мой сосед по комнате психонутый учёный

      Земля была тяжёлой и мокрой. Лопата входила в неё с глухим, неприятным звуком, будто само кладбище не желало расставаться со своим содержимым. Куромаку работал молча и сосредоточенно, методично отбрасывая комья в сторону. Его очки запотели от холодного ночного воздуха, но он даже не пытался их поправить.       Феликс стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и держа фонарик так, чтобы свет падал прямо в яму.       — Ты уверен, что это законно? — тихо спросил он.       — Разумеется, нет, — сухо ответил Куромаку. — Свет держи ровнее. Ты мешаешь.       Феликс послушно выровнял руку. Луч перестал дрожать, освещая края гроба, который уже показался из-под земли. Ветер прошёлся по рядам надгробий, зашуршал сухой травой. Феликс поёжился.       — Мне всё ещё кажется, что нас кто-нибудь увидит.       — В два часа ночи? На заброшенном кладбище? — Куромаку усмехнулся. — Если нас и увидят, то это будет последняя из твоих проблем.       Он воткнул лопату в землю и опустился на колени, счищая грязь с крышки гроба. Его движения были аккуратными, почти бережными — как у хирурга перед сложной операцией.       Феликс наблюдал за ним с нервным интересом.       Он привык к странностям своего соседа. С тех пор как они начали делить комнату в общежитии, Феликс видел в их маленьком пространстве столько подозрительных приборов, колб и записей, что давно перестал удивляться. Взамен Куромаку закрывал глаза на металлический ящик под кроватью Феликса, где тот хранил упаковки антидепрессантов без маркировки.       Сосуществование на взаимном молчании.       — Открывай, — приказал Куромаку.       — Что? Я?!       — Ты держишь фонарик. У меня заняты руки. Логично, что ты.       Феликс сглотнул. Он осторожно присел на край ямы и потянулся к крышке. Дерево было холодным и влажным. На секунду ему показалось, что изнутри доносится тихий стук, но он тут же отогнал эту мысль.       — Если там что-то… — начал он.       — Там труп, Феликс. Именно за ним мы сюда и пришли.       Крышка скрипнула, поддаваясь. Запах сырости и разложения ударил в нос. Феликс резко отвернулся, зажимая рот рукавом.       Куромаку, напротив, наклонился ближе, его глаза загорелись живым, почти детским интересом.       — Прекрасно сохранился, — пробормотал он. — Даже лучше, чем я рассчитывал.       — Ты ненормальный, — глухо сказал Феликс.       — Возможно. Но ты всё равно мне помогаешь.       Феликс бросил на него короткий взгляд. В холодном свете фонаря лицо Куромаку казалось резче, тени подчеркивали его сосредоточенность. Он выглядел пугающе спокойным.       И почему-то это спокойствие действовало на Феликса странно успокаивающе.       — Напомни, зачем тебе он? — спросил он, стараясь отвлечься от запаха.       — Для эксперимента. Я на грани прорыва.       — Ты всегда на грани прорыва.       Куромаку усмехнулся краем губ.       — Подай сумку.       Феликс протянул ему тяжёлый рюкзак. Их пальцы на секунду соприкоснулись — холодные, в земле и пыли. Куромаку не отдёрнул руку сразу. Он посмотрел на Феликса поверх очков, изучающе, будто тот тоже был частью эксперимента.       Общежитие спало. Окна тёмные, коридоры пустые, только редкая лампа у входа бросала жёлтый свет на асфальт. Они стояли в тени здания, тяжело дыша после дороги.       — Напомни, почему мы не могли зайти нормально? — прошипел Феликс, придерживая мешок.       — Потому что сейчас три часа ночи, — спокойно ответил Куромаку. — И потому что ты настоял на общежитии.       — Я не рассчитывал, что мы будем таскать труп!       Куромаку уже открывал окно их комнаты на первом этаже. Замок щёлкнул тихо — слишком тихо для такой старой рамы.       — Быстрее, — бросил он. — Если охранник обойдёт здание…       Феликс не дал ему договорить. Он подхватил мешок с одной стороны, Куромаку — с другой.       Ткань была влажной и неприятно холодной на ощупь. Они синхронно подняли груз к подоконнику.       — Чёрт, он тяжёлый, — выдохнул Феликс.       — Это называется масса тела. Удивительно, правда?       — Сейчас не время для лекций!       Они с усилием протолкнули мешок внутрь. Тот глухо шлёпнулся на пол комнаты. Куромаку ловко перелез следом. Феликс задержался на секунду, оглядывая двор, и нырнул в окно, тихо закрыв его за собой.       В комнате пахло химией и пылью. Стол был завален колбами, записями и странными приборами. Единственное свободное пространство — середина пола — теперь занимал мешок.       Они замерли, прислушиваясь.       Тишина.       Где-то в глубине здания скрипнула труба. Кто-то перевернулся во сне за стеной. Но шагов не было.       Феликс шумно выдохнул и сел прямо на кровать.       — Я ненавижу твою жизнь, — сказал он.       — Ты часть моей жизни, — сухо заметил Куромаку, уже надевая перчатки. — Следовательно, ты ненавидишь и свою тоже.       Феликс хотел съязвить, но промолчал. Он наблюдал, как Куромаку аккуратно развязывает мешок. Ткань разошлась, открывая бледное лицо мертвеца в холодном свете настольной лампы.       Вблизи он выглядел… слишком целым.       Не было привычных следов разложения. Кожа казалась почти живой, только неестественно серой. Куромаку нахмурился.       — Странно, — пробормотал он.       — Что? — Феликс напрягся.       Куромаку не ответил. Он склонился ближе, отодвинул веко трупа, посветил маленьким фонариком в зрачок. Затем осторожно коснулся шеи.       — Температура… — прошептал он. — Этого не может быть.       — Ты можешь говорить словами? — раздражённо спросил Феликс.       Куромаку медленно повернулся к нему. В его взгляде было что-то новое — не обычный научный азарт, а настороженность.       — Он слишком свежий. Для человека, который лежал в земле.       Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Может, недавно похоронили?       — Могила датирована двумя неделями назад. Я проверял.       Тишина в комнате стала тяжёлой.       Куромаку начал быстро осматривать тело. Его пальцы нащупали что-то в кармане куртки мертвеца. Он вытащил сложенный вчетверо пластиковый прямоугольник.       Студенческий пропуск.       Феликс протянул руку и перевернул карточку. Пластик был разбухший от влаги, края расслоились. Чернила расплылись в мутные пятна. Ни имени, ни фотографии — только бесформенные тёмные разводы.       — Великолепно, — пробормотал Феликс. — Самый бесполезный кусок пластика в мире.       Куромаку мельком взглянул на пропуск и равнодушно отмахнулся.       — Неважно.       — В смысле «неважно»? — Феликс поднял брови. — Мы вообще-то выкопали человека с кладбища.       — И привезли идеальный образец для эксперимента, — отрезал Куромаку. Его голос оживился, в глазах вспыхнул знакомый фанатичный блеск. — Документы можно найти позже.       Сейчас важнее другое.       Он уже разворачивал инструменты на столе, двигаясь быстро и точно, будто всё остальное перестало существовать. Труп на полу больше не был проблемой или загадкой — только материалом.       Феликс ещё секунду смотрел на размокший пропуск. Потом тихо фыркнул, бросил его на стол и провёл ладонью по лицу.       Усталость навалилась внезапно и тяжело. Ночь, кладбище, окно, холодный мешок в руках — всё это догнало его разом.       — Делай что хочешь, — пробормотал он. — Только не взрывай ничего до утра.       Куромаку не ответил. Он уже был полностью поглощён подготовкой, шепча себе под нос расчёты.       Феликс стянул куртку, не раздеваясь рухнул на кровать и отвернулся к стене. Свет лампы резал глаза, но ему было всё равно. Мысли путались и тонули в сонной тяжести.       Последнее, что он услышал перед тем как провалиться в темноту, — тихий металлический звон инструментов и ровное, сосредоточенное дыхание Куромаку.       А посреди комнаты неподвижно лежало тело, словно терпеливо ожидая, когда о нём вспомнят.       Феликс проснулся от вибрации телефона. Экран лениво вспыхнул: 11:47. Он несколько секунд тупо смотрел на цифры, пытаясь вспомнить, где находится и почему у него ноет всё тело.       Потом память вернулась обрывками: кладбище, мокрая земля, тяжёлый мешок, холодный свет лампы.       Он резко сел на кровати.       Комната была пуста.       Середина пола — чистая. Ни мешка, ни следов грязи. Даже запах химии стал слабее, будто за ночь окно долго стояло открытым. Стол Куромаку выглядел подозрительно аккуратно: инструменты разложены по местам, записи сложены в ровную стопку.       Феликс провёл взглядом по комнате ещё раз, больше по привычке, чем из настоящего беспокойства.       — Ну да, — пробормотал он хриплым со сна голосом.       Это было ожидаемо. Куромаку всегда вставал рано — ненормально рано — и уходил на пары ещё до того, как общежитие окончательно просыпалось. Если он и занимался ночью своим экспериментом, то к утру наверняка всё убрал.       А труп… Феликс пожал плечами. Куромаку его где-то спрятал. В шкафу, в подсобке, чёрт знает где. В их комнате давно существовали вещи, о местоположении которых Феликс предпочитал не задумываться.       Телефон снова завибрировал — напоминание о парах. У него оставалось чуть больше получаса.       — Отлично, — выдохнул он и снова упал на подушку.       Потолок казался непривычно тихим. Ни металлического звона, ни шёпота расчётов. Только приглушённые голоса из коридора и далёкий стук дверей — общежитие просыпалось.       Феликс закрыл глаза на несколько секунд. В голове мелькнула короткая мысль о ночи, о теле на полу, о странной холодной тяжести в руках.       Потом он отмахнулся от неё.       Это была проблема Куромаку. А у Феликса через сорок минут начинались пары.       