Исанна. Дочь пены морской и воды солëной

Мать ждала на пороге. Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в притолоку, и смотрела на Радована так, словно перед ней был не человек, а сама смерть, явившаяся по душу. Худая, простоволосая, в застиранной рубахе, которая висела на острых плечах, как на вешалке, - Нежана-вдова за шесть лет вдовства высохла до звонкой пустоты, до тонкой кожи поверх тонких костей. Только глаза ещë горели. Тёмным, лихорадочным, материнским огнём. – Не подходи, – сказала она глухо. Голос сел, сорвался на хрип - вчера опять кашляла до крови, Анабель слышала сквозь дощатую перегородку. – Не подходи к ней. Не смей. – Радован остановился у крыльца. Не переступил порог, не сделал лишнего движения - замер, сложив руки на поясе, и склонил голову. Уважительно. Почти смиренно. – Здравствуй, Нежана, – сказал он тихо. – Я не враг твоему дому. – Верно. Враги так не говорят, – выплюнула мать. – Враги приходят с мечом. Такие, как ты, приходят с лаской и уводят детей. – Анабель сделала шаг вперёд, но мать метнула в неё взгляд – короткий, обжигающий, полный такого отчаяния, что девочка застыла на месте. – Молчи, – выдохнула Нежана. – Молчи, Анабель. Ты не понимаешь. – Я понимаю, – сказала дочь. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Не по-детски. Мать вздрогнула, словно от пощëчины, и перевела взгляд на её сжатый кулак - тот самый, в котором белела перламутровая спираль. – Что у тебя в руке? – спросила Нежана шëпотом. – Покажи. Покажи мне, дочка. – Анабель разжала с неохотой пальцы. Мать смотрела на раковину долго. Очень долго. Так долго, что где-то в соседнем дворе запел петух, а ветер переменился и принëс с моря запах водорослей - йодистый, терпкий, живой. – Значит, пришло время, – выдохнула Нежана. И осела вдоль косяка, сползла спиной по дереву, села прямо на землю, обхватив колени руками. – Господи Иисусе. Господи Иисусе Христе. – Мама… – Не зови меня так! – вскинулась мать. – Не смей! Ты не моя! Ты никогда не была моей! Я взяла тебя из воды, как щенка, как выкидыша, как дохлую чайку! Я думала - отогрею, выращу, станешь мне утешением на старости… А ты всё тянулась к нему. Всё смотрела на закат. Всё ждала, когда за тобой придут. – Анабель молчала. Внутри неё, под сердцем, разрасталась холодная, тяжëлая пустота. Она знала, конечно, знала всегда - кожей, костями, тем составом крови, о котором говорила Богиня. Знала, что молоко, которым её вскормили, было куплено ценой чужой жизни. Знала, что колыбельные, которые пела мать, убаюкивали чужую душу. Но знать - не значит верить. – Где ты нашёл её? – спросила Нежана у Радована. Уже тихо, устало, без прежней ярости. – В какой ночи, в каком притоне, в каком гробу? – В храме, – ответил Радован. – Она ждала на ступенях. Шестьдесят лет. – Шестьдесят лет, – эхом повторила мать. – Шестьдесят лет я носила тебя под сердцем, Анабель? Шестьдесят лет я рожала тебя в муках? – Ты родила меня здесь, – сказала девочка. – В этой хате, на этой лежанке. Ты дала мне имя. Ты научила меня чистить рыбу и не бояться темноты. Ты - моя мать. – Я - чужая мать, – отрезала Нежана. – А твоя настоящая… – она запнулась, сглотнула горький комок. – Твоя настоящая ждала тебя всё это время. Иди к ней. Я не держу. – Я вернусь. – Не вернёшься, – мать покачала головой. Мелко, часто, словно в ознобе. – Такие, как ты, не возвращаются. Они уходят в пену и становятся ветром. Я знаю. Моя бабка рассказывала. – Анабель шагнула к ней. Опустилась на корточки, заглянула в лицо. В это родное, измученное, любимое лицо, которое помнило каждый её детский порез, каждый синяк, каждую слезу. – Я вернусь, – повторила она твëрдо. – Я обещаю. – Мать молчала. Смотрела куда-то мимо, сквозь, в ту пустоту, где уже не было ни надежды, ни страха - только тихая, всë принимающая