Клубничка

      У аль-Хайтама так соблазнительно румянятся скулы. Кавех давит костяшками ему на верхие зубы, заставляя закинуть голову, оттягивает изнутри щёку — складывает четыре пальца, не щадя. Аль-Хайтам открывает рот до звона в суставах, и Кавех поворачивает ладонь так, чтобы она упиралась в зубы. Стоит чуть расслабиться — и у него на коже останутся следы.       Поэтому аль-Хайтам не расслабится.       — Держи, — просит Кавех. Когда он верхний, он не приказывает — только просит. Ему важно, чтобы его нижний... его младший получал удовольствие. Важно, чтобы после у него были красные от слёз глаза и синяки на бёдрах и боках. Чтобы он захлёбывался эмоциями — единственным, что без Кавеха ему не получить.       Любовь, привязавшая их друг к другу, способна на страшные вещи.       Подтолкнуть Кавеха к экспериментам в сексе, например. До аль-Хайтама он считал себя ванилькой.       Аль-Хайтам громко сглатывает — почти всухую, так волнуется. Кавех, если честно, тоже бы волновался. Латексный кэтсьют ему... неожиданно идёт. Облегает его бесстыднее собственной кожи.       Надо полить себя чем-нибудь вкусненьким, прежде чем заставить аль-Хайтама вылизать.       — Теперь, — он давит кончиками пальцев на нёбо, — покажи, чему ты научился с прошлого раза.       За недолгое время официальных отношений он заставил аль-Хайтама тренироваться на персиках, мороженом и ложках всех размеров, и да, этот язык определённо становится всё более ловким. Прикрыв глаза, чтобы сосредоточиться, аль-Хайтам нежно вылизывает его пальцы, порхает кончиком языка вокруг подушечек, чуть давит гладкой нижней стороной над основаниями ногтей, потом начинает сосать — и вот теперь у него во рту становится мокро.       Кавех, будь он персиком, тоже бы стал мокрым. От одного только звука.       — Громче, — требует он и гладит аль-Хайтама по щеке. — Громче, младший.       У аль-Хайтама влажнеют и вздрагивают ресницы. Он переступает на коленях; он голый; ремень, стягивающий руки за спиной, и болтающийся ошейник лишь подчёркивают его наготу на фоне Кавеха, по подбородок затянутого в тёмно-красный костюм       — Громче, — упрашивает Кавех и давит ему на язык; слюна течёт с уголков рта, когда он оттягивает их большими пальцами, — я хочу, чтобы ты издавал звуки. Тебе нечего стесняться. Здесь, — он нажимает аль-Хайтаму на коренные зубы с каждым словом, — кроме нас, никого больше нет.       Аль-Хайтам так невозможно послушно открывает рот, чтобы Кавех вложил в него распорку, и наклоняется, чтобы было удобнее застегнуть на затылке две пары ремешков.       — Иди за мной.       Кавех взбалмошный, нетерпеливый, шумный старший — и несдержанный, слишком быстро заводящийся верхний. Секс. Ему нравится секс. Нравятся громкие стоны и шлепки тел, нравится, чтобы его ласкали и трахали. Часами тянуть прелюдию не для него — и, чутьё подсказывает, в будущем аль-Хайтам не раз его измучает, поэтому Кавех оторвётся сейчас.       Он тянет за конец ошейника, захлёстывая петлю у аль-Хайтама чуть выше кадыка, и заставляет за собой идти — на коленях по толстому ковру, он не сдерживает шаг, так что младшему приходится пошевеливаться. Он начинает громче дышать, с его торчащего члена вот-вот закапает, и Кавех с таким наслаждением пьёт его молящие взгляды, звук его дыхания, его покорность, его жадность.       И старается не думать, что будет, когда он отпустит аль-Хайтама на свободу. Это — на сладкое.       Кавех останавливает аль-Хайтама, положив ладонь ему на лоб, а сам разваливается в кресле, широко разводит колени и берёт со столика шкатулку.       — Смотри, — шепчет он, пока надевает золотые кольца-коготки, скруглённые на кончиках, чтобы приятно давить, но не царапать. — Смотри на меня, ешь меня глазами, младший.       У аль-Хайтама взгляд такой тёмный, будто его вот-вот замкнёт. Он следует за пальцами как примагниченный, пока Кавех себя гладит — себя соблазняет: ласкает бёдра, давит на соски (они так красиво заостряются), чуть-чуть царапает по животу.       С блестящего кольца у аль-Хайтама во рту длинно капает слюна.       — Смотри, — повторяет Кавех и закидывает ноги на подлокотники, чтобы нащупать конец молнии. Он так возбуждён, что стонет, даже случайно коснувшись себя; у аль-Хайтама округляются глаза. Он умирает от жадности, и Кавех не удерживается от желания поиграть: ласкает себя ладонью через латекс, пока тянет маленькую застёжку от ягодиц до низа живота. Член тяжело покачивается, освободившись, и это такое облегчение, что Кавех чуть не забывает, зачем он здесь.       Аль-Хайтам нетерпеливо переступает на коленях. Он не молит — он требует взглядом, желваки вздулись, грудь вздымается. Он жадный, агрессивный, эгоистичный нижний, и он ненавидит, чтобы его контролировали.       То, что делает Кавех, больше всего похоже на контроль. Ещё больше... им обоим просто не нужно.       — Сделай мне хорошо, — шепчет Кавех, раскрывая объятия. — Подари мне свой язык.       