Черный георгин

      Голос Хонджуна был ровным, слишком ровным. Чонхо слушал, изредка делая пометки в блокноте, но его мысли были где-то между строк, в паузах, в едва уловимой неуверенности линии, которую он выводил на бумаге. Хонджун излагал факты: когда последний раз видел Уена, о чём говорили, никаких угроз, странностей не заметил. Каждое слово было взвешено, отфильтровано через сито адвокатского ума и лишено эмоциональной окраски. Это раздражало. И в то же время Чонхо ловил себя на мысли, что благодарен за эту холодную ясность. Это был островок нормальности в океане хаоса, который он пытался обуздать с того самого утра, не смыкая глаз.       — Однако, — Хонджун сделал паузу, сняв очки, чтобы протереть линзы, — его образ жизни мог привлечь нездоровое внимание. Ты знаешь, он иногда подрабатывал моделью. Для небольших брендов, арт-проектов. Его фотографии были в открытом доступе. Это могло породить… одержимость. Со стороны кого-то, кто видел в нём не человека, а объект.       Объект. Слово повисло в воздухе кабинета, густом от тишины и едва слышного метрономичного щелканья клавиш из дальнего угла. Там, за ноутбуком, склонился Пак Хантер, полностью поглощённый потоком данных на экране. Чонхо кивнул, мысленно отмечая эту ветку. Версия Хонджуна звучала логично и страшно близко к тому, что он видел там, у трассы, в том сыром полумраке между сосен.       Дверь в кабинет с такой силой распахнулась, что её ручка с грохотом ударилась о стену, оставив в штукатурке свежий скол.       На пороге стоял Сан.       Всё его тело было напряжено, плечи подняты, кулаки сжаты. Дыхание — короткое, прерывистое, вырывалось из груди резкими толчками. Он не оглядывался. Его взгляд, острый и не мигающий, сразу нашёл Чонхо за столом и упёрся в него, как клинок в мишень.       — Что вы узнали? — голос Сана был низким, натянутым как струна, каждое слово било в тишину. — Где отчёт? Где хоть что-то?! Или вы все решили просто... беседовать?       Вопрос повис в воздухе. Чонхо не ответил сразу. Он медленно опустил карандаш на блокнот. Потом он поднял глаза — сначала на Сана, потом, надолго задержавшись, на Хонджуна. Во взгляде не было приказа. Была усталая, почти незаметная просьба, граничащая с признанием собственного бессилия: Оставь нас. Пожалуйста.       Поняв это мгновенно, Хонджун молча поднялся. Проходя мимо Сана, всё ещё стоявшего как изваяние ярости в проёме, он на мгновение задержался. Он положил ладонь на предплечье друга — твёрдым, быстрым движением, как ставят печать. Касание было коротким, но весомым, наполненным безмолвным посылом: «Я с тобой. Но соберись». Потом он убрал руку и вышел, прикрыв за собой дверь.       Теперь их было трое: Чонхо за столом, Сан, всё ещё стоявший в проёме, и Хантер в углу, превратившийся в безмолвный прибор для записи.       Тишину взорвал голос Сана.       — Ну? — выдохнул он, и это прозвучало как скрип разорванных связок. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Теперь-то ты заговоришь?       Чонхо медленно откинулся в кресле. Его лицо было маской усталости, под глазами залегли синие тени, казавшиеся ещё глубже в резком свете ламп.       — Садись, Сан.       — Я буду стоять.       — Как знаешь, — голос Чонхо стал низким и плоским, в нём не осталось ничего, кроме профессиональной усталости. — Но мой кабинет — не место для истерик. Здесь работают. Если хочешь работать — садись. Если хочешь кричать — дверь там.       Слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. Сан криво усмехнулся, но его плечи на мгновение дрогнули. Это была не просьба, а ультиматум, граница, проведённая прямо по полу кабинета. Он мог её переступить и вылететь вон, потеряв всякий доступ к информации. Или остаться. Он сделал шаг вперёд и грузно опустился на стул, который только что покинул Хонджун. Его поза всё ещё была вызовом, но теперь это был вызов в рамках тех самых правил, которые ему только что предъявили.       — Говори, — пробормотал Сан, уставившись на блокнот в руках Чонхо с таким напряжённым, почти физическим желанием, будто пытался вырвать ответы силой взгляда.       — Хорошо, — сказал Чонхо. Он отложил блокнот в сторону и сложил руки на столе. Профессионально. Безжалостно. — Начнём с самого простого. Почему твой телефон был недоступен позавчера вечером, с девяти до шести утра?       Сан резко поднял голову. По его лицу пробежала волна какого-то дикого, невероятного чувства — не просто гнев, а что-то вроде оскорблённого изумления.       — Ты… ты что, проверял меня? Уже успел? — его голос стал тихим и опасным. — Пока я там… пока я буквально не мог дышать, ты уже копался в моих звонках?       — Я собираю информацию о всех, кто был ему близок, — ровно, без колебаний ответил Чонхо. — Это стандартная процедура.       Сан сжал челюсти. Казалось, ещё секунда — и он сорвётся с места. Но он остался сидеть, выдыхая воздух через нос.       — Я спал! — выпалил он, его пальцы впились в колени. — Накануне я был на ногах больше суток, пришёл и вырубился. Под утро проснулся, поставил телефон на зарядку и снова отключился. Пока он не зазвонил. Мне сообщили с работы.       — Кто конкретно?       — Что?       — Кто конкретно сообщил?       — Я… я не помню! Дежурный! Они увидели его документы в сводке и…       — Хорошо, — Чонхо перебил, делая пометку в блокноте. Потом он поднял глаза. — Для чего неделю назад ты снял восемь миллионов вон наличными?       Теперь Сан действительно замер. Его лицо стало каменным.       — Это личное дело.       — В деле об убийстве нет личного, — голос Чонхо был холодным как скальпель. — Отвечай.       Тяжёлая пауза растянулась на несколько ударов сердца. Сан смотрел куда-то мимо Чонхо, в стену, а потом его взгляд вернулся, полный странной, выжженной решимости.       — Я собирался сделать ему предложение, — прошипел он так тихо, что Хантер наклонился вперёд.       — Купить кольца. Открыть общий счёт. Чтобы он… чтобы он мог ни о чём не беспокоиться.       В кабинете стало тихо. Даже щелчки клавиш Хантера прекратились. Чонхо не моргнул, но его пальцы слегка сжали карандаш. Это был не тот ответ, которого он ожидал. Это была личная, живая трагедия, и она пахла не ложью, а такой тоской, что стало физически тяжело дышать. Он сглотнул, не меняя выражения лица. Он перевёл дух, снова углубившись в бумаги, словно ища там убежища от только что услышанного.       — Хорошо, — его голос на миг потерял стальную хватку. — Почему наличными? Сейчас век карт. Любой ювелирный сделает перевод.       — Я нашёл мастера. Того самого, что когда-то делал обручальные кольца для его родителей. Он старомодный, работает в Инсадоне, только за наличные. Говорит, что так честнее, без посредников. — Голос Сана на мгновение смягчился, окрасившись чем-то вроде горькой нежности. — Я хотел, чтобы это было… особенное. Не из каталога.       Чонхо слушал, и в его голове холодно и чётко, параллельно голосу Сана, звучал голос следователя. Наличные. Идеальная анонимность. Нет банковского чека, нет электронного следа. Можно купить что угодно и у кого угодно. Или заплатить за услугу. «Мастер в Инсадоне» — легко проверить, но ещё легче — выдумать. Это объяснение либо душераздирающе правдиво, либо чертовски изобретательно.       Он дал паузе затянуться, прежде чем задать следующий вопрос, позволяя и печали, и подозрению набухнуть в тишине.       — Кольца уже у тебя? — спросил Чонхо, не меняя тона. — Или деньги всё ещё лежат?       Вопрос, сухой и процедурный, прозвучал как пощечина. На лице Сана снова вспыхнула ярость, смешанная с глубокой обидой.       — Они у меня, — выдохнул он сквозь зубы. — Я забрал их во вторник. Хочешь увидеть? Хочешь, чтобы я принес их сюда, в этот кабинет, и положил тебе на стол? Чтобы ты их тоже... осмотрел? Занес в протокол?       Его голос срывался. Чонхо видел в этой вспышке не только злость, но и сокрушительную боль. От мысли, понимал он, что его самое сокровенное, его застывшая надежда, может стать ещё одним холодным вещественным доказательством в папке по делу о смерти того, кому они предназначались.       Он внутренне содрогнулся от этой вспышки, но внешне остался непоколебим. Он просто сделал короткую пометку в блокноте. «Кольца приобретены. Требует проверки/изъятия».       — А почему Уен в день смерти звонил в центр поддержки LGBT? Вопрос повис в тяжёлом воздухе. Сан моргнул. Его ярость на миг сменилась полным, животным недоумением.       — Что? В какой центр? Он… он никогда об этом не говорил. Что это значит?       — Мы пока не знаем, — Чонхо пожал плечами, и этот безразличный жест казался хуже крика. — Как и многого другого. Поэтому я и задаю вопросы.       Недоумение в глазах Сана снова закипело, но теперь с примесью едкого, презрительного недоверия.       — Вопросы? К чему все эти вопросы?! Вместо того чтобы искать улики на месте, вы копаете под меня! Смотрите камеры! Берите отпечатки, ДНК! А вы что делаете? Допрашиваете друзей! Это же смешно!       Он кричал, и голос его сорвался на хрип. Чонхо не отвечал, уставившись в какую-то точку на столе перед собой. Молчание затягивалось, становилось густым, как смола, и в нём крик Сана тонул, не встречая ни отпора, ни понимания, ничего.       Чонхо почувствовал, как в тишине нарастает иная, более опасная вибрация — не крика, а полного, бессильного отчаяния. Он медленно поднял глаза. Его голос не повысился, но в нём появилась сталь, прорвавшаяся сквозь многодневную усталость.       — Камеры, Сан? На трассе, ведущей к тому месту, они либо смотрят не туда, либо были отключены. Улики? Нам оставили одно — тело. Аккуратно уложенное. Идеальных улик нет. Ни отпечатков, ни волокон, ни следов, которые бы нас куда-то привели. Только он. И эта… работа на его лице.       Он сделал паузу, давая словам осесть. Сан замер, дыхание всё ещё частое, но в его глазах появилась трещина — щель, в которую пробивался ледяной ужас понимания. Чонхо заговорил тише, но каждое слово резало как нож.       — Ты думаешь, мы не пытались? Криминалисты проверили всё, что можно было проверить. Землю, кору деревьев, траву. И нашли ровно столько, сколько ты видишь сейчас перед собой. Ничего. Он — профессионал. Он — призрак. И всё, что он нам оставил… это вопросы. Поэтому да, я задаю их. Всем. Потому что всё, что мы можем сейчас — это собирать показания. И строить версии в пустоте. И надеяться, что кто-то ляпнет лишнего, вспомнит какую-то мелочь. Даже если эти версии… Он снова не договорил, но смысл повис в воздухе тяжелее свинца. Даже если эти версии указывают на тебя.       В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Ярость, всего секунду назад раздувавшая Сана, будто вышла из него одним долгим, беззвучным выдохом. Его плечи обмякли, спина сгорбилась. Он сидел, уставившись на Чонхо, но взгляд его был пустым и расфокусированным, будто он смотрел сквозь него на что-то, что находилось прямо за его спиной — на саму бездну. В этом взгляде не было больше обвинений. Было нечто, от чего у Чонхо похолодело внутри — немое, почти детское отчаяние, сменившее ярость.       Чонхо вздохнул, снова становясь просто следователем за столом.       — Тело передали в морг. Коллеги Есана работают. Но я попрошу его… осмотреть всё лично. Дополнительно. Для уверенности.       Он не сказал, для чьей именно. В этом не было нужды. Это была последняя соломинка в абсолютно пустом поле.       