усталость. – Возьми девясил, – сказала девочка. – В чулане, на верхней полке, за кувшином. Заваривай на ночь, по щепотке на стакан кипятка. И не выходи на ветер. – Нежана усмехнулась. Уголки губ дрогнули, приподнялись в горькой, безнадëжной улыбке. – Лекарство, – прошептала она. – От чего, дочка? От одиночества? – Анабель не ответила. Она прижалась щекой к маминому плечу - острому, твëрдому, пахнущему потом и полынью, - и зажмурилась. Секунда. Две. Вечность. – Я люблю тебя, – сказала она в выцветшую ткань рубахи. – Иди, – ответила мать. – Иди, пока я не раскричалась на всю улицу. – Анабель поднялась. Радован ждал у калитки. Солнце уже поднялось выше крыш, залило двор жидким, водянистым светом. Кошка тëрлась о ноги чужака, щурилась нагло, требовала рыбы. – Ты готова? – спросил Радован. – Нет, – честно ответили ему. – Но это неважно. – Она оглянулась в последний раз. Мать сидела на пороге, обхватив колени руками, и смотрела им вслед. Не плакала. Не звала. Только губы шевелились беззвучно. Молитва, проклятие, имя? Анабель не слышала. Ветер с моря ударил в лицо, солëный, упругий, влажный. Раковина в кулаке нагрелась, и теперь пульсировала в такт сердцу, или это сердце билось в ритме древнего прилива? – Пойдëм, – сказала она. И они пошли. Дорога до храма заняла три дня. *** Радован вел её окольными тропами, не по тракту, где пылят купеческие обозы и бредут богомольцы, а по каким-то звериным лазам, козьим тропам, осыпям, где под ногами хрустел ракушечник и пахло высохшей тиной. Он молчал большую часть пути, только изредка оборачивался, чтобы проверить, не отстала ли, не упала ли его спутница, не захлебнулась ли собственным страхом. Анабель не отставала. Её ноги гудели, в сандалии набился горячий песок, ссадины на пятках саднили. Но она шла. Не потому, что хотела, а потому что идти было легче, чем стоять на месте и ждать, пока всë решится само. На второй день она всë-таки спросила то, что было на её юной душе: – Ты служишь Ей? – Радован шëл впереди, разрезая посохом высокий, по пояс, чертополох. При её вопросе он замедлил шаг, но не обернулся. – Служу, – ответил он глухо. – И жду. – Чего? – Того же, чего и ты. Возвращения. – Анабель переступила через гнилой корень, стараясь не наступить на скользкие шляпки поганок. – Ты тоже был жрецом? – Нет. – Радован остановился, давая ей поравняться. – Я был… Другим. Я пришëл к Ней не от веры, а от отчаяния. – Он помолчал, глядя куда-то в сторону моря. Оно уже угадывалось за песчаными дюнами, дыхание его становилось явственней, тяжелей. – У меня была жена, – сказал спустя несколько минут Радован. – И дочь. Мы жили на севере, в рыбацком посëлке у Белого мыса. Там море другое. Серое, злое, с ледяными волнами. Однажды осенью они вышли на лодке ставить сети. Вернулась только лодка. Пустая. – Анабель молчала и слушала внимательно каждое слово. – Я искал их три дня. Нырял в ледяную воду, пока губы не синели, пока меня не вытаскивали силой. Я готов был уйти следом. Но вместо этого пошëл к ней. К Богине. Шëл пешком три месяца, питался кореньями, ночевал в стогах, просил милостыню у церквей. Думал, она вернëт мне их. Воскресит. Или позволит умереть и встретиться с ними за гранью. – А она? – А она лишь сказала: «Смерть никогда не отдаëт добычу». И замолчала на двадцать лет. – Радован наконец повернулся. Глаза его, белые, выцветшие, как старая кость - сейчас смотрели на Анабель без боли, без злобы, с одной лишь усталой, выжженной пустотой. – Я остался тут. Не потому, что простил. А потому что понял: есть вещи важнее моей скорби. Она ждала тебя, и я ждал вместе с ней. – Анабель виновато опустила взгляд. Раковина в её кулаке пульсировала ритмичным теплом, которое действовало успокаивающе, словно сердцебиение нерождëнного младенца. – А если я не оправдаю ожиданий? – спросила