Игра

Тигнари ненавидит такие мероприятия. Тесный воротник, неудобная обувь, необходимость поддерживать светские беседы о погоде и урожае. Единственное, что спасает вечер — присутствие Сайно, который стоит у противоположной стены зала и кажется, изучает роспись на ширме с таким видом, будто это стратегическая карта. Они не разговаривают. Не смотрят друг на друга. Это было бы неуместно. Но Тигнари знает, когда Сайно поправляет перчатку на левой руке, он скучает. Когда чуть заметно наклоняет голову вправо, он заметил, что Тигнари допил саке. Когда его пальцы лениво скользят по ободу пустой чашки, он думает о чём-то, не имеющем отношения к дипломатии. К концу вечера Тигнари начинает эту игру. Он подходит к Сайно под предлогом обсуждения «безопасности северных троп». Встаёт чуть ближе, чем позволяют приличия. Говорит тише, чем требуется. — Вы давно не были в Гандхарве, генерал. — Произносит он ровно, с официальной интонацией. — Лес скучает по патрулям. Сайно смотрит на него с непроницаемым лицом. Только желваки чуть заметно напрягаются. — Обязательства. — отвечает он коротко. — Понимаю. — Тигнари поправляет очки, касаясь пальцем дужки у виска. Жест, который Сайно видел сотни раз. Но сейчас он задерживает движение на секунду дольше, проводит кончиками пальцев по своей скуле. Совершенно невинный жест. Абсолютно неприличный в контексте их взглядов. Сайно медленно ставит чашку на стол. — Вам нехорошо? — Его голос звучит ровно, но Тигнари видит, как расширились его зрачки. — Душно. — Отвечает Тигнари. — Вероятно, выйду в сад. Проветриться. Он не ждёт ответа. Просто разворачивается и идёт к выходу, чувствуя спиной взгляд, от которого затылок покалывает. Сад поместья Камисато ночью сплошной лабиринт теней и лунного света. Тигнари стоит у пруда, глядя на карпов, и считает про себя. Семь. Восемь. Девять. — Ты играешь с огнём. — Раздаётся за спиной. Сайно стоит в трёх шагах. А между ними полоса лунного света, которую ни один не решается пересечь. — Я? — Тигнари оборачивается, изображая удивление. — Я просто дышу свежим воздухом. — Ты весь вечер дышишь мне в шею. — Не припомню, чтобы мы стояли достаточно близко для этого. — Мысли не считаются? Тигнари улыбается. Медленно, с откровенным вызовом. Делает шаг вперёд. Лунный свет остаётся позади. — Ты читаешь мои мысли, генерал? Это нарушение суверенитета. — Ты сам их транслируешь. — Сайно не двигается с места, но его голос становится ниже, почти неслышным. — Весь вечер. Каждым жестом. — И что я транслирую? Пауза. Сайно смотрит на него в упор. Тяжёлый, тёмный взгляд, от которого у Тигнари под рёбрами быстрее бьётся сердце. — То, чего здесь нельзя делать. — А если можно? — Тигнари делает ещё шаг. Между ними теперь меньше полуметра. Он чувствует запах Сайно, металл и что-то горьковато-сладкое. — Если никто не увидит? — Ты знаешь, что это рискованно. — Я знаю, что ты всю ночь смотрел на мои руки. — шепчет Тигнари. — Когда я пил. Когда поправлял воротник. Ты не сводил с них глаз. Сайно молчит. Его дыхание сбивается ровно на полтона. — Я тоже смотрел. — продолжает Тигнари, поднимая руку и касаясь пальцами вышитого ворота кимоно Сайно. — На твои запястья. На то, как ты сжимаешь чашку. На твою шею, когда ты запрокидывал голову, допивая саке. Он проводит ногтем по краю ворота, по открытой полоске кожи. Чувствует, как Сайно вздрагивает. — И я думал, — шепчет Тигнари, — что очень хочу оставить там след. Сайно перехватывает его запястье. Резко, почти грубо и тут же прижимает ладонь Тигнари к своей шее, к тому самому месту, куда только что целились его пальцы. — Здесь? — Голос Сайно хриплый, сдавленный. Тигнари сглатывает. Он чувствует пульс Сайно под своей ладонью, частый, неровный. Чувствует, как напряжены мышцы, как трудно ему стоять на месте и не делать того, что оба хотят. — Здесь. — Подтверждает он. Сайно с силой выдыхает и тянет его в тень старой сакуры, за ствол, скрывающий их от глаз из окон. Прижимает спиной к коре, нависает, заслоняя собой лунный свет. — Ты знаешь, — Говорит он, почти касаясь губами его уха, — что я не умею проигрывать в игры? — А кто сказал, что это игра? — Тигнари обхватывает его шею ладонями, притягивает ближе. — Это капитуляция. Моя. Сайно целует его, зло, жадно, сдерживаясь ровно настолько, чтобы не оставить синяков. Тигнари отвечает с той же отчаянностью, вжимаясь в шершавую кору, запуская пальцы в его волосы, сминая высокий воротник, который так мешал весь вечер. — Я хотел это сделать. — Выдыхает Сайно в его губы, — Когда ты встал у окна и свет падал тебе на затылок. — Почему не сделал? — Потому что здесь есть окна. — Он кивает в сторону особняка, где за одним из них мерцают огни. — И люди. — Люди не смотрят. — Я смотрю. — Сайно проводит пальцем по его губам, нажимает на нижнюю, чуть оттягивает вниз. — Всегда. Тигнари тихо, прерывисто вздыхает. Его пальцы находят застёжку пояса Сайно. Не чтобы расстегнуть, просто касаются, дразнят. — У меня есть комната. — Шепчет он. — В гостевом крыле. — Я знаю. — Знаешь и молчишь? — Жду приглашения. Тигнари смотрит на него в упор. В полумраке глаза Сайно блестят, не холодно, а горячо, как угли. — Ты его только что получил. Они возвращаются порознь. Тигнари — первым, с бокалом воды, делая вид, что вышел умыться. Сайно — через десять минут, с безупречно ровным лицом, и только сбившаяся на полсантиметра застёжка ворота выдаёт, что его пальцы дрожали, когда он её поправлял. Аято, хозяин вечера, провожает их обоих долгим, понимающим взглядом и ничего не говорит. Только наливает Сайно ещё саке и роняет с вежливой улыбкой. — В саду этой ночью особенно красиво, не находите? Сайно, не дрогнув, подносит чашку к губам. — Не заметил. Был занят. Аято поднимает бровь. Тигнари, стоящий в трёх метрах, давится водой.