Глухомань

Лязг рельсов привычно впивался в зубы, отдаваясь ноющей болью в позвоночнике. Состав полз через тайгу черепашьим шагом, скорее грохоча, чем двигаясь. В кузове дрезины, укрытом брезентом от промозглого ветра, сидели шестеро. — Чайник, не спи, — Глыба ткнул стволом автомата в бок новенького. — Уснешь — мы тебя там и оставим. На мясо. Парня, которого звали Женей, передернуло. Он зябко кутался в ватник, который велик ему был раза в два, и сжимал в руках видавшую виды СКС. Оружие казалось чугунной болванкой, абсолютно чужеродной в его ладонях, привыкшим к гаечным ключам и сварочной маске. — Глыб, кончай стращать. Сам таким был, — цыкнул старший, которого все звали просто Батя. Он сидел у края, вглядываясь в стену леса, что надвигалась на пути. — Женя, слушай сюда. Мы — ремонтники. Путеец, мать его, — он сплюнул густую слюну за борт. — Работа у нас простая: там, где рельсы кончаются, мы их дальше кладем. А там, где они покосились или провалились, чиним. Только место здесь, — Батя обвел рукой горизонт, — само не хочет, чтоб по нему железо стелили. — А... волки? — глупо спросил Женя, вспомнив затвор, который учили заряжать на базе. Глыба хрипло рассмеялся, кашлянув махорочным дымом. — Эх, молодой. Волки — это шашлык. Мы бы волкам рады были. Тут другое... Дрезина дернулась, визгнув тормозами, и встала. Состав дальше не шел — рельсы уходили в никуда. В прямом смысле. Километровый участок пути просто... исчез. Шпалы были вырваны с корнем, рельсы скручены в спирали, будто их мяла рука гигантского ребенка. А впереди, куда должна была уходить насыпь, зияла впадина, поросшая корявым, больным лесом. — Красота, — крякнул Клещ, тощий мужик с бельмом на глазу. — Опять гулять пошли. — За мной. Цепочкой. Интервал три метра. Стволы на изготовку, — скомандовал Батя, спрыгивая на щебень. — Женя, смотри под ноги и по сторонам. Увидишь что-то странное — не пали с перепугу, кричи. Странное началось сразу. Тишина. В тайге всегда шумно: ветер, птицы, звери. Здесь же звук вяз, как в вате. Даже шаги по гнилой листве казались беззвучными. Они спустились в низину. Вокруг громоздились поваленные деревья, их корни, вывороченные наружу, походили на скрюченные пальцы мертвецов. Рельсы, которые нужно было уложить заново, лежали штабелями на краю, доставленные прошлым рейсом. — Клещ, Седой, готовьте инструмент. Мы с Глыбой и Чайником — в охранение, — Батя кивнул на опушку. Женя встал на пост. Страх постепенно сменялся тупым оцепенением. Стояла глухая, белая ночь (полярный день давал достаточно света, но мир словно выцвел). Он думал о девушке, оставшейся в городе, о том, как выпьет горячего чая в общаге... Крик Клеща прозвучал неожиданно резко, разорвав ватную тишину. — Батя! Глянь! Женя подбежал вместе с остальными. Клещ, вооруженный «ломом» и кувалдой, стоял над одним из крайних рельсов. Тот был вмят в землю. И по нему, от торца в сторону леса, тянулся... след. Широкий, будто от брюха гигантской змеи, но с неясными отпечатками, похожими на человеческие руки. След уходил в самую гущу кривых стволов, где тьма сгущалась даже в этом белесом свете. — Свежий, — выдохнул Глыба, передергивая затвор. — Только что выползло. — Тихо! — рявкнул Батя. Все замерли. И тогда Женя это услышал. Звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был не вой и не рык. Это был звук движения огромной массы тела. Тяжелый, влажный, скользящий. Шорох тысяч муравьиных лапок, помноженный на хруст сучьев, которые ломались под чем-то тяжелым. Звук приближался. — Кольцо! — заорал Батя, вскидывая автомат. — Прикрываем друг друга! Они сбились в круг спинами друг к другу, выставив стволы в темноту леса. Женя трясся так, что зубы выбивали дробь о приклад. Он видел, как шевелятся кусты метрах в двадцати. Как гнутся, но не ломаются молодые деревца. Там что-то было. Что-то огромное. И оно было из плоти, но нечеловеческой. Оно было частью этой земли, ее злой, пульсирующей опухолью. — Огонь! — скомандовал Батя. Грохот выстрелов показался Жене спасением. Он нажал на спуск, даже не целясь, просто посылая свинец в черноту. Глыба орал матом, поливая из «Калаша». Клещ палил из своего обреза. Секунд тридцать стоял ад. А потом звук движения сменился... звуком, похожим на обиженный, булькающий вздох, и существо ушло в сторону, уволакивая свое тело прочь. — Отход! Назад к дрезине! Бегом! — закричал Батя. Они бежали, путаясь в корнях, падая, поднимаясь. Влетели на насыпь, где стояла дрезина. Только тогда позволили себе перевести дух. — Что это было? — выдохнул Женя, когда сердце перестало прыгать в горло. — Местность, — сплюнул Батя, дрожащими руками сворачивая цигарку. — Глухомань. Она живая. Не хочет она здесь железо. А мы... мы ей поперек горла. Поэтому мы не просто путейцы, Женя. Мы — зачистка. Мы идем первыми. И оружие нам не от волков. Он кивнул на почерневший, скрученный рельс внизу. — Уложим новые. А завтра опять приползем. Или что-то другое вылезет. Наша работа, Чайник, — стелить путь там, где стелиться не хочется. А их работа — нас за это жрать. Пошли работать, мужики. Ночь короткая. Женя посмотрел на свой СКС, потом на стену леса, которая снова замерла в неподвижности. Страх никуда не делся. Он просто ушел вглубь, спрессовался в холодный комок где-то под ложечкой. Это было частью работы. Как лязг рельсов и вкус махорки. Они достраивали путь до ужаса. А ужас ждал их там, в темноте.