она шëпотом. – Если я приду, а она скажет: «Ты ошиблась, ты не та, ступай прочь»? – Радован усмехнулся. Впервые за три дня. Усмехнулся, коротко и почти тепло. – Тогда я отведу тебя обратно, – сказал он. – Купим рыбы на базаре, навестим твою мать. И будешь жить долго и счастливо, как в сказках. – А ты? – А я останусь ждать дальше. Я привык. – Анабель подумала о матери, сидящей на пороге пустой хаты. О том, как та будет заваривать девясил по вечерам, глядя на пляшущий огонь лампады. О том, что ждать - это, наверное, самое трудное, что есть на свете. – Я не хочу, чтобы ты ждал, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты пошëл со мной. – Радован не ответил. Только кивнул и зашагал дальше, разрезая посохом высокий, гудящий шмелями чертополох. *** На третье утро они вышли к храму. Анабель узнала его сразу. Хотя никогда не была здесь, хотя в сотнях лиг от Торжишта никто не верил, что этот храм ещë стоит. Она узнала его спиной, затылком, тем холодком под ложечкой, который появлялся во сне, когда вода подступала к горлу. Базальтовые ступени, стёртые веками и непогодой, вели в никуда - к трëм уцелевшим колоннам, к проваленной крыше, к алтарю, заросшему полынью и диким овсом. Море дышало у самого порога. Волны накатывали на камень, лизали его, отступали, оставляя на чëрной поверхности кружево белой пены. Девочка стояла на верхней ступени и смотрела в воду. Она думала, что будет страх. Или трепет. Или хотя бы тот священный ужас, о котором пишут в книгах. Но вместо этого пришло странное, всепроникающее спокойствие. Такое глубокое, что оно отдавало горечью. – Я здесь, – сказала она тихо. – Я пришла. – Волна ударила в камень, и обдала нежные ноги ледяными брызгами. Анабель осторожно шагнула вперëд. Вечер застал её сидящей на ступенях, босой, с раковиной, зажатой в обожжённой солью ладони. Радован к тому времени успел развести костер в углублении разрушенной апсиды. Там, где когда-то стояла статуя богини, а теперь лишь ветер гулял по голым камням. Пламя лизало сухие водоросли, шипело, выплëвывая горький белый дым. – Она не отвечает мне, – сказала Анабель. – Отвечает, – возразил Радован. – Ты просто не умеешь слышать, милая. Или слышишь слишком много. – Что это значит? – Это значит, – он подбросил в огонь охапку сухой травы, – что боги редко говорят словами. Слова - для людей. Для торга, для ссор, для молитв и проклятий. Боги говорят тишиной. Ветром. Запахом соли. Твоими собственными снами. – Анабель вздохнула и замолчала. Она вслушивалась в шум прибоя, в крики чаек, в треск костра, и постепенно, сквозь этот привычный, почти убаюкивающий шум, начало проступать иное. Тишина. Не пустая, не мëртвая - живая, плотная, как студень. Она сгущалась в воздухе, оседала на ресницах, проникала в уши, в ноздри, под кожу. И в этой тишине, на самой грани слышимости, что-то шевельнулось. ̴А͓н͓а͓б͓е͓л͓ь͓. Она вздрогнула. Резко обернулась - никого. Только Радован у костра, только чайки над морем, только тени пляшут на разрушенных стенах. Т͓ы͓ п͓р͓и͓ш͓л͓а͓. Голос был тот же, что во сне. Текучий, подводный, древний. – Я пришла, – прошептала Анабель. – Что мне делать? – Тишина сгустилась ещё сильнее. До звона в ушах, до металлического привкуса на языке. Ж͓д͓а͓т͓ь͓. – Чего? З͓и͓м͓ы͓. К͓р͓о͓в͓и͓. З͓в͓ëз͓д͓, к͓о͓т͓о͓р͓ы͓е͓ в͓с͓т͓а͓н͓у͓т͓ н͓а͓ м͓е͓с͓т͓а͓. Т͓ы͓ у͓з͓н͓а͓е͓ш͓ь͓ в͓р͓е͓м͓я͓ - о͓н͓о͓ в͓о͓й͓д͓ëт͓ в͓ т͓е͓б͓я͓, к͓а͓к͓ п͓р͓и͓л͓и͓в͓ в͓х͓о͓д͓и͓т͓ в͓ б͓у͓х͓т͓у͓. А͓ п͓о͓к͓а͓... Голос дрогнул. Впервые за все годы, за все сны, за все ожидания, он дрогнул, словно богиня собиралась с силами, чтобы сказать то, что носила в груди шестьдесят долгих зим. П͓о͓к͓а͓ - б͓у͓д͓ь͓. Ж͓и͓в͓и͓. Д͓ы͓ш͓и͓. Т͓ы͓ т͓а͓к͓ д͓о͓л͓г͓о͓ б͓ы͓л͓а͓ м͓е͓р͓т͓в͓а͓, д͓и͓т͓я͓. П͓о͓з͓в͓о͓л͓ь͓ с͓е͓б͓е͓ п͓р͓о͓с͓т͓о͓ б͓ы͓т͓ь͓. Анабель открыла