Черный георгин

      Лес дышал сыростью и прелыми листьями, выдыхая в промозглый воздух запах влажной земли и гниющей хвои. Сумерки медленно, но верно сгущались между стволами сосен, превращая их в размытые, безликие тени, пожиравшие последние краски дня. Все вокруг тонуло в грязных оттенках серого и зеленого, а с неба, неумолимо и тихо, оседала противная морось. Она не лила, а висела в воздухе, покрывая мир липкой, холодной пленкой, от которой не было спасения.       В этом сыром полумраке Уен бежал. Его тело уже не слушалось, работая на одном лишь животном инстинкте. Легкие горели огнем, каждый вдох рвался наружу хриплым, свистящим звуком. Он не чувствовал ног — только толчки и скольжение. Дорогие замшевые лоферы, еще утром такие стильные и удобные, теперь были двумя ледяными гирями, налитыми водой и грязью. Они предательски скользили по корням, скрытыми под одеялом мокрой хвои, с каждым шагом угрожая швырнуть его лицом в грязь. А шелковая рубашка, некогда дорогая и мягкая, превратилась в липкую, невыносимо тяжелую вторую кожу, которая не грела, а лишь высасывала из него последние капли тепла.       Он знал. Его спина, его затылок, его нервные клетки — все в нем кричало об этом. Он знал, кто идет за ним по пятам. Но его разум, отчаянно цепляясь за нормальность, яростно отвергал эту мысль, выталкивая ее, как яд. «Не он. Не может быть. Сон. Это кошмар».       Заглушая внутреннюю борьбу, его слух, обостренный до предела, улавливал только хлюпанье собственных шагов и бешеный стук сердца в ушах.       И тогда лес вздрогнул.       Сначала Уен даже не понял, что это. Но в следующее мгновение в его правую ногу, чуть выше колена, впилась ослепительная, белая горящая игла. Она не просто вошла — она взорвалась там, разрывая мышцы, прожигая плоть до кости.       Следующие несколько мгновений растворились в хаосе. Его не сбило с ног — его опрокинула, швырнула на землю слепая сила боли. Он лежал, не в силах пошевелиться, пока волны горячей тошноты накатывали одна за другой, смешиваясь с содроганиями тела. Сквозь нарастающий шум в ушах он начал различать новую, гнетущую тишину, наступившую вокруг.       И тогда, сквозь сгущающуюся пелену боли и страха, он заставил себя поднять голову.       Взгляд, который он встретил, был хуже любого крика. Он был тяжелым, как свинец, и влажным, как сама ночь. Он обволакивал Уена, проникал под кожу, заставляя каждый нерв трепетать в немом ужасе. Это был не взгляд убийцы — в нем не было злобы. В нем пылала страсть. Безумная, всепоглощающая, пожирающая. И в глубине этого адского пламени мелькнуло что-то неуловимо знакомое, какая-то давно забытая тень, от которой по телу пробежал ледяной трепет. Это было похоже на... но нет, разум отказался дорисовывать картинку, выбросив из памяти нечто важное и пугающее.       Словно пытаясь убежать от этого озарения, Уен отполз к корням старой сосны, прижимаясь спиной к шершавой коре. Рука непроизвольно сжала окровавленную ткань на бедре, пытаясь заглушить боль, но новая волна тошноты подкатила к горлу.       — Пожалуйста… — его шепот превратился в сдавленный рыдающий звук. Он съёжился, обхватив себя за плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, не таким интересным для этого ужасного внимания. — Не надо меня… Не трогай… Я сделаю всё, что угодно. Только не это. Отпусти.       Он ловил воздух, но его легкие отказывались наполняться. Шаги приближались. Медленные. Методичные. Хруст мокрой хвои под чужими подошвами звучал громче выстрелов.       — Просто скажи… Скажи, что мне сделать… — он уже не умолял, а бубнил, прижимаясь к дереву, пытаясь вжаться в него, исчезнуть. — Я всё сделаю… Всё…       Шаги замерли в сантиметрах от него. Уен зажмурился, ожидая нового удара, новой боли.       Но боль не пришла.       Вместо этого он почувствовал прикосновение. Чьи-то пальцы, холодные и влажные от дождя, с пугающей нежностью коснулись его виска, отодвигая мокрые пряди волос. Прикосновение было медленным, почти ласковым, но от него по спине пробежали ледяные мурашки. Это была ласка собственника, рассматривающего свою вещь.       Уен застыл, парализованный этим оскверняющим касанием. Его веки сами поднялись, и он снова встретился с тем взглядом. Вблизи он был еще невыносимее.       Абсолютное, слепое обожание, пожирающее его целиком. И в этом взгляде не было места ему, живому Уену, с его страхом и мольбами. Все мольбы застыли у него в горле. Рыдания прекратились, сменившись тихим, бесконечным ужасом. Он больше не умолял. Он просто смотрел, понимая, что его больше не видят. Что он уже стал картиной в воображении другого.       И тогда, в оглушительной тишине леса, раздался короткий, металлический щелчок. Он был таким тихим, таким аккуратным, будто кто-то просто открыл изящную шкатулку. Но для Уена это был самый громкий звук в его жизни.