Сломаем четвёртую стену, Розанов?

— Холландер, объяснись! — Розанов, можешь хотя бы секунду помолчать?! Тишина… Та самая, в которой слышен шёпот бегущей по венам крови. При желании об неё можно порезаться. Или удариться. Или задохнуться в её безукоризненной пустоте. Беззвёздная ночь… Небо — бездна, распростёртая во всю свою необъятную ширь. Зияют её страшные глубины, уходящие в бесконечность. Манят. Осмелишься заглянуть одним глазком — больше не воротишься… Илья настолько преисполнился в своём познании о тщетности бытия человеческого в объятиях Вселенной, что аж грустно как-то ему стало. Ещё чуть-чуть, и смысл жизни постигнет. Впрочем, широко замахивается Розанов, затерявшись в молчаливом мгновении… Что-то скрипит. Рядом шуршит одежда. Свист чужого дыхания рушит тишину, спуская Илью на землю бренную с небес обетованных… — Молчим? — шёпотом интересуется он. Грудью чувствует жар прижатого к нему тела, а спину ласкает шершавая прохлада дерева. Тесно. Темно. Но почему-то Розанову… уютно вот так зависнуть. Как в невесомости. — Ильяяя! — Шейн утробно урчит, сгребая Илью в охапку и укладывая голову ему на плечо. — Давай останемся здесь жить! — Тесновато для двоих здоровых детин, не находишь? — хмыкает Розанов, осторожно расправляя плечи. — Этот шкаф тянет на комнатёнку! — обиженно бурчит Холландер. — Но я тебя не держу. Вали с глаз моих долой! — слова не вяжутся с действиями. Он обнимает ещё крепче. — Опять твои игрища! — ворчит Илья. — Но…, — притворное раздражение сменяется игривым смешком. — Я научился тебя читать, Холландер… — Тогда…, — даже темнота не может скрыть от Ильи блестящие озорством глаза Шейна. — Сломаем четвёртую стену, Розанов? Илью второй раз приглашать не нужно. И царящий мрак ему не преграда. Он впечатывается в губы Шейна жарким поцелуем, наслаждаясь довольными стонами. Языком цепляется за его клыки, позволяя им несильно пощекотать кожу, придавая ощущениям остроты. Посасывает нижнюю губу с пошлым смаком, прикусывая, теребя, дразняще скользя по ней грубыми мазками. Вторгается в рот, ловя тяжёлые вздохи. Его язык сплетается с шустрым языком Шейна. Обманчиво нежно, побуждая расслабиться, податься вперёд. А потом касания Ильи становятся жёстче, резче. Он срывает с губ звонкий вскрик вылизывающим укусом. Не даёт передышки, выдыхая густой воздух и вынуждая судорожно сглатывать… Шкаф трещит. Вешалки падают с глухим стуком. Дверцы дрожат. Шейн вминается затылком в заднюю стенку, тщетно пытаясь опомниться. Задыхается, но не выпускает Илью из объятий, подставляя шею для грубых укусов. Знает: их баловство, скорее всего, превратит добротный шкаф в груду щепок. Но не жалеет о своём дерзком выкрутасе. Минуты их тесного единения, когда темнота пронизана теплом сплетённого дыхания, а тишина смягчается ударами сердец, бьющихся в унисон — бесценны... Двери шкафа приоткрываются, впуская тусклый лучик света и нехотя выпуская Илью из своего тёплого мрака. Розанов плавно сползает на колени. Жгучими поцелуями он оглаживает грудь Холландера, напряжённым языком играя с вздёрнутыми сосками, мягко оттягивая зубами серебристые колечки. Очерчивает плавными мазками глубокие линии пресса, чувствуя грудью мелкую дрожь чужих бёдер, и обнимает ладонями упругую задницу, рывком придвигая к себе. Член Шейна пульсирует. Илья дразнит кончиком языка головку, усмехаясь недовольному бормотанию сверху. Оплетает руками бёдра, лишая любой возможности шелохнуться. Всасывает покрасневшую головку в рот, неспешно кружа по ней жёсткими мазками. Постепенно заглатывает всю длину и замирает, грея горячим дыханием. А затем резко подаётся назад, прихватывая член лишь припухшими губами. Слышит задушенный хрип. И насаживается до самых гланд с глухим рычанием. Двигает головой в такт громким стонам, сосёт быстро, влажно, яростно. Когда выпускает член изо рта, эротично облизывает губы, собирая с них терпкий вкус возбуждения и глядя на Шейна шальным взглядом. И снова берёт жарко и глубоко, неумолимо подводя к финишу. — Ильяяя…, — Шейн сильнее упирается затылком в стену. Стонет, хрипит, но не может шевельнуться. Он может только молить. — Трахни меня, Розанов! Шкаф дрожит. Доски скрипят под давлением навалившихся на них тел, норовя рассыпаться. Но… рано… Илья снова во тьме. Вжимает Шейна в самую глубь. Подхватывает его под бёдра, заставляя обвить ногами талию. Входит мощными толчками, распирая горящее нутро. Не позволяет перевести дух, сразу начиная двигаться. Жадно сцеловывает стоны, награждая каждый жалящим укусом. Розанов не щадит Холландера. Вбивается в него со всей яростью. Меткими, грубыми ударами он долбит прямо в цель, посылая по трясущемуся телу волны изнуряющего удовольствия. Вмазывает в трещащее дерево до скрипа и синяков, заглушая поцелуями сорванные вскрики. Сжимает Шейна в стальных тисках, кажется, проникая под кожу огненным штормом... Оставаясь тянущей болью в каждой клетке... Поселяясь вечным вожделением в каждой мысли... — Илья… Шкаф ходит ходуном. Дверцы вот-вот отвалятся. Одежда мешается под ногами, превращаясь в лохмотья. Скрип сливается с пошлыми шлепками тел. Громкие стоны перерастают в всхлипы. И во всём этом хаосе похоти и абсолютного единения решается… Судьба… — Будь моим мужем, Розанов! — с дрожью выкрикивает Шейн и сильно зажмуривается. Холландер не знает, мысль ль пронеслась в его туманном сознании, как фанера над Парижем, или он сказал это вслух. Кончает, не коснувшись себя. Долго. Рисуя белёсые полосы на коже Ильи. Теряя судорожный вздох на его губах. Снова тишина. Снова темнота. Но Шейн чувствует на коже тёплый смех. Ощущает, как руки Ильи ласково обнимают его, прижимая к себе. — Вот уж действительно сломали четвёртую стену, Холландер! — говорит он с усмешкой. — Твоя дерзкая романтика однажды сведёт меня с ума! И да…, — Илья склоняется, разрешая кончикам их носов нежно соприкоснуться. — Я... Слова им не нужны...