глаза. Слёзы текли по бледным щекам. Солëные, горячие, живые. Она не плакала с пяти лет, с того самого дня, когда мать впервые ударила её за «колдовские» разговоры о море. Она думала, что разучилась. Что внутри неё, вместо сердца, поселился тот самый ледяной, тёмный омут, в котором тонули все чувства. Оказалось - нет. – Я буду, – сказала она вслух, обращаясь к пустоте, к морю, к огню, к себе самой. – Я буду. – Радован смотрел на неё через пламя костра, и в белых его глазах впервые за долгие годы зажглась искра. Слабая, робкая, похожая на отсвет далекого маяка. – Она говорила с тобой, – сказал он. Не спросил - утвердил. – Да. – И что она сказала? – Анабель посмотрела на свои руки. Тонкие, в цыпках, с въевшейся под ногти рыбьей чешуей. Руки десятилетней девочки, которой выпало ждать возвращения богов. – Она сказала, что я ещë успею, – ответила она. – Что мне не нужно торопиться. – Радован медленно кивнул, слабо улыбнувшись. – Хороший совет, – сказал он. – Трудный, но хороший. – Костëр догорал, когда море дышало в такт их сердцам. Где-то вдали, за сотни лиг отсюда, в маленькой хате на окраине Торжишта, старая женщина заваривала девясил и смотрела на пустой порог. А Богиня, стоящая по пояс в пене, закрыла пустые глаза и улыбнулась впервые за шестьдесят лет. – Жди, – сказала она морю. – Скоро. Совсем скоро, мы встретимся. – И море послушно затихло у её ног, гладкое, как зеркало, отражающее звëзды, которым ещë только предстояло встать на свои места. *** Ночь опустилась на храм сырой, тяжëлой полостью. Анабель не спала. Она сидела, привалившись спиной к холодному базальту, и смотрела, как Радован подбрасывает в огонь последние сухие водоросли. Они горели неохотно, шипели, извивались, словно живые, и пахли йодом так сильно, что першило в горле. – Ты не ложишься, – сказал Радован. Не вопрос, а констатация. – Боюсь, – честно ответила девочка. – Снов? – Себя. – Радован промолчал. Длинные пальцы его, с въевшейся в складки землëй, с обломанными ногтями, перебирали прутики, отбирая те, что посуше. – Это пройдëт, — сказал он наконец. – Страх перед собой, он как зубная боль. Сначала невыносимо, потом привыкаешь, потом зуб выпадает, и ты удивляешься, как вообще жил с этой гнилью во рту. Девочка хмыкнула невесело, скорее для приличия. – Ты всегда говоришь загадками? – Нет. Иногда я просто молчу. – Она посмотрела на него. В неверном свете костра лицо Радована казалось высеченным из того же базальта, что и стены храма, - древним, бесстрастным, равнодушным к бегу времени. Только глаза жили. Белые, пустые, но живые. В них плескалось что-то тëмное, давнее, невысказанное. – Расскажи мне о Ней, – попросила Анабель. – Не как жрец. Как человек, который ждал рядом с Ней двадцать лет. – Радован долго не отвечал. Костëр догорал, угли тлели багровым, море дышало всë тише, словно прислушиваясь к их откровениям. – Она не всегда была такой, – наконец вымолвил он. – Пустой. Молчаливой. Раньше… раньше она смеялась. – Боги? Это они с ней поступили так? – Да. Представь себе. – В голосе его проступила странная, почти забытая теплота. – Я застал последние годы, когда храмы ещë не опустели. Тогда сюда приходили рыбаки - не молиться, нет. Просто посидеть на ступенях, выпить вина, пожаловаться на неверных жëн. Она слушала. Иногда отвечала & не словами, ветром. Если ветер был попутный: значит, одобряет. Если встречный - советует не спешить с выводом. – А ты? – А я сидел вон там, – Радован кивнул в сторону разрушенной колоннады. – Просто сидел. Не молился, не просил. Она знала, зачем я пришëл, и не гнала. Иногда мне казалось, что ей… одиноко. – Богине? – Богине, – подтвердил Радован. – У людей есть мы. Друг у друга. У богов - только память. А память, если её не с кем разделить, становится проклятием. – Анабель прижала раковину к своей