Оттепель

В тот вечер в коттедже, когда Илья обмолвился про свою маму, когда он сказал, что хотел бы их познакомить, Шейн наконец-то понял, что их чувства настоящие. Никакие «я люблю тебя» и прочие мелочи были неважны, когда твой возлюбленный говорит про самого важного и любимого человека в своей жизни. Всё было неважно, только эти несколько слов остались висеть в воздухе, согретом костром и объятиями Ильи. Шейн бы тоже хотел познакомиться с той, кто воспитал этого мужчину, невыносимого и до боли в сердце любимого. С той, кто дал жизнь Илье Розанову, дал возможность Шейну его целовать и быть счастливым рядом с ним. Он был так благодарен ей. Оставалось только не опозориться при встрече, произвести хорошее впечатление. Это же так легко, Шейн, ты со всем обязательно справишься. *"" После развода своих родителей, когда Илье было около двенадцати лет, мама не смогла получить опеку над ним, он остался с папой, его новой женой и старшим братом. Мама часто навещала его, она рассказывала ему про свою жизнь, водила к себе домой. Они устраивали ночёвки, ездили в парк и много разговаривали. Иногда Илье казалось, что всё его ментальное здоровье держится только на ней, всё стремление стать лучшим и чего-то добиться — её заслуга. Илье хотелось дать ей лучшую жизнь, помочь стать свободной, стать здоровой. Про её заболевание он узнал в юношестве, когда не застал маму у неё в квартире после сезона новичков в Канаде, где состоялся юниорский чемпионат. В восемнадцать лет узнать о том, что у твоей мамы раньше были суицидальные мысли, что у неё рекуррентное депрессивное расстройство из-за семейной жизни, из-за травм её детства, из-за твоего родного отца, прямо скажем, очень удручает. Илья и так был рад что мама и папа, наконец-то, развелись, мама стала более живой и весёлой, однако он и не подозревал о её проблемах. Ирина скрывала всё от своего сына подростка, но последний эпизод рецидива пришёлся именно на его каникулы. Ирина никогда не хотела бы беспокоить Илью, но он был доверенным лицом, как только стал дееспособным по законом их родины. Розанов, измученный и больной, вернулся к ней домой и плакал под холодными струями воды в душе, глаза были красные, нос опух и постоянно тёк, руки тряслись от леденящего душу беспокойства за свою маму. Впервые в жизни он познал лютую ненависть к своему отцу, безмерное сожаление, что он не понимал своего самого дорогого человека. Правильно говорят, что когда болеешь, больше всего страдают твои близкие. Илья страдал, но ради мамы собрался, выиграл первое место на драфте НХЛ и стал играть за «Бостонских медведей». Шейн Холландер стал его отдушиной там, за океаном, где он был безалаберным и дерзким новичком. За океаном в матчах НХЛ у него не было забот и проблем, Илья считался бабником и беспардонным молодым человеком. Илье всё было безразлично. Когда Розанов смог скопить деньги, он подарил маме квартиру в Бостоне — ему хотелось, чтобы она была постоянно с ним. Он, конечно, ездил летом к отцу, тому тоже требовалась помощь и просмотр, но Андрей взял отца на себя, пока Илья решал проблемы с миграцией своей матери. После зимнего эпизода, когда Илья не на шутку перепугался за неё, он нанял ей сиделку, которая бы была с Ириной, пока сын отсутствует. Теперь в Бостоне на новом месте ему требовались новые работники, новый психотерапевт. Незнание языка только усугубляло ситуацию, но воистину деньги решают все проблемы. Наконец-то, он мог быть спокоен. Мама была в безопасности, остальное он мог пережить в любом случае. Эта безопасность и защита сына подарила женщине возможность выйти из подавленного состояния, перебороть страхи и неуверенность, антидепрессанты и когнитивно-поведенческая терапия стали подспорьем перед последним рывком на пути к стабилизации её здоровья. Спустя долгие годы после последнего рецидива, после выхода на твёрдую почву ремиссии, Ирина в девичестве Лебедева была счастлива. Она стала чаще улыбаться, даже ходила на игры своего сына, впрочем иногда расстраиваясь из-за его травм. Илья пытался помешать ей ходить на матчи, хотя в душе радовался как ребёнок. Илья хотел, чтобы она жила без факторов риска, он хотел запереть её за стеклянными стенами, оборонять от всех невзгод. Такая навязчивая забота не раз выливалась в недовольство матери, сын отступал, но продолжал поступать точно также. Ирина пыталась втолковать Илье, что она не хрупкая ваза: триггеры давно остались позади, её бывший муж больше не её кошмар в человеческой плоти. Она наконец-то пережила всё, да, было, но это было давно, это осталось её опытом жизни, которое не изменить. Только пережить. *"" Спор начался с пустяка: Илья, просматривая счёт за услуги психотерапевта, узнал, что мама сократила сеансы с двух раз в неделю до одного. Можно ли считать это улучшением её состояния? А может, она снова не может выходить на улицу, поэтому отменила сеансы, а один в неделю оставила, потому что знала реакцию своего сына. Он и не знал, что думать. — Почему ты мне ничего не сказала? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Не вопрос, а обвинение. Он знал, что так нельзя, но слепое беспокойство туманом разлилось в сознании. — Потому что это мое решение, Илюша. — голос мамы был усталым, но она никогда бы не ответила на резкость таким же резким тоном. Она заправила прядь светлых волос за ухо, выдавая свою обеспокоенность поведением сына. — Доктор сама согласилась. Я чувствую себя лучше. Её голубые глаза смотрели пристально, уже зная всё, что скажет Илья. Такое уже было. С мужем. Много лет назад. Она и не знала, что её жизнь, которую она не так давно начала любить, примет такой оборот. — Лучше? А та ночь, когда я не мог дозвониться? — Старые страхи, острые как стекло, вырвались наружу, он видел, как она вздрогнула, и тут же возненавидел себя, но остановиться уже не мог: — Я нанял лучшего специалиста, я создал здесь все условия, чтобы ты была в безопасности. Почему ты этим не пользуешься? Ирина отставила чашку. Стук фарфора о столешницу прозвучал неожиданно громко. В её глазах не было обиды. Была только усталая, взрослая печаль, которую он раньше не замечал. Или не хотел замечать? Он ничего не понимал. Где стирается грань между заботой и контролем? — Ты создал условия, да, — её голос был тихим и очень чётким, таким тоном она в детстве говорила про его проступки, объясняла своему маленькому сыну, что он сделал не так. — Ты купил эту прекрасную квартиру с видом на залив. Нанял людей, которые следят за моим расписанием, моим питанием, моим настроением. Ты оплачиваешь терапию, лекарства, курсы... Ты построил для меня идеальную, самую дорогую и безопасную золотую клетку, Илюша. Он отшатнулся, словно её слова были физическим ударом. — Клетку? Мама, я... я тебя защищаю... — в горле стоял комок из эмоций, но Илья всё равно прошептал эти слова. — От чего? — она смотрела на него прямо, не отводя взгляда. — От жизни? Ты думаешь, я не знаю, что ты звонишь Ангелине каждый день? Что ты проверяешь, вышла ли я на прогулку, приняла ли таблетки? Я чувствую этот контроль в каждом твоём жесте, сын. И он душит меня. Так же, как когда-то душил твой отец, когда пытался купить моё спокойствие дорогими подарками и изоляцией от всего, что он считал «дурным влиянием» и «привилегией». Ты повторяешь его ошибку, сынок. Ты строишь для своей мамочки ту же клетку. Просто твоя из лучших побуждений и с бархатными стенами, — Ирина встала перед ним и подняла за подбородок лицо Ильи, улыбнулась своей особой материнской улыбкой и погладила его по щеке. — Я не отказываюсь от твоей заботы, милый, я просто хочу, чтобы ты поддерживал меня, чтобы ты радовался за мои успехи. Я твой родитель, не наоборот. Это я должна следить за твоим распорядком дня и ворчать, когда ты плохо себя ведёшь. Не наоборот, — Ирина наклонилась и поцеловала сына в лоб. В комнате повисла тишина, гул города за окном казался приглушённым, будто их и правда отделяла от мира толстая стеклянная стена. Сердце Ильи бешено колотилось, его захватил ужас осознания, крепко сжав в тисках грудную клетку. Он не хотел быть похожим на него. Ни в чём. Никогда. А теперь выходило, что спасение мамы, было выстроено по чертежам его отца. Он не сказал больше ни слова, просто развернулся, взял ключи со столика в прихожей и вышел, тихо прикрыв дверь. Беседа вышла... отрезвляющей. Он никогда не думал о её переезде и улучшенных условиях в таком ключе. Никогда ни с кем не обсуждал это, может быть, стоило? Гиперконтроль, гиперопека своего самого близкого человека казалось логичным действием, пока этот человек не начал трепыхаться в тисках, которые он же для неё поставил. Он превращался в отца. Эти слова матери ударили больнее всего, хотя Илья был уверен, что это точно было сказано ей не для того, чтобы его обидеть или задеть. Мама бы никогда. Просто пример, чтобы до него наконец-то дошло. И к счастью, до