Под наркозом

— Мистер Озерански, вам звонят. С вами хочет поговорить мистер Тудески. Доносится откуда-то со стороны двери, когда, смешно покачивая своей кудрявой шевелюрой, его новая ассистентка (о, Оз надеется, она не желает его убить), кажется, Джули, блистая белоснежной (конечно, она же работает ассистенткой стоматолога), слегка чересчур натянутой приветливой улыбкой, просачивается в её проём. И, выжидающе сверля заторможенно обрабатывающего информацию, глупо моргающего перед её лицом Оза, тянет ему хрипящую помехами телефонную трубку, на которую он переводит взгляд с её лица, а затем обратно. А затем, быстро бросив взгляд на настенные часы, с громким сдавленным стоном откидывается на спинку поскрипывающего (вообще-то Джимми купил ему новый, но ведь и кормить стал так, что…) стула, стягивая со слезящихся от напряжения глаз дурацкие защитные очки (увеличивающими стеклами превращающие его в мультяшку). Он ведь не думал об этом целый день. А теперь на часах почти семь, это его последний пациент, и Джимми зачем-то звонит ему прямо на работу в разгар приема, потому что… А кстати, почему он ему звонит? — Он расстроен? Потирая переносицу, зудящую от многочасового давления, и стараясь никак не выдать своего беспокойства (это зеркало упало из его рук?) по поводу всё ещё висящего на телефоне Джимми, с подрагивающей от страха на гласных, невероятно мастерской театральностью выдает Оз, и, кажется, пряча руки за спиной, для пущего эффекта скрещивает пальцы. Нет, вы не подумайте. У них с Джимми всё просто великолепно. Они женаты уже четыре года, у них прекрасный брак, свой огромный особняк в самом лучшем районе города, отпуск на лучших островах мира два раза в год, милый пушистый пёс по кличке Марли и сплошная семейная идиллия. Просто… Когда они познакомились, Озу едва исполнилось тридцать, он только вошёл во взрослую жизнь и не очень-то в ней разбирался. Был молод, красив и ужасно глуп, но вот Джимми… О, Господи! Джимми в этой взрослой жизни был не просто профессионалом — он был богом. К сорока пяти у него в распоряжении был собственный дом, личный банковский счёт с шестизначной цифрой, распавшийся брак и статус профессионала, пусть и в слегка сомнительных кругах. Он был таким красивым, горячим и чувственным, обезоруживая толпу всего лишь одной обворожительной улыбкой. И женщины бегали за ним толпами. Пока он, втрахивая Оза в каждую горизонтальную и вертикальную, не всегда удобную и не совсем подходящую для секса поверхность, по четыре дня не выпускал его из номера, квартиры или его собственного кабинета в клинике. И Озу это чертовски нравилось. Как нравилось и то, каким Джимми стал спустя четыре года их брака. Чуть более покладистым и уступчивым, слегка менее страстным, но более милым и плюшевым, всё ещё жёстким и бьющим по столу кулаком во время споров за ужином, но сладким и сахарным, наедине покрывающим Оза тысячами обожающих поцелуев. Но вот самому Джимми… К тому моменту, как они с Озом, счастливые и всё ещё отвратительно влюбленные друг в друга, как парочка школьников, встали на финишной прямой их первого совместного юбилея, Джимми дал осечку. И, весело сверкая пятками, волшебная супружеская жизнь Оза, стукнув его камнем по голове, словно очередной старый враг Джимми, скрылась за поворотом, оставив ему на прощание одну головную боль. — Я не могу понять. Он спрашивает, что вы хотите на ужин? Виновато пожимая плечами, фальшиво понимающе (ну конечно, откуда ей знать, какого это) улыбается Озу девушка, и, подавляя в себе рвущийся наружу громкий всхлип отчаяния, он стискивает зубы так, что, кажется, их скрип слышит весь район. В первый раз это случилось с ними в очередном отпуске. Двенадцатичасовой перелет, новый климат, смена часовых поясов и пара бутылок текилы — и вот уже голый Оз, сидя на расставленных бедрах Джимми, не самозабвенно скачет на чужом члене, срывая голос до приятной хрипоты, а, стирая влажные дорожки с чужих щек, пытается втолковать своему мужу, что это всего лишь стресс. Алкоголь. Новая страна. И… Так бывает, у всех, даже у него самого. А потом второй… И третий… И вот уже Оз вроде как привык, что, поднимая трубку на работе, вместо хриплого шёпота, рассказывающего ему предвкушающие вечер пошлости, на том конце трубки мрачный уставший голос не его мужа спрашивает его, что они сегодня будут есть на ужин за столом, за которым могли бы хорошенько потр… — Скажи ему, что я буду всё, что он приготовит, и постараюсь освободиться