груди. Та пульсировала ровно, успокаивающе, будто бы она была третьим живым сердцем, что сидело в перламутровой темнице. – Она ждала меня, чтобы разделить память? – Она ждала тебя, чтобы закончить то, что начала, – поправил Радован. – Но да. Думаю, чтобы разделить. Ты - единственная, кто помнит её такой, какой она была до одиночества. – Но я... Я ничего не помню, – прошептала Анабель. – Только воду. Только холод. Только голос. – Вспомнишь, – сказал Радован. – Не сейчас. Но вспомнишь. – Он поднялся, отряхнул колени от пепла. – Спи, дорогая. Завтра будет долгий день. – Куда мы пойдём завтра? – Радован посмотрел на неё сверху вниз, и в белых его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. – Никуда, – ответил он спустя недолгое молчание. – Завтра мы останемся здесь. И послезавтра. И через месяц. Ждать - это тоже работа, Анабель. Самая трудная и сложная. – Он отошёл к стене, укутался в плащ и замер. Неподвижный, безмолвный, похожий на изваяние, охраняющее вход в давно забытую гробницу. Анабель осталась одна у догорающего костра. Она смотрела на море - чëрное, бескрайнее, дышащее в унисон с её сердцем. Где-то там, под толщей воды, спала Богиня. Где-то там, в темноте, ждала своего часа та, другая жизнь, которую Анабель носила в костях, не умея и не смея назвать по имени. – Я не умею ждать, – прошептала она ветру. – Я умею только чистить рыбу и считать медяки. Этому меня научили. А ждать, увы нет. – Ветер не ответил. Через час, время взяло своё и Анабель закрыла глаза. Ей снилась мать. Не та, что сидела на пороге, худая и сломленная, - а другая, из глубокого детства, которую Анабель почти забыла. Молодая, круглолицая, с крепкими руками, пахнущими хлебом и молоком. Она стояла у печи и месила тесто, напевая что-то тягучее, протяжное. Эта была та самая колыбельная, под которую засыпала вся окраина. – Ой, у моря, у синего моря, Там ходила рыба-белуга, Рыба-белуга, белые перья, Не бери, дитятко, чужеземья… – Анабель хотела подойти, коснуться, окликнуть, но ноги налились словно свинцом и приросли к земляному полу. Она смотрела на мать сквозь мутную пелену, как сквозь воду, и не могла сделать ни шагу. – Мама, – позвала она. – Мама, я здесь. – Мать не обернулась. Тесто в её руках вдруг почернело, вспухло гнилыми пузырями, потекло меж пальцев чёрной, вонючей жижей. Лицо её исказилось - не гневом, нет, а той особенной, горькой обречëнностью, с какой смотрят на уже случившуюся беду. – Ты не моя, – сказала она. – Ты всегда была Её. Зачем ты пришла прощаться? Ты же не вернëшься. – Вернусь, – выдохнула Анабель. – Я же обещала тебе, помнишь? – Обещала, – эхом отозвалась мать. – А я обещала бабке, что не пойду за твоего отца. И пошла. А он утонул в море, которое ты носишь в крови. Обещания, дочка… они как якорь. Без них куда угодно уплывëшь, а с ними, выход только один; на дно. – Девочка рванулась из сна с криком, застывшим в горле комком сырой ваты, когда уже наступило утро. Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, окрашивая море в жидкое, бледное золото. Чайки кричали над руинами, ссорились из-за добычи, вспарывали тишину острыми, как ножи, голосами. Радован стоял на краю обрыва, спиной к ней, и смотрел на воду. Анабель с тяжестью в груди, медленно поднялась. Ноги затекли, спина ныла от ночного сидения на камнях, но она заставила себя встать, подойти, и встать рядом с ним на самом краю. – Мне снилась мать, – сказала она, чуть громче, криков птиц. – Живая? – спросил мужчина, не оборачиваясь. – И живая, и мëртвая. Во сне она была молодой. А потом… потом тесто в её руках превратилось в гниль. – Радован молчал долго. Так долго, что Анабель решила, что он ей не ответит. Но он ответил. – Сны не всегда о том, что было, – сказал он также тихо. – Иногда они о том, что будет. Или о том, что мы боимся