептала она. — Вы... Серьёзно? И... никто не знал? —Никто, — кивнул Пагс, и в его глазах наконец появилась та самая, сокровенная нежность, которую он бережёт только для самых важных моментов. — Хотели сказать сначала тебе. Энид вскочила, обошла стол и, не дав нам опомниться, схватила нас обоих в объятия — крепкие, душащие, полные смеха и новых слёз. —Дураки! Идиоты! Гениальные, счастливые идиоты! — причитала она, тряся нас. — Я так рада! О боже, я так за вас рада! И в этом объятии, в её искреннем, бурном счастье, окончательно растворился последний призрак той ночи. Не было ни обиды, ни боли. Была только радость — шумная, парижская, под аккомпанемент дождя и звон бокалов, которые официант, улыбаясь, уже спешил нам принести для нового, настоящего тоста.