Взрыв в фейерверках и фейерверк во взрывах

Репетиция через два часа, так что Дриму нужно ещё раз убедиться, что он знает все в точности, как должно быть. У него есть заметки сцены и кто где стоит, а также ему нужно надеяться, что все выучили свои роли.  Ему нравится ставить этот театр. Выпускной в колледже – он даже не представлял, что ему дадут возможность принимать участие. Но когда учитель объявил, что это его обязанность... Хорошо, что мистер Эрет быстро согласился, что это также будет и его дипломной работой, как сценариста-режиссера. Но это не означало избавление от других своих проектов.  Столько идей у него кружились в голове. Сюжеты проигрывались картинками, кино играло постоянно перед глазами. Дрим так часто отвлекался от реальности, предпочитая смотреть то, что придумал. Он писал – так много, что времени не хватало. Разговоры, настроения, события. Целые жизни выдуманных людей – и это все в его воображении.  А возможность поставить что-то на сцене его колледжа...  Все ещё будоражит каждый раз. Иногда он запинается, слишком неуверенный и привыкший к работе в одного, но тогда приходит Сапнап и всех затыкает своим громким криком. А если кто-то пробует пускать какие-то колкие слова, то Джордж отвечает вдвойне хуже, так, что Дриму приходится его постоянно отчитывать за грубость. Конечно, никто не должен никого оскорблять, но ради него не нужно так себя вести. А потом был Техноблейд. Сначала грубый, не уважающий личное пространство и вечно лезущий к Дриму, который не привык к постоянному контакту. Он громкий, смелый и кричит о себе. Предпочитает находиться перед светом софитов на сцене и сиять улыбкой. Дрим же сидит на задних рядах и смотрит на то, что выходит у него самого.  Его нет на сцене. Он никогда не видел себя в роли актера. Сцена – это площадка для творчества, для постановки целых жизней, но он – тот, кто стоит всегда в стороне.  Он довольствуется тем, что он в тени. И когда его спросили в первый раз о том, кто написал сценарий, который они играют, то ему стало страшно, и он сказал, что это были Джордж и Сапнап.  Наверное, поэтому его не воспринимают всерьез, когда он говорит кому-то, что реплика не так произносятся.  «Откуда ты знаешь, как правильно?» Но это было написано его хрупким стеклянным сердцем в темноте, пока никто не видит.  А затем случилась прошлая неделя.  Когда он и Техно остались одни в актовом зале, запертые уборщиком. Когда они спали на первой попавшейся картонке. Плечи почти соприкасались, и сначала Дрим хотел убежать, скрыться и уйти за кулисы в темноту. Но его взяли за руку и рассматривали так, словно искали ответы.  – Не откуси, – тихо говорил Дрим в шутку, – я пишу этими руками, – он не знает зачем сказал, зачем признался. Он ожидал смеха и угнетения, что Техно его обзовет, как и все.  – Можешь показать? – попросил Блейд спустя несколько фраз. Также тихо и робко. Словно он понял.  Дрим тогда отвернулся от него, ложась к нему спиной. Он бы не выдержал, если на него смотрели. И зачем-то в этой тишине и безопасности... Рассказал. Сюжет из недавнего. Что-то, пришедшее в голову пару дней назад, что он даже нигде не записал, но решил произнести вслух между ними. О феях, говорящих, что принесут добро и что нужно любить даже врага. Что не нужно злиться, а улыбнуться и протянуть цветы, если видишь направленный на себя меч. И Техно слушал.  А затем сказал спасибо. И они молчали.  Никакой критики. Никаких ударов.  Никакой боли.  И, возможно, только возможно, Дрим нашел ещё одного человека, кто может его понять.  