него дошло. *"" Время шло и Илья ослабил хватку, каждый раз, когда он хотел что-то сделать, он думал о том, как себя будет чувствовать мама. Он теперь разговаривал с ней на эту тему, Илья перестал ограничивать её, но настаивал на препаратах и КПТ. Ирина никогда и не собиралась отказываться от приёмов у своего психотерапевта. Илья больше не ссорился с ней по поводу её выхода на свет, не ограничивал в посещениях его игр, просто старался не получать травмы и избегать стычек на льду. Ну по большей части. Они пришли к соглашению по поводу Ангелины — теперь она из сиделки переквалифицировалась в домработницу, больше помогая с домашними делами, но не становясь надзирателем Ирины. Золотая клетка лишилась двери, а Ирина вспорхнула на крыльях своей новой жизни из неё, выбралась и становилась более стабильной и радостной. Илья всё ещё был её самым близким и любимым человеком, она постоянно говорила ему об этом, призраки прошлого больше не преследовали её в кошмарах, Ирина исцелялась. Перестав заниматься состоянием матери, просто наблюдая за её успехами, Илья был счастлив, он смог принять себя и свои чувства, он осознал свою влюблённость. Да, объект симпатии более, чем неудачный, однако что он мог поделать со своим глупым-глупым сердцем? Света — самый подходящий и угодный обществу вариант, но сердцу не прикажешь. Он не смог бы выбрать её, зная, как сильно его любят в ответ. А Илья знал. Он знал это с того момента, как его пригласили в летний дом на две недели. Это было похоже на «Я тебя так сильно люблю и не знаю, что с этим делать», но уже от самого Шейна. И не словами, как сделал Илья в том телефонном разговоре после похорон отца, а действиями, улыбкой, приглашением и глазами, сияющими от радости из-за встречи с Ильёй. Никто и никогда не был рад Илье, как Шейн. Никто и никогда не строил с ним отношения на протяжении почти девяти лет. Всю жизнь у него были только короткие эпизоды секса с большим количеством людей. Илья боялся их пускать в свою жизнь, боялся довериться и стать уязвимым. Он должен быть сильным ради мамы. Но Шейн... Шейн позволял быть рядом с ним нежным, уязвимым, любящим и любимым. Конечно, Шейн захотел с ним поговорить, когда Илья получил те травмы на льду в Нью-Йорке на матче с Адмиралами. Илья сильно приложился об их центрфорварда и недружелюбный к нему лёд. Его увезли на скорой прямо во время игры, мама отправилась с ним в неотложку. А Шейн, не находивший себе места, прострочил кучу сообщений и несколько раз звонил, чтобы узнать, как его дела. После наложения гипса на правую руку и лангетки на запястье левой руки у Ильи возникли некоторые трудности с телефоном и ответом Шейну, но Илья попросил Ирину с этим помочь. *"" Во время матча Ирина находилась на трибунах и громко болела за своего сына: она была в его джерси, которую он ей одолжил, кричала со своего места имя сына и всячески его поддерживала. Она, конечно, знала, что трус не играет в хоккей, что здесь бывают травмы и медики не просто так работают с хоккейными командами. Однако это никак нельзя было предвидеть: распластанное тело своего сына, самого дорогого человека в её жизни, спешащая к нему на помощь бригада, диктор, что-то говорящий о травме Ильи. Бешеный комок страха, беспокойства, животной злости на того, кто поранил сына, собрался у неё в груди. Ирина еле нашла в себе силы, чтобы встать с трибун и пойти за теми, кто оказывает её сыну первую помощь, пока едет скорая. Он жив, с ним всё в порядке, он сильный, он давно играет в хоккей, для него такие травмы пара пустяков — мантра разъяренной матери, которая была на грани панической атаки. А кто бы не был, увидев своего сына в такой ситуации? В больнице, где Илье оказали квалифицированную медицинскую помощь, Ирина, наконец-то, уняла свою дрожь. Страх, сжимавший её сердце всё это время, отпустил и отступил, давая ей доступ к воздуху, доступ к спокойствию. Она съездила за одеждой и вещами сына в его номер отеля, после матча к капитану их команды приехал Клифф Марлоу, чтобы отдать сумку Розанова и заодно проведать своего лучшего друга. Илья был в сознании под дозой обезболивающих, угрюмое настроение витало в палате — он сильно тревожился о состоянии своей матери. Но Клифф сумел ослабить его беспокойство, подъебнув, что команда старичка Скотта Хантера отделала их по самые помидоры. Когда Ирина выходила из палаты, чтобы купить себе воды внизу, на первом этаже больницы, сын уже