увидеть. – Я боюсь, что она умрëт, пока меня нет. – Умрëт, – спокойно сказал Радован. – Все умирают. Твоя мать, я, ты, даже Она. Вопрос не в том, чтобы избежать смерти. Вопрос в том, чтобы успеть сделать то, зачем пришёл в этот мир. – Анабель сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Короткая, острая боль немного отрезвила сознание. – Ты же не знаешь, зачем я пришла, – выдохнула она. – Потому что, Я сама не знаю! – Знаешь, – возразил Радован. – Просто боишься себе признаться. – Он наконец повернулся. Лицо его было спокойно, но в белых глазах плескалось что-то другое. Не сочувствие, которое сейчас было не к чему. Узнавание. – Ты пришла умереть, Анабель. Не здесь, не сейчас, не завтра. Но ты пришла за той смертью, которую отложила шестьдесят лет назад. Ты пришла закончить танец, оборванный на полтакта. Она не ответила. Раковина в её кулаке пульсировала горячо, почти обжигающе. – Но я не хочу умирать, – прошептали сухие губы. – Никто не хочет, девочка моя. – ответил Радован. – Но иногда это единственный способ родиться заново. – Он отвернулся к морю, давая ей время переварить сказанное. А она стояла на краю обрыва, сжимая в ладони перламутровую спираль, и смотрела, как солнце медленно выплывает из воды. Огромное, багровое, похожее на рану в небесной плоти. *** День плëлся мучительно медленно, как больной, пересчитывающий рëбра. Анабель обошла храм. Заглянула в каждую трещину, провела пальцами по каждому барельефу. Стëртому, едва различимому, словно время целенаправленно выскабливало лица богов с лица земли. Кое-где ещë угадывались очертания: женская фигура в развевающихся одеждах, рыба, дельфин, спираль: та же самая спираль, что отпечаталась на её виске при рождении. – Кто она? – спросила Анабель, касаясь пальцем каменного завитка. – Как её имя? – У неё много имен, – ответил Радован. Он сидел у костра, перебирая сухие водоросли, сортируя их на годные для растопки и бесполезные. – Прибрежные народы звали её Морской Матерью. На севере, у Белого мыса, её называли Ра́на - Та, Что Грабит. В старых книгах, тех, что сгорели при пожаре Александрийской библиотеки, она упоминалась как Тетис. Или Амфитрита. Или просто - Солëная. – А ты как её зовëшь? Радован помолчал. – Я зову её «ты», – сказал он наконец. – Мы давно перешли на «ты». Когда двадцать лет сидишь у чужого порога, церемонии становятся лишними. – Анабель отвела взгляд от барельефа. – Она была счастлива? До того, как все ушли? – Не знаю, – честно ответил Радован. – Боги - не люди. У них другое счастье. Может быть, она вообще не знала, что это такое, пока не осталась одна. Одиночество это хороший учитель. Жестокий, но хороший. – Как ты. – Радован усмехнулся коротко, одними уголками губ. – Как я. – Анабель отошла от стены и присела на корточки у костра. Протянула руки к теплу. Утро выдалось холодным, ветреным, и каменные стены храма не грели, а только отнимали тепло. – Она сказала: жди зимы, – проговорила наконец та. – Зима через полгода. Что мы будем делать всë это время? – Жить, – сказал Радован. – Я научу тебя. – Чему? – Всему, что умею сам. Читать следы. Слышать голоса камней. Разговаривать с ветром. Дышать под водой. – На него заинтересованно подняли голову. – Под водой? – Радован кивнул. – Ты дитя моря, Анабель. Твоя мать - Солëная. Вода не причинит тебе вреда. Ты просто не знаешь, как попросить её впустить тебя. – А ты сам умеешь? Ну дышать под водой. – Я учился. Двадцать лет - долгий срок. Я не могу дышать под водой, как рыба, но могу задерживать дыхание на четверть часа. Могу нырять в ледяную воду и не чувствовать холода. Могу слышать, о чëм шепчут раковины на дне. – Здорово! Научи меня, – сказала серьёзно Анабель. – Всему. Сейчас, пожалуйста. – Радован посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. – Не