Идя по коридорам, он все ещё об этом думает. Он хотел бы пожалеть, что рассказал что-то такое близкое его сердцу, но не может. Почему-то не кажется это проигрышем, как было всегда. Не кажется поражением. Часть учебников прижимает к груди и смотрит вниз, когда выходит на улицу. Трава прогибается под его кроссовками, он думает об ошибках, когда с кем-то сталкивается. Так часто случается: ему не нравится смотреть на людей и совсем не замечает, когда на кого-то наступает.  Это не происходит, как в кино, у него не падают учебники, но Дрим отступает на пару шагов назад в извинениях, в надежде, что его обойдут, и он сможет продолжить свой путь и не смотреть ни на кого.  Но вместо этого его голову поднимают за подбородок, и Дрим ахает. Перед ним стоит Техноблейд. В форме своей рокерской группы; волосы заплетены в две большие растрёпанные косы, в которые вдеты разные кольца и цепи, а облегающая футболка показывает все мышцы, но не это привлекает взгляд Дрима.  А лицо. Обычно подведенные черной подводкой глаза, сейчас разукрашены ярче – добавились зелёные блестящие тени на веки (видимо, в противоположность розовому по цветовому кругу, Дрим изучал его для описания образов). Острые линии тянутся вниз к щекам, словно рисуя на глазах мультяшный взрыв с красным оттенком теней по одному из краев. Губы обведены еле заметным карандашом в оттенок ярче натурального. Дрим достаточно близко стоит, чтобы увидеть.  Это выглядит красиво. Действительно красиво. Так ярко и сценично, подходит в стиле Техно. Дриму даже захотелось прописать какого-нибудь такого персонажа. Кто не боится людей, их слов и мнений. Кто сияет до сцены и на ней.  – Что, что-то размазалось? – спрашивает Техноблейд, улыбаясь своей обычной сценической улыбкой, как ее мысленно называет Дрим. Это оскал, который обычно призван влюбить в себя толпу, чтобы быть ею окружённым, но вечно одиноким. – Нет, просто... – Дрим не знает может ли он сказать это вслух. Разрешено ли ему признаться, что это выглядит красиво, и он жалеет, что не умеет рисовать, чтобы запечатлеть это.  – Скажи, Дрим, – говорит Техно, опуская свою сценическую улыбку. Снова возвращается что-то на лицо, что было в тот вечер, когда под ними была одна картонка, тишина и уходящий закат. Когда Дрим не забоялся показать часть себя. А Техно потом поблагодарил его, словно он сказал что-то, что достойно благодарности, хотя это было лишь частью его.  – Красиво выглядит, – все же Дрим произносит это шепотом. Он застыл, разглядывая ровные линии подводки, так дерзко нанесенные на кожу. Его учебники лёгкие в руках, а замершие пальцы на его подбородке ощущаются прикосновением горящего в холоде камнем.  – Хочешь, нарисую тебе также, – предлагает Блейд, усмехаясь. Не сценически. Просто натяжение одной стороны губ, как если бы забавлялся. Учась на сценариста, Дрим вынужден изучить манеры и поведение людей, чтобы передавать это в точности.  – Что? – он спрашивает и неловко смеётся. Ему не пойдет эта краска. Она слишком смелая, слишком яркая, привлекает внимание и кричит о себе. Дрим же не умеет кричать о себе. Его любовь – тихие углы книжных полок и шепот листвы у открытого окна комнаты, на подоконнике которого он сидит, держа заметки.  – Если хочешь, конечно, – добавляет Техно. – Я думаю, тебе бы тоже отлично подошло, – его глаза гуляют по лицу Дрима, и он думает, что же может происходить в голове напротив и что искать на коже, которая никогда не жаждала лучей сцены и не сияла от фонарей толпы. – И это тоже было бы красиво, – он добавляет после паузы.  Красиво... Дрим усмехается. На нем это не будет красиво. Это как водить кисточкой краски по пыльным углам – станет только хуже.  – Нет, мне не подойдёт, это не мое, – делает шаг назад, и камень на его лице не преследует. Он так и не понял какой температуры руки Техно. Иногда, после долгих репетиций, будучи в одной из главных ролей, они горят, словно огонь, когда тянет Дрима куда-то, чтобы тот посмотрел. А иногда после улицы, когда нос закрыт шарфом, они холодные, как замороженные ягоды, когда он также касается и ведёт куда-то за собой.  – А я говорю, что тебе было бы хорошо, – все же Блейд настаивает, тихо улыбаясь, опуская руку вниз. – Давай так: если ты захочешь всё-таки, то после репетиции театра у меня есть свободное время, – он подмигивает и уходит.  – Хорошо, – в пустоту выдыхает Дрим, смотря на пустое место перед собой, где когда-то был другой человек.  Образы ярких взрывов не покидают его мысли. Зелёный на веках, словно трава, юность и жизнь, а затем щелчок – и резкие линии падают в стороны и вниз, а по их краям растекается красный, словно контур был настолько острым, что повредил кожу.  Он думает о контрасте значимости, как цвета и смысл пересекаются, на репетиции, когда отдает другим направления. И задерживается взглядом на уверенном лице Техно. Даже сзади зрительного зала все равно видны полоски и линии также хорошо, словно он стоит совсем рядом.  Внимание утекает с театра, он не может правильно все сказать, потому что мысли уходят о том, как красный заливает зелёный – клубничный сироп на киви, маки на поле, поцелуи на зависти... Дрим не может быть на сценарии, поэтому его забирает Джордж, мягко перенимая с рук, которые ему позволяют. А Сапнап помогает ему сесть на зрительское кресло сбоку, укрывая его от взглядов.  – Что случилось, Дрим? – заботливо спрашивает друг, наклоняясь к нему.  – Что такое красный и зелёный? – Дрим игнорирует его вопрос, ему нужно больше образов, больше сравнения. Даже если Сапнап не состоит в кружке театра и не понимает всего.  Сладкая конфета барбариса в зелёной обёртке.  Таблички экстренный выход или же эвакуация.  Огонь в лесу.  Красный и зелёный. Такие разные, но такие соприкасающиеся.  И черный вокруг них. Разделяющий. Никогда не даёт соприкоснуться, как бы ни хотелось. Дрим думает о трагедии. О том, как черный захватывает цвета, разбросанные на коже, разделяя их, словно запрещенных любовников. Как они могли бы хотеть быть вместе. Или же если ненавидят друг друга и наоборот укрываются от другого, в надежде спастись и остаться целыми. Как если бы находиться рядом – являлось бы насилием и болью, так что они вынуждены отгородиться.  Красный и зелёный.  Которые встретились и пожалели об этом или же желают друг друга настолько сильно, но не могут быть вместе.  Трагедия, нарисованная на лице одного басиста, который играет на сцене, а люди даже не подозревают об истории на его лице в цветах и линиях.  Хочется заплакать о судьбе разделенных цветов, но Дрим не один, он среди людей, и он не сможет объяснить что случилось. Почему лишь взгляд на рисунок вызывает внутри столько эмоций. Постепенно репетиция заканчивается. Уходят массовка, некоторые смотрят на Дрима с переживанием, кто-то обычным взглядом, словно просто отмечая его присутствие. Потом второстепенные. Остаются пара человек и Техно.  Басист, на лице которого написан роман, сюжетом похожий на трагедию, которую никто не видит. Которую он запечатлел в линиях взрыва и цветов теней.  Дрим отмахивается от Сапнапа и Джорджа, когда они спрашивают пойдет ли он с ними. У него есть правило, никогда его не подводившее: надо делать то, о чем он долго или сильно думает. Уходят другие персонажи с пустующей репетиции.  И вот на сцене и за ней остаются два человека.  Холст с историей хаоса, любви или ненависти, и единственный зритель, который увидел ее.  – Нарисуй, – это первые слова Дрима, которые произносятся после того, как Джордж забрал сценарий. Техно смотрит на него с нахмуренными бровями и вопросом в глазах. – То же, что и у тебя, – уточняет, надеясь, что этого будет достаточно. Что он может стать таким же – частью произведения искусства, которое показывается в галерее, где меньше людей, чем на концертах.  