Аль-Хайтам дарит его незамедлительно — надевается ртом Кавеху на член, и распорка — о, она всё делает лучше.       Потому что у аль-Хайтама ловкий и гибкий язык, и это компенсирует его неумение брать глубоко... пока что. Он быстро учится, его младший, а Кавеху от него достаточно самой малости, чтобы кончить. Он заводится быстрее, и ему нужно не так много времени, чтобы...       ...по его члену стекает слюна, слюна капает на латекс, слюны так много, что у Кавеха живот под костюмом становится мокрым, и он хочет ещё больше. Аль-Хайтам быстро двигает головой, дроча ему языком и нёбом, потом упирает головку в щёку, оттягивает — и пристально, властно смотрит в глаза.       Кавех на мгновение забывает, кто из них нижний. Он тянется навстречу, почти складывается пополам, чтобы поцеловать влажный от пота лоб под встрёпанной чёлкой, а потом тянет за неё — чтобы вылизать припухшие губы. У аль-Хайтама они так быстро припухают и становятся чувствительными...       Аль-Хайтам своевольно дёргается, пытается вывернуться из его руки, рычит, когда не выходит, закидывает голову. Он злится — он легко злится, что бы о нём ни говорили, — и Кавех течёт от одной мысли, что с ним сейчас сделают.       — Повернись, — сорванно шепчет он. — Я тебя освобожу, младший.       Как только аль-Хайтам освободится, сразу растеряет всю покладистость.       Кавех выцеловывает его губы, пока возится с пряжками в волосах — нарочно долго возится, потому что покладистый младший ему нравится. Но...       Обычный нравится больше.       Аль-Хайтам валит его в кресло, как только распорка падает на пол. Горячечно целует в шею, кусает, оттягивая плёнку костюма, накрывает губами твёрдые от возбуждения соски, а потом дёргает края костюма в стороны так, что молния расходится до груди.       — Кавех, — выдыхает он на чувствительную кожу чуть ниже пупка, а потом снова надевается ртом на член Кавеха, делает всего несколько движений, тесных, мокрых, с туго сжатыми губами. Кавех кричит, выгнувшись в спине, закидывает ноги ему на плечи, вцепляется пальцами в волосы, скребёт металлическими коготками по коже под волосами. У аль-Хайтама из груди рвётся стон, и аль-Хайтам забывает его контролировать. Забывает контролировать себя.       Он отцепляет от себя руки Кавеха, быстро целует ладони, выворачивается из хватки его бёдер — и стаскивает его на ковёр, разворачивает к себе спиной, давит между лопаток, чтобы облокотился на сиденье. У Кавеха закатываются глаза. Кожа ещё влажная от смазки, с которой он влезал в костюм, и потому слишком чувствительная, он так перевозбудился, что дрожат колени, а аль-Хайтам натягивает его в одно движение — сразу на всю длину, потому что Кавех подготовленный и растраханный, растраханный аль-Хайтамом, у которого большой член, но не такой большой, как Кавехова жадность.       — Кавех, — хрипло шепчет аль-Хайтам ему в затылок, целует его волосы, затылок и шею сбоку, снова кусает и тянет зубами ворот костюма, и это самую капельку душит... ровно так, как Кавех любит, чтобы душило. — Кавех... двигайся.       Аль-Хайтам не просит — он говорит, что делать, и если вы не хотите проблем, вам лучше послушаться.       Кавех ходячая проблема, но сейчас он слишком счастливый, чтобы спорить. Он хочет слушаться — и он двигается навстречу, вертит задом, как аль-Хайтам любит, трахает его собой, до влажных шлепков, до сдавленных проклятий, и чуть не рвёт коготками обивку, когда аль-Хайтам прижимает его всем весом и начинает долбить. Без всякой жалости, как фонтейнская машина... как Кавех обожает и как никому никогда не позволял.       Он кончает, задыхаясь от стонов, захлёбываясь слюной, он почти жалкий от наслаждения и совсем не держит себя в руках, но как же ему хорошо... слишком хорошо, чтобы думать.       Аль-Хайтам кончает в него и, выдернув член, на него, на ягодицы и между них, и от того, как внутри становится свободно, Кавех готов кончить ещё раз.                     Сидеть ещё немного неприятно, поэтому Кавех лежит у аль-Хайтама на груди и по одной ест с его рук сладкие ягоды.       — Такие крупные, — беззаботно болтает он, — в этом году вся клубника сладкая, даже самая первая. Клянусь, я её в следующем году видеть не смогу. Но есть не перестану. Пока не лопну. М, так вкусно. Дай ещё одну.       Он бесстыдно набивает рот, и они оба делают вид, что аль-Хайтам не красный по уши. Вовсе нет. Не ему до одури стыдно, что он превратился в одержимое сексом животное от одного вида латексного костюма. У Кавеха на внутренних сторонах бёдер до сих пор следы от молнии, и ему нравится.       — Кавех, — тихо окликает аль-Хайтам, — знаешь, ты...       Кавех задерживает дыхание.       — ...ты клубничка, — еле слышно заканчивает аль-Хайтам и горящим лицом утыкается ему между лопаток.       Есть кое-что, чего он стесняется сильнее, чем превращаться в одержимое сексом животное.       Говорить ласковые слова.       

18.02.2026