сейчас. Сейчас ты боишься, – сказал он. – Но не воды. Ты боишься, что если остановишься хоть на миг, то развалишься на части. – В воздухе снова повисла неловкая пауза. Анабель не умела лгать ему. Он видел насквозь, сквозь кожу, сквозь рëбра, сквозь тот панцирь, которым она обросла за десять лет жизни в Торжиште. – Хорошо, – сказал Радован. – Раздевайся. – Что? – Раздевайся говорю. Или ты думала, я научу тебя дышать под водой в платье и сандалиях? – От неожиданности она аж покраснела. До корней волос, до кончиков ушей, до самой шеи, на которой вдруг проступили капельки пота. – Я… здесь? – Море никого не стыдится, – спокойно ответил Радован. – И тебе нечего стыдиться. Ты - дитя солëной воды. Твоя нагота так же естественна, как нагота раковины, раскрытой приливом. – Он отвернулся к костру, давая ей возможность справиться со смущением. Она стояла, сжимая ворот рубахи побелевшими пальцами. Десять лет мать учила её стыдиться тела, прятать его под тканью, не оголять даже в бане, даже перед женщинами. «Чтобы не сглазили, чтобы не опозорилась, чтобы не принесла беду в дом». Но мать была далеко. А здесь было только море, Радован и та, другая мать, которая ждала её в пене прибоя. Постепенно её пальцы сами стали развязывать шëлковые тесëмки. Рубаха упала к ногам бесшумным облаком выцветшего льна. Сандалии она скинула пинком. Теперь она стояла на холодном базальте - тонкая, острорëбрая, с выступающими ключицами и ссадинами на коленях, и ждала, когда придëт стыд. Но ожидаемый стыд так и не пришëл. Вместо него пришëл ветер. Солëный, упругий, влажный. Он нежно обнял её, провëл по спине невидимыми пальцами, взъерошил волосы, отчего дочь моря закрыла глаза. – Иди в воду, – сказал Радован. – Не бойся. Она примет тебя. – И Анабель шагнула. Едва её ступни коснулись воды, по телу пробежала дрожь. Не от холода, от узнавания. Море пахло домом. Тем самым домом, которого у неё никогда не было, но который она помнила каждой клеткой тела. Ещё шаг. Вода поднялась до щиколоток. До колен. До бëдер. – Дыши, – услышала она голос Радована. – Просто дыши. Не задерживай дыхание. Вода не враг. – Она сделала вдох. Солëный воздух с не привычки, обжëг чувственные лëгкие. Потом она шагнула глубже. Вода сомкнулась у пояса, у груди, у самых ключиц. Холод сжал рëбра ледяным обручем, и на мгновение ей показалось, что сердце остановится. Но оно не остановилось. Напротив оно забилось медленно, мощно, в унисон с ритмом прибоя. И тут её глаза открылись, отражая в зрачках морские блики. Под водой было темно, но не пусто. Мириады песчинок кружились в танце, подсвеченные солнцем с поверхности. Водоросли тянулись вверх, к свету, извиваясь в медленном, грациозном вальсе. Стайка мальков пронеслась мимо, сверкнув серебряными боками. Первый вдох. Вода хлынула в лëгкие - и не утопила. Она наполнила их, как наполняет пустую раковину, тяжëлая, солëная, живая. Анабель закашлялась, выплюнула первую порцию, вдохнула снова, и вдруг поняла. Это не вода. Это воздух. Другой. Древний. Тот, которым дышали первые рыбы, выползающие на сушу. Тот, который помнил времена, когда континенты плавали в первичном бульоне, как разваренные овощи в ухе. Она дышала. Под водой. Легко. Свободно. – Ты вспомнила, – раздался голос Радована. Он звучал приглушëнно, искажëнно, но Анабель слышала каждое слово. – Ты вспомнила, кто ты. – Она открыла рот, чтобы ответить, и выпустила струю пузырей. Серебряных, дрожащих, устремляющихся вверх, к солнцу. – Я помню, – беззвучно, одними губами, одними лëгкими, наполненными морем. – Я помню дорогу. – В темноте, в самой глубине, где не властен свет, что-то шевельнулось. Медленно, сонно, словно пробуждаясь после долгой спячки. – Жди, – прошептал голос, древний, как соль. – Скоро. Совсем скоро, дитя. – Она легко улыбнулась. Она была готова ждать.