улыбался и был более расслаблен. Адмиралы выиграли, но у команды Ильи ещё был шанс отыграться и остаться в борьбе за Кубок. Но к сожалению, Илья Розанов, капитан команды «Бостонские медведи», пропускал все игры в этом сезоне. С такими травмами ему нужно будет время лечиться и восстанавливаться. *"" — Ладно, мне пора, команда скоро будет собираться в клубе, чтобы отметить победу, — незнакомый мужской голос звучал в динамике телефона, который лежал на постели Ильи, — выздоравливай, люблю тебя, Илья, ты меня очень сильно напугал. Больше так не делай. «Люблю тебя»? — Не обещаю, — в словах сына слышалась улыбка, нежный голос, доселе ей незнакомый, проворчал в ответ слова любви: — Я тоже тебя люблю, зануда, иди повеселись. — Я приеду к тебе позже, пока, Илья. Со входа в палату не было видно, с каким выражением лица лежит Илья, но она была уверена, на губах его расползлась улыбка, а в глазах горел свет. Свет любви. К кому? К мужчине! Илья что, гей? Её сын гей, а она не в курсе? Но он же был в отношениях с женщинами! Столько раз они обсуждали его распущенную половую жизнь, которая подвергалась критике со стороны СМИ. Как мать, она хотела для него всего самого лучшего, она хотела, чтобы он был счастлив. Одноразовые связи никогда не способствуют нахождению счастья. Илья просто отмахивался, не собираясь обсуждать такие темы с мамой. Ирина, которая потеряла с ним связь как мать, не начинала деликатные разговоры, касаемые секса и половой жизни, да они и не нужны были Илье. Может, стоило бы? В том юном возрасте, когда следует рассказывать детям что правильно, а что нет. Но тогда Ирина боролась за свою жизнь, и не мечтая выжить в доме своего бывшего мужа. А теперь она стоит перед входом в палату своего взрослого сына и думает... О чём она только думает! Её сын на больничной койке, её сын со сломанной рукой, в гипсе, бинтах и лангетке, а она думает о том, что следовало поговорить про сексуальную жизнь? Про ориентацию? Илья скрывал от неё свою любовь. Может быть, правильно делал? Её реакция, первая реакция, отторжение, недоумение, шок закостенелой советской женщины. Никакой сексуальной революции, ведь в её молодость, в СССР никогда не было секса. Только семья, коллективизм и прочие мелочи. Может быть, он боялся именно этого? О боже, он боялся довериться своей матери... Он считал, что она недостойна его тайны? Как долго он скрывал это всё? В пустом коридоре клиники Ирина села на один из стульев и посмотрела на свои холодные бледные руки. Они дрожали. Дыхание перехватило, не получалось вдохнуть. Грудная клетка будто замерла от леденящего холода, замёрзла насмерть. В ушах стоял звон, перекрываемый словами Ильи. Люблю. Я тебя тоже люблю. Её сын любит кого-то, а она, мать, даже не в курсе, кто этот человек. Зрение блуждало по вымытой плитке пола, то и дело натыкаясь на зазоры, сколы и швы между. Она готова была признать это. Свою никчёмность, несостоятельность в роли матери, её внутренний голос молчал, она даже не поняла, что её сын поменялся, стал нежнее, мягче. Она думала, что перемены касались её выздоровления. О, как же она ошибалась. Интересно, кто это был. Он сказал что-то про команду. Другой хоккеист? Ну да, логично, учитывая их род деятельности. Неужели кто-то из команды? Но он бы пришёл вместе с Клиффом, посетил бы его после матча. Он что-то сказал про отмечать. Неужели соперник? Кто-то из адмиралов? Её бедный мальчик был влюблён в того, с кем он соперничает. Её малыш подвергал опасности единственную отдушину в своей жизни ради того человека. О боже, об этом же никто не знает? Его карьера... Долгие годы труда и нечеловеческих усилий ради места под солнцем. Эти годы могли бы быть погребены под чередой скандалов из-за мужчины, из-за его соперника. Ирина лишь надеялась, что это тайна, что никто, кроме неё никогда и ни за что не догадался бы об этом. Она никчёмная мать, но никогда бы не бросила своего сына на заклание волкам. Да, он не доверял, но что она сделала, чтобы он стал? Илья заботился о ней всё это время, теперь настала её очередь. Осталось лишь выбрать, какой тактики она будет придерживаться. *"" Бессонная ночь ничем не помогла, Ирина всё ещё не знала, что делать. Она такая же беспомощная и бесполезная, какой считала себя всё время. Курам на смех, считала, что выздоровела, вошла в точку исцеления, но один единственный случай уронил её хрупкий мир, разбив на мелкие кусочки прежних страхов. По крайней