Сан ничего не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, глядя в одну точку на столе, будто пытаясь разглядеть в узорах дерева ответ на вопрос, который теперь мучил больше всего. Кто?       Потом он отрывисто кивнул, будто приняв решение.       — Ладно. Хорошо. Ты говоришь, камеры не работали или смотрели не туда. Дай мне смотреть. Весь поток с той трассы за сутки. Все частные камеры с ближайших заправок, магазинов. Я найду его. Не может быть, чтобы он там не засветился. Он не призрак. И этот центр… этот LGBT-центр. Я туда схожу. Я узнаю, зачем он звонил.       В его голосе звучала уже не истерика, а слепая, почти маниакальная уверенность. Это было предложение, но прозвучало как ультиматум. Он готов был вцепиться в хоть какую-то работу, в конкретное действие, лишь бы не сидеть сложа руки и не слушать эти бесконечные, унизительные вопросы.       Чонхо покачал головой. Движение было медленным, уставшим, но окончательным.       — В центр ты не пойдёшь. Ты — эмоционально вовлечённое лицо. Ты всё испортишь. Туда поеду я. По-человечески. — Он сделал паузу, глядя на то, как в глазах Сана снова вспыхивает протест. — А вот смотреть архивы… можешь. Сиди с Хантером. Всё, что найдёшь — сразу ему. Ничего не трогай. Только глазами. Договорились?       Это была не уступка. Это была стратегия.       Дать ему псевдодело, цифровую пустыню, в которой можно увязнуть на сутки, выпустить пар и ни до чего не докопаться. Пока он будет сидеть перед монитором, выжигая глаза, Чонхо успеет сделать реальные шаги. Сан замер, оценивая предложение. Его взгляд метался между лицом Чонхо и невидимым экраном, на котором он уже сейчас пытался разглядеть силуэт Уена. Эта цифровая ловушка была лучше, чем ничего.       — Договорились, — хрипло согласился он. — Давай смотреть. Сейчас же.       В его тоне снова послышались командные нотки, но теперь они были направлены не на Чонхо, а на призрака в записях. И в этом, подумал Чонхо, был маленький, жалкий прогресс.       Чонхо вздохнул, проводя ладонью по лицу, и внезапно спросил, переключившись на бытовой тон:       — Есан в коридоре?       Сан, видимо уже мысленно погружённый в архивы, кивнул, не глядя.       — Хантер-сси, — Чонхо повернулся к молодому детективу. — Передай Есану-ним, чтобы он лично всё перепроверил. Каждый срез, каждый миллиметр. Пусть посмотрит свежим взглядом. И… принеси мне кофе. Двойной эспрессо. Без сахара. Лицо Хантера, обычно озаренное азартом, сейчас казалось усталым и серьезным. Он понимал, какая тяжесть лежит на их плечах, и видел, как держится из последних сил его сонбэ. Он не бодро кивнул, а коротко и четко ответил: «Понял» — и вышел, стараясь не хлопнуть дверью.       — Сейчас я позову сюда Минги, — сказал он, глядя на дверь, а не на Сана. Его голос был лишён всякой энергии, это был просто перечень задач. — Потом поеду в тот центр. А потом, возможно, смогу на три часа вырубиться. С того момента, как его нашли, я ещё не спал.       Он не жаловался. Он констатировал. И от этой простой констатации веяло таким ледяным, профессиональным изнеможением, что даже Сан на секунду оторвался от своего навязчивого видения экрана.       — Хантер тоже не спал, — Чонхо добавил, как будто прочитав его мысли о том, чтобы засесть здесь до ночи. — Поэтому ты останешься с ним… но только до вечера. В шестнадцать ноль-ноль его заменит Ли Йечан. Если, конечно, к тому времени тебя самого не свалит с ног.       — С такими симптомами, — хрипло, с едкой, мрачной усмешкой бросил Сан, не поднимая головы, — можете обратиться к Есану. У него, кажется, есть таблетки на все случаи жизни.       Это была не шутка. Это была отравленная стрела, выпущенная из глубины вчерашнего предательства. Но прозвучало это именно как злая, почти братская шутка — та единственная форма коммуникации, которая ещё оставалась между ними в этом аду.