Сначала Блейд медлит, но затем кивает.  – Иди в гримерную, я приду, – тот говорит и идёт в сторону своих вещей.  Дрим же поднимается по ступеням на сцену быстрым шагом, словно это поможет ускорить весь процесс, он не видит позади себя взгляда Техно. Скрываясь за кулисами, быстро ориентируется куда зайти. Небольшое помещение, где есть зеркало с подсветкой. Он садится на единственный живой стул у них и смотрит на себя в зеркало.  Нежная кожа на лице, волосы спутались и спадают ему на лицо. Сейчас, сидя здесь, в тишине, он не думает, что ему это пойдет. Он же просто... Дрим. Ни музыкант, ни актер. Не кто-то, кто кричит о себе и рассказывает историю цветов на своем лице, используя тени и подводку.  Это потрясающе смотрится на Техноблейде – у него выходит отлично рассказать сюжеты на публику, будь то через песни или цвета.  Уже начиная сомневаться, он опускает голову, чтобы не смотреть на себя. Чем он думал – зачем ему это? Дрим всего лишь... Тень. Это как водить кисточкой краски по пыльным углам, стараясь переделать грязь во что-то красивое. Наивно было мыслить, что он может стать великим. Слыша шаги за спиной, он поворачивается на стуле, замечая Техно с небольшой косметичкой в руках, идущего к нему.  – Я... Передумал... – Дрим говорит неуверенно, начиная подниматься со стула, опираясь ладонями на сиденье, но на его плечо опускается рука и прижимает обратно. Он подминает голову и видит уверенного Техно.  – Ты уже согласился, – тот стоит сверху, взрыв виден так ярко даже в тусклом освещении, ведь уходящие участники выключили основные лампы. Дриму кажется, что краска скоро оживет и взорвет его, выльется на лицо, но вместо того, чтобы стать картиной, она проест красную кожу, как зелёная кислота. – Просто попробуй, – Техно говорит с лёгкой улыбкой, словно нет ничего страшного.  Сжимая страх, Дрим сглатывает. Рука на его плече тяжёлым камнем прижимает его к стулу.  Нет же ничего больного в том, чтобы на его лице нарисовали взрыв, правда? Это всего лишь краски. Такие же, как он использует в ручке для записи своих идей. Просто немного другие.  Все ещё сомневаясь, сжимая губы, Дрим кивает. И Техно улыбается широко.  А затем садится на стул между его коленями, его ноги тяжёлым весом прижимают лодыжки Дрима вниз, он оказывается ещё ближе.  – Что ты- – говорит Дрим, пытаясь отодвинуться, но ему мешает для этого спинка стула. Вес давит, словно на него опустилась тяжесть всего музея. Кольца и цепи в волосах от этого движения зазвенели друг о друга, как маленькие застывшие капли дождя о лёд. Техно тянется за его спину, кладя косметичку на стол с зеркалом позади него, оказываясь настолько неловко близко, что Дрим поднимает руки в сгибе локтей, как если бы не хотел врезаться; чужое лицо находится сбоку, Дрим ощущает парфюм – что-то сложное, сладкое и горькое, – а шампунь отдает лесными ягодами.  Розовая малина на зелёных ветках.  Техно отодвигается, у него в руках кисточка и палетка.  – А как же мне иначе рисовать? Это единственный стул, – он отвечает и веселится этим, указывая на предмет мебели под ними. Дрим не может ответить, его спина болит от того, как сильно он пытается быть дальше. – Есть предпочтения по цветам? – он спокойно спрашивает. Не видит панику в глазах напротив или же игнорирует ее, словно если закрыть глаза, то не будет страха. Открывает палетку, в которой показываются несколько ярких блестящих цветов. Зелёное яблоко. Красные розы. Нежные персики. Жёлтое солнце. Голубой океан. Фиолетовая сахарная вата.  Дрим думает о любви и ненависти. О красном и зелёном.  – Сделай, как у себя, – слова выходят тихими, зажатыми, когда к нему так близко находятся, а он даже не может уйти никаким образом.  