мере, у сына всё было хорошо. Ну, насколько это было возможно в больнице ранним утром, в которую он попал из-за травм на льду. Стоя на пороге его палаты, Ирина дышала и пыталась нацепить маску спокойствия, которую надевала долгие годы ради других. Теперь настала очередь Ильи. Она должна сказать, что узнала и поняла всё. Илье нужен надёжный тыл, а не балласт в виде её панических атак и ещё одного рецидива. Не спустя долгие годы ремиссии. Они должны поговорить и решить, что делать... Со всем. — Доброе утро, — Илья улыбнулся ей и помахал рукой, — жду, когда ты меня накормишь. После лекарств умираю, как хочу есть. Она села рядом с ним и погладила по ноге, заглядывая в родные голубые глаза: — Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо, — протянул тихо Илья, сбитый с толку поведением матери, он оттянул больничную робу, принимая удобную позу и ища опору на подушках: — Что-то случилось? Я тебя не видел после ухода Марлоу. — Мне нужно было подумать, сын, — женщина перевела взгляд на свои сухие руки, которые потрескались без увлажнения, — подумать о том, что нам следует сделать, чтобы стать ближе. Илья весь подобрался и бросил затравленный взгляд исподлобья, глаза его наполнились горечью и настороженностью маленького зверька. Всегда сильный и храбрый мужчина, который её защищал, теперь ждал удара, урона от неё же. Что она упустила в этой жизни? — Я не буду тебя допрашивать и тем более лезть в твою душу, но скажи мне честно, настолько честно, насколько ты можешь, — дождавшись кивка головой, Ирина погладила отросшие пряди кудрявых, непослушных волос сына: — Ты уверен, что у вас всё серьёзно? Он ведь не из твоей команды? Вы сможете это держать в секрете? Илья, шокированный тем, что известно матери, шумно сглотнул и посмотрел прямым, даже упрямым взглядом на маму. Ей хотелось сказать, что ему не нужно защищаться, что он может довериться, но в горле застрял ком, а слёзы навернулись против воли. Сын защищался от неё, он защищал своего любимого человека от матери. Ирине захотелось встать и выйти из этой палаты, которая теперь давила на неё своими белоснежными стенами, которая мучила её психологическое состояние. — Да, я уверен, — твёрдый голос сына удивлял. Он спрятал глаза от матери, уставившись на белую плитку палаты. Уверенный тон и слова не вязались с тем, как дрожали его пальцы и побледнело лицо. Он боялся. Боялся своей мамы, боялся её реакции на свое признание. Ирине хотелось плакать. — Хорошо, — она улыбнулась сквозь слёзы, взглядываясь в обеспокоенные голубые глаза, которые достались ему от её покойного отца: — Хорошо, я так рада за тебя. Первая слезинка упала на руку Ильи, обжигая неожиданностью. Ирина больше не могла сдерживать слёзы, они хлынули облегчённым потоком, пока сын прижимался к ней и обнимал травмированной рукой. Она видела, что он тоже плакал. Она видела в его глазах облегчение, она видела, что сын был рад не держать оборону своих чувств от своей матери. Ирина не знала, что делать с их ситуацией, но они обязательно разберутся и приведут всё в порядок. Им давно надо было поговорить о многих вещах, о любви, обсудить личную жизнь и признаться в том, что они считают нужным поведать друг другу. *"" После их эмоционального разговора в стенах больницы, когда нервы Ильи сдали, когда он оголил перед мамой самые уязвимые мысли, обнажив мягкий живот и чувствительные бока, — он впервые за долгое время почувствовал себя просто малышом Ирины. Он проплакал на её плече весь разговор, залил слезами её мягкий кардиган, не переставая извиняться за свою истерику. Когда она пожурила его за поведение и призвала не извиняться, стерев с щёк солёные дорожки, Илья улыбнулся ей и заплакал с новой силой. От облегчения, от осознания, что его приняли, от мыслей, что всё-таки он смог открыться матери. Илья был уверен, что сам он бы вряд ли когда-нибудь рассказал ей напрямую о своём положении в объятиях мужчины. Возможно, просто познакомил бы её с Шейном, как своего близкого друга, объяснив возлюбленному тонкости жизни в гомосексуальных отношениях в их родной стране. Возможно, никогда бы не знакомил. Он не знал, он не думал, настолько далеко об отношениях с Шейном. Безумная любовь, что постоянно грела его холодное сердце, пробивалась теперь сквозь шторм чувств. Страх отступил, уступив место облегчению. Илья выплакал все глаза, лишившись всех моральных сил. Он обязательно расскажет, какой Шейн Холландер