пораньше. И Оз совсем не знает, что с этим сделать. // — Ты знаешь, лобстер “а-ля Тудески” получился просто отменным. Делая глоток и отставляя в сторону полупустой бокал вина, как можно более естественно, вдруг нарушая гнетущую тишину милого семейного ужина, дрожащим голосом отзывается Оз с противоположной стороны стола. И, стискивая пальцы в замок, тут же вжимает голову в плечи, пытаясь спрятаться за этими самыми руками от взгляда, который с другой стороны в него незамедлительно, словно молнию, метает Джимми. Джимми прожигает его своими голубыми глазами так, будто хочет, чтобы через пару секунд Оз, коротко пискнув, рассыпался в пыль и растворился в воздухе, гонимый ветрами февральского вечера. Но ведь… Ведь он читал про это. Джимми исполнилось сорок девять, и наконец он подошёл к кризису среднего возраста, который им двоим, как любящим и заботливым супругам, предстояло пережить вместе. Но ведь Оз надеялся на байк. На дурацкую татуху, свой рэп-альбом или новый уродский кабриолет неоново-жёлтого цвета, занимающий половину гаража. А получил домохозяйку. Разъяренно орущую на него с порога за то, что он наследил по помытому полу, и вытирающую руки о цветастый, кружевной по подолу передник во время готовки сотни своих кулинарных шедевров в неделю. — Чушь. Это не соус, а какая-то каша. Картофель должен был плавать возле лобстера, а теперь он как будто утоплен в дерьме… Гневно отбрасывая на стол грязное полотенце, так обыденно теперь закинутое на плечо, вскрикивает в ответ на чужую реплику Джимми, и, кажется, в этот момент Оз невероятно сильно жалеет, что Джимми выбросил из дома всё оружие. Ведь пуля в лоб не кажется чем-то таким уж плохим. Потому что таким уж плохим кажется то, что он теперь, спустя пятнадцать с лишним лет, как будто снова живёт со своей матерью. Нет, он больше не может это терпеть! — Замолчи! Слова вылетают изо рта раньше, чем туго соображающий после полного рабочего дня мозг Оза успевает их осознать, и на какой-то пусть маленький, но всё же момент они даже кажутся вполне правильным решением. Пока в повисшей тишине, поскрипывая ножками по паркету, Джимми, упираясь белеющими на костяшках кулаками в стол, вдруг не поднимается, нависая над Озом грозовой тучей. Пересохшая глотка с трудом проталкивает в лёгкие мизерные крупицы воздуха, и кажется, у Оза начинает кружиться голова, но, на секунду (он делает так всю жизнь) отбрасывая весь здравый смысл, он рявкает снова. — Хватит, Джимми, это больше невозможно! Я не могу так жить! Мы женаты пятый год, а я последний раз видел твой член, когда два месяца назад случайно зашёл в ванную и твоя пена слегка колыхнулась! Это ненормально. Выставленная вперёд трясущаяся ладонь замирает перед чужим недоуменно вытянувшимся лицом, пока по спине, стекая вдоль позвоночника и пропитывая рубашку, струится холодный пот. Джимми хмурит брови и, скрещивая руки под грудью, делает глубокий вдох, широко раскрывая рот. — Нет, Оз, ты не понимаешь! Я мужчина! Я альфа! Я самец! Я кормилец этой семьи, я её главный защитник, я в самом расцвете сил, но при всём при этом у меня уже ничего не работает! Я рыдаю у нас на постели и даже не могу заделать тебе ре… Кулаки снова врезаются в стол, и Оз (просто так получилось), к своему стыду, слегка вздрагивает, теряясь от звука, с которым они опускаются на лакированную поверхность, но тут же собирает себя в руки, обходя стол сбоку. — Но я люблю тебя! Люблю, понимаешь! Всегда и любого! И мне абсолютно неважно, что у тебя там получается, а что нет, я просто хочу заниматься с тобой сексом. Я хочу, чтобы ты меня целовал, и трогал, и просто чувствовать тебя рядом, Джимми. Ладони приземляюще опускаются на чужую часто вздымающуюся грудь, и вот уже, прижимаясь лбом к чужому лбу и жмурясь всё больше с каждым новым словом (он ведь не собирается сейчас заплакать, да?), Джимми становится всё спокойнее. — Но… — И для этого абсолютно необязательно, чтобы у тебя стоял как у старшеклассника. Руки оплетают чужую шею, и губы, едва касаясь, прижимаются к пульсирующему от напряжения виску. — Но, Оз… И, заглядывая в чужие глаза с искренней нежностью и любовью, Оз наконец-то целует Джимми, так глубоко, будто им снова по шестнадцать. — Я ведь выбрал тебя. И я останусь с тобой до конца своей жалкой, но, я надеюсь, длинной жизни. И мы ведь не собираемся заводить ребенка, Джим. Прости, но человечество ещё не столь далеко шагнуло в вопросах репродукции. А значит, для всего можно найти выход, м?