Техно кивает и задумчиво на него смотрит. Кусает нижнюю губу в размышлениях, едва задевая кончиками зуб подводку помады по краю, снова гуляет глазами по другому лицу, что-то примеряя.  – Ты не против сюрпризов? – он тихо спрашивает, не повышая голоса в спокойной и нежной обстановке между ними. Дрим отрицательно качает головой. Он не думает, что сможет стать произведением искусства, как Блейд, который запечатлел на своем лице трагедию. Так что ему все равно, что у него получится. Техно кивает. – Тогда закрой глаза, – мягко произносит слова, чтобы не пугать. Дрим так и делает. Его поднятые руки по одной опускает ладонь с кисточкой, и когда он понимает, что касается пальцами чужих бедер, то поднимает руки в слабом рывке и уже хочет извиниться, как другой сильнее прижимает к ткани штанов. – Все в порядке.  Когда кончик кисточки прикасается к закрытому веку, то он также дёргается от неожиданности. Техно молчит и не оскорбляет, не делает замечаний и не ругается. А затем к скуле прислоняется часть края кисти руки, и Дрим уже не так остро реагирует.  Тени наносятся на веки неощутимо, словно волоски просто пробегаются по нежной коже, не причиняют боль и не вредят. Успокаиваясь, Дрим расслабляет руки на чужих бедрах; до этого он старался меньше давить, боясь, что его за этот наругают. Но Блейд молчит и продолжает убирать руку с лица, а затем снова возвращать, чтобы нанести цвет. Дрим не видит, но представляет, как зелёный растекается по его глазам, словно расцветающая весна, которая только начинает просыпаться после холодной и суровой зимы сначала на одной стороне, а затем на второй.  Что-то, какая более грубая кисточка касается его ресниц, и Дрим вздрагивает. Техно шепчет, что все хорошо, и его дыхание опаляет лицо, греет и разносится внутри. Вдох и выдох. Дрим слышит, как они дышат одинаково, шипение разносится в маленькой комнате, где только они. Словно снова оказавшись на картонке вечером на закате, который так сильно хотел походить на волосы Блейда, но все было тщетно.  Потом что-то холодное прикасается к внешнему краю глаза, и снова он дёргается.  – Это подводка, – объясняет тихо Техно, и Дрим бы кивнул, но боится все испортить, все ещё напрягаясь всем телом, пытаясь быть неподвижным. – Успокойся, – он говорит, словно чувствуя каждое натяжение мышцы.  Дрим пытается. Его касается тонкая холодная кисточка, рисуя свои линии в спасении или наказании цветов, которые либо так сильно любили друг друга, либо хотели уничтожить. Другая рука Техно касается края его челюсти, слегка поворачивая в сторону, и дыхание от этого запинается. Дрим ощущает себя статуей, которой скульптор наносит последние штрихи перед тем, как поставить и показать всем в музее, чтобы ею любовались. Обе руки на его лице, вторая не убирается. Чужое дыхание опаляет его собственное, Дрим вдыхает запах мятной жвачки, которую тот как-то достал, и слегка хмурится. Видимо, это заметно, потому что Техно спрашивает:  – Хочешь?  Поздно отказываться, когда на нем сидят и прижимают к стулу, тяжесть, словно обнимает одеяло и уже успокаивает. Дрим кивает, когда руки убираются с кожи после вопроса. Становится холодно.  – Открой рот, – говорит Блейд, и Дрим слушается, словно его создали эти руки, и он действительно является творением скульптора, который завершает свою работу. Приоткрыв, он чувствует, как жвачка кладется ему на язык, а рука, лежащая на челюсти, закрывает рот, словно он лишь часть механизма. Не давит.  Мята разносится по вкусовым рецепторам, она обволакивает. Словно он чистит зубы рано с утра, смотря на восход из окна со стороны двери в ванную. Как мягкие оттенки растекаются любовно по небу, как будто влюбленный художник презентует и встречает своими шедеврами.  