замечательный, обязательно покажет ей, какой он красивый. Обязательно мама увидит его счастливым с этим человеком в отношениях. По-другому просто не может быть. *"" Когда Кубок Стэнли закончился, а игрокам НХЛ дали отпуск от тренировок, Шейн Холландер пригласил своего парня и его маму к ним на обед: Илья, уже выписавшийся из больницы, позвонил ему и признался, что теперь его мама тоже в курсе. Шейн замер в неверии и осторожно поинтересовался её реакцией — Джей-Джей когда-то рассказывал, как в России относятся к гомосексуальным отношениям, здорово его напугав. Шейн пытался не думать об этом, пока они были в коттедже, но раз Илья сам начал разговор... — Всё хорошо, — глупо счастливый голос Ильи Шейн бы никогда ни с чем не спутал, — она сказала, что хочет с тобой познакомиться. Обещала, что не будет тебя запугивать, только поговорит! — Илья рассмеялся в трубку, звуча пьяным от радости: — Можешь передать Юне и Дэвиду, что мы хотим с ними провести ужин? Ну, когда я сниму гипс, например. Их беседа перетекла в более обыденное русло, а Шейн выдохнул, широко улыбаясь в пустом номере отеля. Ему передалась радость его возлюбленного, поселив на сердце любовь и счастье. Эти чувства не отпускали вплоть до приезда к родителям, которые уже готовились принять гостей. Папа готовил что-то на кухне, а мама носилась по дому, сервируя стол, убираясь в гостиной и подготавливая гостевые спальни для Ирины и её сына. Не то, чтобы Шейн задумывался об этом, но он тоже решил остаться в родительском доме, в своей старой спальне. Ему бы хотелось, чтобы Илья тоже в ней спал, пока будет здесь. Он так соскучился по своему парню, последняя их встреча была до травмы Ильи, прошло уже почти четыре недели, Шейн изнывал без его касаний, объятий и поцелуев. Нежных, мягких, глубоких, страстных. Он жаждал компании Ильи Розанова, поэтому с нетерпением ждал их приезда. *"" Когда первые эмоции схлынули, а Илья перестал плакать, он посмотрел на маму красными опухшими от слёз глазами и шмыгнул носом. Улыбка, наполненная обожанием и облегчением, сама лезла на губы. Эти воспоминания стали самыми любимыми. Мама погладила его по волосам и стёрла слёзы с щёк, наклонившись, чтобы поцеловать их. Они молчали недолгое время, пока любопытство женщины не взяло над ней верх: — Итак, — она прочистила горло и налила воды для Ильи, — кто он? — Ну, мам, — Илья простонал негодующе, тем не менее с благодарностью приняв стакан с трубочкой: — Давай, не будем! Ирина покачала головой и карикатурно нахмурилась, уперев руки в бока. Это что ещё за выкрутасы. — Ты не хочешь говорить маме, с кем встречается её любимый сын? — Честно говоря, я и правда не хочу, — Илья перестал улыбаться, приняв серьёзный вид: — Ты скажешь, что я идиот. — Разве я когда-нибудь тебе такое говорила? — Ирина тоже посерьёзнела, сев рядом с сыном на кровати, голова её теперь покоилась на его плече: — Даже если идиот, разве тебе не всё равно? — Да, мне не всё равно, если мама мне такое скажет, — Илья надулся и замолчал, продумывая пути отхода от вопроса матери. Выходило, что их не было. Какой же он дурак, о боже. Обдумывая вопрос матери, он всё-таки решился и тихо начал: — Это Шейн. Шейн Холландер. Ты его знаешь, мы с ним играли в прошлом году на матче Всех Звёзд. — Холландер? Тот азиатский мальчик, с которым вы вечно соперничаете? — казалось, Илья был готов тому, что мама удивится его выбору, но всё же это больно царапало душу. — Мы с ним никогда не соперничали! — Илья Розанов не привык оправдываться ни перед кем, но мама... Мама это другое. Вздохнув, он прижался к боку матери и рассказал, как обстояли дела на самом деле. Естественно, упуская все незначительные детали, которые его маме точно не нужны были. Ирина сидела тихо, слушая рассказ сына и всё сильнее убеждаясь в своей никчёмности и несостоятельности в роли мамы Ильи. Десять лет... Целых десять лет Илья скрывал свои чувства, а она даже не заподозрила ничего. — Сын, а более подходящих мальчиков не нашлось? — Ирина с улыбкой обернулась к лицу Ильи, заметив, как расширяются его глаза от удивления: — Не могу поверить, что вместо соперничества, вы обжимались по отелям столько лет. — Ирина рассмеялась и увлекла в свое веселье сына. Ей не следует сейчас думать о доверии сына, не здесь, не при таких обстоятельствах. — Чем ты только думал? Хотя мне, кажется, не стоит знать о том, каким местом думает пубертатный Илья, да? — Эй, — Илья игриво толкнул