Университет встретил его привычным шумом: гул голосов, шаги в коридорах, запах дешёвого кофе из автомата. Феликс сидел на паре, уставившись в конспект, и уже десять минут не понимал ни слова.       Мысли снова и снова возвращались к ночи.       К мокрой земле под ногтями. К тяжести мешка. К неподвижному телу на полу их комнаты.       Он поймал себя на том, что машинально трёт ладони о джинсы, будто пытаясь стереть невидимую грязь.       — Эй.       Кто-то ткнул его ручкой в плечо. Феликс вздрогнул и повернулся. Рядом ухмылялся его приятель.       — Ты вообще здесь? — тихо спросил тот. — Витаешь где-то.       — Не выспался, — буркнул Феликс.       — Ага, конечно. — Друг наклонился ближе, понизив голос. — Слушай, я давно спросить хотел… Вы с соседом часто по ночам куда-то уезжаете. Я пару раз видел из окна. Романтика?       Феликс моргнул.       — Что? Нет. — Он фыркнул, стараясь звучать непринуждённо. — Куромаку просто гулять любит. Ночные прогулки, свежий воздух, вот это всё.       — В три часа ночи? На машине?       — Он странный.       Это объяснение, как ни странно, всех устраивало. Друг хмыкнул и отстал, снова уткнувшись в тетрадь.       А Феликс остался смотреть в одну точку.       Странный — мягко сказано. Если бы Куромаку не был немного чокнутым, их ночные вылазки могли бы выглядеть совсем иначе. Не кладбища и мешки, а что-то… нормальное.       Он вдруг представил: они возвращаются поздно вечером с пакетами земли, спорят о том, куда поставить горшки. Подоконник заставлен зеленью. Куромаку с серьёзным видом читает инструкцию по уходу за растениями, будто это сложный научный труд.       Садоводство.       Мысль была настолько абсурдной, что Феликс едва сдержал смешок. Но в ней было что-то неожиданно тёплое. Простое. Спокойное.       Преподаватель что-то сказал, аудитория зашевелилась, и Феликс моргнул, возвращаясь в реальность. Перед ним снова был конспект, голоса, скучная пара.       Но ощущение ночи никуда не делось. Оно тихо сидело где-то внутри, напоминая, что после занятий он вернётся в комнату — и там его будет ждать Куромаку.              Дверь тихо скрипнула, когда Феликс толкнул её плечом. Запах ударил сразу.       Тяжёлый, металлический, густой. Он замер на пороге. Взгляд автоматически опустился на пол — и желудок неприятно сжался.       Труп лежал там же, где ночью, но теперь грудная клетка была вскрыта. Кожа раздвинута аккуратным разрезом, рёбра разведены инструментом. Куромаку стоял на коленях рядом, в перчатках по локоть, и сосредоточенно копался в раскрытой груди.       — …если аккуратнее поддеть… — бормотал он себе под нос. — Главное не повредить ткань…       Феликса едва не вывернуло. Он резко вдохнул через рот, сглотнул и заставил себя сделать шаг внутрь.       — Ты мог бы хотя бы дверь запереть, — хрипло сказал он. — Вдруг кто-нибудь зайдёт.       Куромаку что-то невнятно промычал, даже не повернувшись. Инструмент тихо звякнул о металл. Его движения были точными и спокойными, будто он работал в стерильной лаборатории, а не на полу общежитской комнаты.       Феликс закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной, стараясь не смотреть прямо на раскрытую грудную клетку.       Через пару секунд Куромаку всё-таки поднял голову. Его очки съехали на переносицу, на лбу блестела тонкая полоска пота.       — Я навёл справки, — сказал он так буднично, будто они обсуждали расписание. — Этот парень учился в одном известном университете. Там же, где мой двоюродный брат.       Он снова опустил взгляд к телу, осторожно подцепляя инструментом потемневшую ткань лёгкого.       — Похоже, недавно отчислился. Или… очистился. Информация обрывается слишком резко.       Феликс поморщился.       — Можешь не делать это, когда я смотрю?       — Ты не обязан смотреть.       Куромаку говорил рассеянно, полностью погружённый в работу.       — Его лёгкие… — продолжил он тихо. — Они в ужасном состоянии. Словно он курил с рождения. Видишь?       Феликс не хотел видеть, но взгляд всё равно зацепился. Тёмные, повреждённые ткани выглядели неправильно.       — И ещё кое-что странное, — добавил Куромаку. — Его не вскрывали после смерти. Ни одного следа официального вскрытия.       Он на секунду замер, хмурясь.       — Хотя при таких обстоятельствах должны были.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Где-то в коридоре раздался смех и хлопнула дверь — обычная жизнь общежития текла совсем рядом.       А на полу их комнаты лежало тело человека, чья смерть становилась всё менее понятной.       Феликс медленно выдохнул.       — Ты же понимаешь, что это звучит всё хуже и хуже?       Куромаку едва заметно улыбнулся, не отрываясь от работы.       — Напротив, — тихо сказал он. — Это становится интереснее.