Сейчас такой он – небо, на котором рисуют заботливые и осторожные руки. И Дрим не видит результата. Интересно, видит ли небо свои восходы и закаты, понимает ли оно почему на него так смотрят или же оно не видит своей красоты? Лениво жуя, Дрим успокаивается по мере того, как Техно рисует понятное что-то только ему. Линии проносятся по коже. Немного холодно, особенно, когда полоска только создаётся, а затем Блейд выдыхает воздух. Но это ничего страшного. Заставляет чувствовать момент, где они сидят в тишине, обе руки на лице Дрима, поворачивая его в разные стороны, как удобно.  Сначала рисуется одна сторона, и Дрим думает будет ли красный одновременно с черным, словно его тень, но наоборот, или же сначала Техно нарисует другую сторону и только потом добавит оттенки, чтобы они никогда не могли увидеть друг друга. Созданные общаться по темноте и пустоте между ними. Словно размазанные планеты в глазах человека с астигматизмом, а между ними большой бескрайний космос, вытекающий на кожу.  Если добавить звёзды – получится ли из этого вселенная? Можно ли стать часть чего-то настолько большого и всеобъемлющего?  Техно бы подошло. Быть частью вселенной. Ее неотъемлемой частью. Заявлять о себе, кричать на каждой планете. Либо играя музыку, либо рисуя на других писателях свои картины, словно они что-то значат. Словно эти писатели что-то значат. Как маленький принц, который перемещался с планеты на планету и встречал других людей, и его узнавали другие в процессе разговора. Дрим думает, что Техно смог бы очаровать и короля, и фонарщика, и пьяницу. Как тот самый персонаж, который становится настолько близким к сердцу, что уже невозможно представить ни книгу без него, ни свою жизнь.  Глаза не видят то, что видит сердце.  Интересно, что видит сердце Техноблейда? Ещё вначале года Дрим бы посмеялся от такой мысли, что сердце другого может что-то видеть. Но сейчас, после ночи на картоне, после... Сейчас. Он уверен, что видит. Не важно что. Что-то своё, что понимает только Техно.  Мыслит ли он иногда также, как и Дрим – метафорами и чувствами; видит ли музыку там, где ее не существует? – Открой глаза, – тихо произнес Блейд, и Дрим понимает, что даже немного задремал, его голова полностью расслабилась и поддерживается только руками другого. Он успел устать сегодня от нескольких контрольных работ, и нужен был отдых. Он не думал, что настолько.  Но другой не жаловался, а просто поддерживал.  – Извини, – шепчет Дрим, приходя в себя, несколько раз моргая, чтобы открыть глаза. Приглушенная освещением обстановка помогает в этом и не раздражает взгляд.  – Ничего страшного, – спокойно произносит Техно, мягко улыбаясь ему, когда Дрим видит его лицо. Взрыв сияет так рядом, история любви и ненависти в цветах красного и зелёного. – Будем подводить глаза внутри? – спрашивает Блейд, махая перед глазами черным карандашом.  – Это как? – спрашивает Дрим, потому что не понимает. Все же вроде покрашено? – Вот эти линии, – Техно показывает на глаза, где слишком близко кожа находится у самого глазами. Дрима бросает в дрожь в мыслях от того, что ему придется так рядом с чувствительным органом водить карандашом. А если промахнуться – он ослепнет? – Это слишком больно? – тихо уточняет и хмурится: он не хочет боли. Техно смотрит на него. Что-то есть в его взгляде, чего Дрим не видит. Наверное, ему не хватает часов по психологии, нужно будет это исправить.  – Я постараюсь сделать так, чтобы было не больно, – он отвечает так уверенно, словно клянётся. Дрим не может не доверять. Так что он кивает. – Не закрывай глаза и постарайся не моргать. Смотри вверх, – говорить Техно, точно инструктируя по действиям, и мысли Дрима от такого приходят в порядок.  