её в плечо и поморщился от прострелившей боли в руке, — он не оставил мне выбора, ты просто не представляешь, какой он. — Какой? Ирина затаила дыхание и удивлённо посмотрела в нежные глаза сына. Такой взгляд, полный любви, обожания, нежности, восхищения и гордости, она видела только в детстве, когда маленький Илья смотрел на неё. Теперь он таким взглядом смотрит на другого человека. Боже, как же он, оказывается, влюблён. Эти глубокие светло-голубые глаза разве что в сердечки не превращались, когда он говорил о Шейне. О его амбициях, его желаниях, их плане на ближайшие пару лет; о том, как он переедет ради него в другую страну; о том, какой Шейн скучный, правильный. О том, как Шейн меняется в его компании: становится весёлым, счастливым и шкодливым, перенимая дерзкий характер Ильи. Как Илья гордится своим возлюбленным, его успехами, его семьёй, характером и окружением, которое он вокруг себя выстроил. Гордится, что Шейн стал его возлюбленным, его опорой и поддержкой, потому что он самый надёжный человек, которого когда-либо встречал Илья. — В общем, с ним не соскучишься, — Илья неловко замолчал, чувствуя, как щёки заливает краска. Его болтливый рот, воистину, может заткнуть только Шейн. — Хорошо, я поняла, — понимающая улыбка матери делу не помогала, Илья уже чувствовал, как румянец движется по щекам вниз к шее. — Познакомишь нас? Раз ты уже знаком с его родителями, мне бы тоже хотелось с ним познакомиться и пообщаться. Возможно, с его родителями тоже. Что думаешь? Илья не думал, Илья просто согласился. *"" Супружеская пара Холландеров взяла на себя Ирину, которая с яркой улыбкой с ними поздоровалась, и увлекла её в разговор, проводив её до гостевой спальни и показав, что где лежит. Юна взглядом указала Шейну на Илью и дала им десять минут, чтобы освежиться с дороги. Они с мамой летели совсем недолго, но Илья весь извелся. Нервозность передалась Ирине, к счастью, ей удалось успокоиться, в груди теплились предвкушение со смятением. Ей было тревожно из-за скорой встречи, в то же время она хотела поскорее с ними познакомиться. Особенно её интересовал Шейн, который увёл её сына в ванную на первом этаже. — Как вы долетели? — вопрос Шейна звучал глухо, пока Илья обнимал его и целовал в желанные губы. — Какая разница, — Илья промычал в поцелуй, который с нетерпением ждал уже долгое время. Когда увидел Шейна в компании родителей, ожидавшего его с мамой, когда увидел этого прекрасного, любимого мужчину, стоявшего на крыльце в лёгкой футболке и шортах, щуряшегося от по-весеннему тёплого и яркого солнца, он еле сдержался от того, чтобы прижать его к себе прямо там. Прямо на глазах у их родителей. Илья готов был поставить памятник своей выдержке. — Сосредоточься, Холландер. Больше тишина в ванной ничем не нарушалась, Илья втянул своего возлюбленного в нежный и глубокий поцелуй, руками исследуя всего Шейна. Такая разлука на нём сказывалась всё хуже и хуже, заставляя жадность расти просто с космической скоростью. Ему хотелось, чтобы они проводили все дни вместе, ему хотелось залезть под кожу Шейну, чтобы никогда его не покидать. Ему хотелось, чтобы Шейн принадлежал только и только ему, занимая всё его время. — Илья, нас ждут, — разгоряченный и счастливый Шейн оторвался от Ильи, который с недовольным стоном спрятал лицо на плече у своего парня: — Нас ждёт твоя мама, не выставляй меня перед ней несносным и не пунктуальным. — Ха, она знает, что это я несносный и сбиваю тебя с пути истинного, — Илья рассмеялся и оторвался, напоследок потребовав маленькие поцелуйчики по всему лицу: — Она уже на твоей стороне. — Что ты успел ей рассказать о нас? — Шейн отошёл назад и затаил дыхание, ожидая ответа, пока Илья умывался холодной водой над раковиной. — Что ты скучный, — со смехом он подхватил полотенце, которое в него кинул его любимый, и вытерся мягким ворсом молочного цвета, — и что я люблю тебя. Возмущённое выражение лица сползло с лица Шейна, явив перед Ильёй смущённую улыбку и яркий румянец на скулах. Казалось, Шейн никак не привыкнет к нежным словам Ильи, ничего, Илья будет говорить столько, сколько понадобится, чтобы он привык. *"" Ужин проходил без неловкого молчания, Ирина сидела по левую руку от Ильи, то и дело касаясь его плеча и рук, кидала на него и Шейна рядом с ним лукавые улыбки, чем заставляла смущаться их обоих. Если у Шейна реакция была предсказуемой — он мило пунцовел и отводил тёмные глаза, утыкаясь