Хацумодэ

Мимо Хираги к лестнице шли люди, парами и небольшими группками, болтая и переговариваясь. Некоторые узнавали его и здоровались. От чужих улыбок неловкость только усиливалась — все эти люди видели, что он кого-то ждёт. В животе начало покалывать — ещё не спазм, но его предчувствие, и Хираги на всякий случай проверил, переложил ли он таблетки в новую куртку. Нужно было идти в храм с родителями, как всегда. А мама, наверное, решила, что у Хираги наконец-то появилась девушка. Вот чтоб его, этого Умэмию, и почему Хираги вообще согласился? Холодный воздух и не думал остужать пылающие уши. Хираги поднял голову к небу, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ни перед одной дракой он так не волновался. Как только руки сжимались в кулаки, все эмоции отступали, кроме чистой холодной ярости. А теперь внутри словно перекатывался огненный колючий клубок, сердце частило, и он не мог разобрать, от злости или от предвкушения. Это же просто Умэмия. Он, должно быть, позвал и других: Цубаки, Момосе и Мизуки, Котоху и Сугишиту. Или вообще весь приют — с него станется. А Хираги стоит тут дурак дураком с красными ушами и волнуется, решив, что он особенный. Сосны над его головой покачивались, закрывая небо тёмными ветвями. Сколько вообще времени? Может, Умэмия вообще забыл? Хираги полез за телефоном, и тут на его плечи обрушилась знакомая тяжесть — Умэмия, придурок, никого не стесняясь, закинул на него руку и навалился всем телом, лицо его сияло счастливой улыбкой: — Хи-ираги! Прости, прости, я опоздал? У Хираги свело челюсти, он отпихнул Умэмию: — Я только пришёл, — ещё не хватало, чтобы тот думал, что Хираги тут его дожидался, как на свидании. — А где стальные? — Я позвал только тебя. — Умэмия развёл руками, от одного взгляда на его распахнутое пальто и голую шею над воротником рубашки Хираги почувствовал раздражение. Ну почему Умэмия такой? И почему он, Хираги, вечно на него ведётся? Хираги стянул свой шарф и быстро, не позволяя себе задуматься, что же он творит, набросил его на шею Умэмии: — Застегнись уже, и идём. — Ты такой заботливый, Хираги, — умилился Умэмия, и Хираги захотелось ему двинуть. Чтобы справиться с соблазном, он отвернулся и зашагал по лестнице, не дожидаясь Умэмии. Тот быстро пристроился рядом — руки в карманах, на шее шарф Хираги, болтает какую-то чушь про ящики для рассады. Улыбается беззаботно, глядя на фонарики, и этой улыбки почему-то достаточно, чтобы Хираги захотелось идти вот так рядом всегда — в храм, или в драку, или в магазин за дурацкими ящиками. В храме они влились в толпу. Над большой жаровней взлетали в небо искры, приглушённый рокот голосов мешался со звуком барабанов и ритмичным звоном колокола, сливаясь в одну мелодию. Умэмия замолк, но его ладонь, большая и тёплая, прижималась к руке Хираги. И всё вроде было как обычно — тяжесть колокольного шнура в руке, пестрые ряды оберегов-омамори, шелест омикудзи и постукивание деревянных табличек-эмо с чужими надеждами и мечтами. Хираги столько раз уже был в храме в новогоднюю ночь, но именно сегодня одно присутствие Умэмии делало всё происходящее особенным. Он словно видел и слышал всё впервые, и каждое мгновение было наполнено каким-то новым смыслом и непривычным волнением. Ладони Хираги потели, и он украдкой пытался вытирать их о подкладку карманов. — Загадал желание? — спросил Умэмия, не глядя на него, когда они вышли из ворот храма. — А ты? Лестница вниз казалась бесконечной. — Хочу приходить сюда каждый год, — сказал Умэмия, и лицо его стало вдруг серьёзным, словно он говорил о чём-то важном и недостижимом, — с тобой. — Ты… — во рту пересохло, под рёбрами всё сжалось в тугой комок. Хираги понятия не имел, что собирается сказать или спросить, но и промолчать тоже казалось невозможным. — Такое разве загадывают? — Так ты не против? — Умэмия улыбнулся, ослепительно и быстро, и хлопнул Хираги по плечу. — Конечно, нет, — буркнул Хираги, оглушённый собственным смятением и этой улыбкой. Он не был уверен, что понял Умэмию правильно — Хираги казалось, что тот и сам не всегда понимает, что именно говорит. Не может же он на самом деле иметь в виду… Хираги потëр шею, отгоняя дурацкие мысли, и отправился догонять Умэмию, который невозмутимо шагал вниз, словно это не он наговорил смущающих вещей. — До рассвета еще далеко, — сказал Умэмия у подножия лестницы. — Пойдешь домой? — А ты? — Хочу пройтись. Столько людей на улицах, не помешает приглядеть. — Я с тобой. Умэмия помедлил мгновение, разглядывая Хираги, а потом просиял всем лицом, и смотреть на это было невозможно. Хираги отвернулся и снова потер шею, чувствуя, как горят уши и скулы. — Холодно? Вернуть тебе шарф? — Не надо, нормально всë! — Тогда я согрею тебя по-другому, — Умэмия снова повис на его плечах, и Хираги пришлось его отпихнуть, пока на них не начали оглядываться. — Отстань! И иди уже, мы мешаем людям. Умэмия позволил Хираги выбирать путь, и они обошли Макочи, следуя маршруту патруля Тамон. Жители возвращались домой из храмов, болтали, поздравляли друг друга с Новым годом, пили амадзакэ в уличных палатках, и ни одной сомнительной компании им, на удивление, не встретилось. — Мизуки хорошо справился сегодня, — задумчиво сказал Умэмия, когда они свернули к школе. — Год назад было намного беспокойнее. — Год назад всё было по-другому, — буркнул Хираги. — Вы все хорошо справляетесь, — Умэмия повернулся к нему. — Поднимемся на крышу? В его словах опять чувствовалась легкая неуверенность, как будто Хираги мог отказаться. Или словно Умэмия сомневался в собственном решении. У Хираги снова свело под рёбрами — Умэмия точно собирался ему что-то ещё сказать, и весь этот поход в храм только вдвоём был не просто так, что-то происходит или должно произойти… — Хираги? Вместо ответа Хираги отодвинул Умэмию и зашёл в школу первым. Здание встретило его тишиной и темнотой. Он слышал только дыхание Умэмии за спиной, шорох его одежды, а потом Умэмия вдруг аккуратно взял его за плечо и развернул к себе. — Ты чего? — почему-то шёпотом спросил Хираги. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально вдохнуть. — Прости меня, ладно? — также шёпотом отозвался Умэмия. — Не могу больше терпеть. Его губы, тёплые и влажные, прижались к губам Хираги, и тут же отпрянули. Так быстро, что Хираги непременно решил бы, что ему почудилось это прикосновение — если бы не дурацкое извинение и не ладонь Умэмии на его плече. Ладонь эта разжалась, перестав его удерживать, но Хираги решительно накрыл её своей. — И зачем было терпеть, — сердито сказал он. Умэмия засмеялся, и этот смех словно сорвал внутри Хираги последние тормоза. Он прижал Умэмию к ближайшей стене и поцеловал сам. Это было чудовищно, неловко и оглушающе правильно, как звон новогоднего колокола — словно всё наконец-то встало на свои места.