Выполняя все это, он видит, что Блейд приближается к нему так близко, что они почти соприкасаются носами. Дрим боится дышать. Словно на всей большой сцене и за ее кулисами не нашлось больше места; она вся горит, а они утопают, и находятся настолько близко, чтобы спастись.  Если бы Дрим писал об этом сюжет чужой жизни персонажа, то сказал, что они пытались спастись друг в друге. Когда один ищет утешение во втором и в огне встречает ведро воды, а в холоде – теплое одеяло. Красный огонь. Зелёный холод.  Карандаш прикасается к нему, и Дрим сопротивляется желанию моргнуть. Техно аккуратно проводит линию, почти невесомую и ни разу не разбивает его нежную и хрупкую кожу, созданную из станиц тонких и давних книг. Оттягивая низ второго глаза, Блейд повторяет свои действия, сосредоточенно глядя на то, что делает, словно он не хочет ошибиться с Дримом.  Если он будет думать делает ли Техно так всегда с каждым своим действием или только с ним, то забредет в ловушку. Дрим уже давно научился тому, что он сильно романтизирует людей и видит оттенки розового там, где их нет. Проблема писателей: думать о том, как могло бы быть, вместо того, что есть сейчас.  – Теперь смотри вниз, – говорит Блейд и поднимает его голову, также держа свою левую руку у него на челюсти. Касание кожи к коже уже успокаивает и даёт стабильность. Когда прорисовываются верхние линии, Техно убирает руки от лица, и Дрим сдерживает всего себя, чтобы не показать, что от этого ему стало холодно. – Взгляни на меня, – тот просит, и он возвращает голову в изначальное положение.  Как Техно и говорил: он сделал это не больно.  Глаза немного слезятся, но Дрим сдерживает желание провести пальцами и убрать влагу, потому что не знает, где подводка и тени и не хочет испортить долгую работу Техно.  На него смотрят так, словно видят картину.  Словно он – небо с закатами и рассветами.  Как если бы он был весной, только пробуждающейся после зимы.  Техно снова берет подводку в руки и прикасается к коже. Только Дрим сейчас не закрывает глаза, а смотрит, как сосредоточенные глаза устремлены на него и краску. Интересно, так ли себя чувствуют хосты под руками художника, который перепачкан красками, а в глазах блестит любовь к своему делу? Так ли себя ощущают скульптуры, которые оживают в ладонях своих создателей, что проводят с ними часы? Так ли себя чувствует бумага, когда Дрим пишет, истекая любовной кровью на нее чернилами? И тогда Техно отодвигается, убирая руки, оставляя ладони висеть в воздухе с кисточкой без колпачка. На коже видны пятнышки красных и зелёных теней. Цвета летнего салата – помидоры и огурцы.  – Готово, – он шепчет так, словно это тайна, реликвия и посвящение.  Вес убирается с Дрима, когда Техно встает. Холод пронизывает его кости, когда ноги исчезают с его. Но также он не заметил, как собственные конечности затекли, а массивные мышцы придавили собственные, перекрыв доступ крови так, что у него покалывают ноги. Но все же, игнорируя боль, Дрим разворачивается на кресле, чтобы посмотреть на взрыв.  И глядя в зеркало, он ахает, опуская жвачку вниз на языке. Первое, что точно видно – это не как у Техно. Но так сильно похоже.  На глазах краски поменяны местами – красный на веках, а зелёный подходит тенью под черным. И если у Блейда на лице взрыв с острыми границами и колющими шипами, то у Дрима – фейерверк. Линии изогнуты так, что создаётся впечатление взорвавшегося снаряда, который падает красками вниз под мягкими плавными линиями. Они не острые, они гибкие. Не бросаются в глаза, не кричат о себе, а тихо рассказывают.  Как красный пускает зелёные корни. Что они не могут быть жестоки друг к другу.  