взглядом в стол, — то реакция Ильи стала для неё удивлением. Непроизвольно Илья будто пытался закрыть собой Шейна, отгораживая его от мамы. От его действий Ирина улыбалась шире и еле сдерживала ехидные комментарии о поведении своего сына, который так яро защищал свою принцессу от злобного дракона. Шутка щекотала её грудную клетку изнутри, заставляя сильнее сжать губы, чтобы не задеть никого за столом. Юна и Дэвид отвлекали её разговорами, рассказывая про детство Шейна: — Он был очень послушным и тихим ребёнком, — вещал Дэвид, подкладывая Илье ещё ложечку гарнира к рыбе, и ловил благодарные взгляды: — удивительно, что его привлёк такой человек, как Илья. — Папа! — Шейн возмущённо вскрикнул, кинув панический взгляд на Ирину и Илью, которые громко рассмеялись на слова Дэвида Холландера. — Прекрати, пап! Илья, отсмеявшись, прокашлялся и поцеловал ладонь своего парня, поглаживая его по костяшкам: — Он прав, как так получилось, что ты меня выбрал? — И ты туда же! — донельзя растерянный Шейн отшатнулся от Ильи, который его не отпускал, и тихо фыркнул, закатив глаза. Он бы сказал, но перед родителями не привык материться. В остальном всё прошло без проблем, оставив в памяти лишь смех и тёплые разговоры, касаемые их семьи. Ирина убедилась, что сын выбрал правильного человека и полностью одобрила его выбор. Илья был счастлив, спокоен и весь расслаблен в кругу их семьи. Он не стеснялся показывать свои чувства, свободно касался всего Шейна, как Ирина была рада стать частью этой его жизни. Поздним вечером Ирина вышла во двор, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться безоблачным небом перед сном. Висел густой запах весны, прохладный вечер освежал, в отличие от солнечного и тёплого дня, термометр явно опустился в градусах. Ей не хотелось уходить, поэтому она терпела и мурашки, бегущие вниз по спине, и дрожь в руках, пока на её плечи не опустилась теплая ткань пледа, мягко укутывая в своих объятиях. — Спасибо, — женщина улыбнулась и повернула голову к Шейну, который позаботился о ней, — не спится? Хотя вопрос неуместный, Илья скучал по тебе, изводя всех вокруг своими нетерпеливым флюидами. Шейн улыбнулся ей в ответ и тихо рассмеялся, покачав головой. Приятный, грудной голос Ирины обволакивал их небольшую компанию, её акцент, похожий на акцент её сына, тем не менее был уникальным для Шейна. Ирина и Илья были очень похожи внешне, отличаясь лишь комплекцией. А ещё у Ирины не вились кудри, как у сына. Голос был мягче, но всё равно похож. Шейн не мог отделаться от мысли, что, будь Илья женщиной, они были бы копией друг друга. — Он сейчас в душе, — Шейн укутался в свой кардиган и посмотрел на тёмное небо, проникаясь уютным тихим вечером рядом с женщиной. — Спасибо тебе за его счастье, — Ирина, не отрываясь, смотрела вверх и шмыгнула тихо носом. — Думаю, без тебя ему было бы сложно, он так сильно в тебя влюблён, спасибо, что принял его чувства, ответил взаимностью и дал ему возможность тебя любить, несмотря ни на что. Одинокая слезинка скатилась у неё по щеке, прожигая солёный след. Она чувствовала так много, она была рада чувствовать столько всего и сразу: несколько лет назад на фоне приёма антидепрессантов её эмоции притупились, лишились красок, она существовала в чёрно-белом, а иногда и бесцветном мире. Столько же времени ей понадобилось для того, чтобы так свободно плакать, так свободно улыбаться и смеяться в кругу близких людей. Или тех, кто скоро станет ей близок. Наконец-то она ощущала что-то помимо грусти и печали, наконец-то её дух захватывали приятные переживания. Она была счастлива прямо здесь и прямо сейчас. — Я... — горло Шейна перехватила судорога, лишая возможности дышать. — Могу я тебя обнять, дорогой? Получив молчаливый кивок, Ирина обняла Шейна, привлекая его к себе ближе. Его дыхание сбилось, выдавая переживания, но Шейн без проблем обнял женщину, которая подарила ему Илью. Ему столько всего хотелось сказать: спасибо, что родили Илью, спасибо, что воспитали его таким, спасибо, что дали мне возможность встретить его, влюбиться в него и обрести счастье, спасибо, что вы сильная, спасибо, что поддерживали его столько времени, несмотря на ваше заболевание, спасибо, что приехали сюда и приняли наши отношения. Но Шейн просто молчал, проникаясь своими мыслями и тёплыми материнскими руками, которые, как он надеялся, для него тоже. По крайней мере, он сделает для этого всё возможное.