Смотря на свое лицо, Дрим видит радость цветов, которые были счастливы, что хоть на одно короткое мгновение, но они встретились вместе. И когда они будут падать в ночном небе, то все равно будут смотреть друг на друга сверху вниз, пока вместе и не исчезнут.  На его лице нет трагедии. Это роман. Это то, что даже в сильной любви нужно опустить. Что даже порознь можно все ещё находиться вместе, несмотря на разделяющий черный.  Зелёный, любимый красным. И красный, любимый зелёным.  Если он закроет глаза, то увидит красный. А Техно увидит зелёный.  На его лице изображено счастье, которое он не может найти сам. Хотя оно сейчас на нем, картой звёзд и цветов.  Дрим честно не замечает, что начинает плакать, пока Техно не подходит и не поворачивает к себе в сторону кресло, опуская руки на его плечи.  – Тебе настолько не нравится? – он звучит взволнованно и обеспокоенно. Словно его действительно волнует это, а не то, что Дрим смывает слезами нарисованную картину.  – Мне настолько нравится, – он шмыгает, говорит шепотом.  Потому что действительно так. Ему нравится. Он любит этот рисунок. Но он не достоин этого. Это – счастье – не его мир. Это было создано другими руками.  – Что ты видишь? – спрашивает тихо Блейд, словно они здесь заперты, потому что уборщик снова посчитал актовый зал пустым, когда убирался снаружи.  – На тебе, – икает, – цвета разорваны друг от друга. Они либо так сильно ненавидят друг друга во взрыве, что отдалились и спрятались за черным, либо – вздыхает, – так сильно любят друг друга, но не могут быть вместе из-за бесконечного разделяющего их космоса. Это трагедия  Он замолкает, смотря на лицо со взрывом, снова проигрывая два сценария, ощущая, как слеза капает с подбородка вниз. На штаны, где ещё недавно располагались другие ноги.  – А на себе? – тихо продолжает Блейд, мягко подталкивая.  – Зелёный и красный настолько влюблены, что... – он переводит дыхание, – счастливы в фейерверке, даже если встретились лишь на мгновение. Они падают, но смотрят друг на друга, пока вместе не исчезнут в темном небе. Это счастье и надежда.  Они молчат. Техно смотрит на него так, словно читает священное писание, и ему открылась великая тайна. Хотя это просто Дрим ответил на вопрос, не сумев сдержать свои мысли, которых так много, что они готовы вытечь из него словами и слезами, вздохами и просьбами прощения за это.  Вдруг Техно наклоняется и обнимает Дрима за плечи, словно не зная, как ещё выразить поддержку. Он не понимает зачем его поддерживать: только его проблемы, что он придает вещам столько значения, он сам видит смысл там, где его нет.  – Я могу стереть это, – Блейд шепчет на ухо, словно это является извинением.  Несмотря на эмоции, Дрим точно может на это ответить: – Нет, – потому что, несмотря на то, ему больно быть холстом, небом и статуей, которые что-то значат для кого-то, ему хочется хотя бы на несколько мгновений почувствовать, что имеет место у кого-то в сердце, притвориться, что он что-то другое, чем он сам. – Мне нравится, – заикаясь, он шепчет.   Они молчат, пока Дрим успокаивается. Техно предлагает подправить макияж, и он соглашается. Не так сильно смазалось. Блейд даже шутит, что заплаканные красные глаза добавляют фейерверку его собственный взрыв, который происходит прямо сейчас. Это заставляет Дрима хихикать.  Придя домой, Дрим делает фото. И прячет его в секретную папку на своем телефоне. Смывает макияж только поздно вечером, когда сон уже одолевает его. Ему больно и он не хочет, но больше не хочет проснуться с полностью грязными лицом и подушкой. Так что проводит мыльными руками по коже.  Фейерверк радости моментной встречи стирается под его руками.  И Дрим снова становится собой. Может быть, когда-нибудь он попросит Техно снова нарисовать что-нибудь. И снова ощутит себя небом, картиной и статуей, которые для кого-то имеют какое-то значение.