Мне все равно

С самого начала жизни в Наруто что-то изменилось. То ли потому, что ему пришлось растить себя самому. То ли из-за того, как на него смотрели окружающие. Был ли он сломан или просто таким родился — уже не так важно. Как именно он дошёл до этой эмоциональной отстранённости — не имеет значения. Как и то, выберется ли он из неё когда-нибудь. Наруто просто не мог заставить себя заботиться о чём бы то ни было. Главным приоритетом для него было — остаться в живых. Стать Хокаге? Нет. Зачем? Это же только усложнит жизнь. Заслужить уважение жителей деревни? Смешно даже думать об этом. Какое ему дело до их мнения? В нём не было ни капли мотивации выделяться. Но и тормозов, которые бы останавливали, тоже не было. Он просто плыл по течению, дрейфовал в бескрайнем океане «мне плевать». И никакого спасательного круга рядом не наблюдалось. Другие могли бы назвать это депрессией. Ну и пусть. Название ничего не меняет. Ни чувств, ни того, как он живёт и действует. Хирузен заметил это состояние и попытался вытащить мальчика из апатии. Нашёл хорошего терапевта, который мог бы спокойно, без осуждения, помочь разобраться в проблемах. Но толку не было. Наруто сходил на несколько сеансов, терапевт решил, что нужны антидепрессанты. Пропил их ровно две недели. Как только понял, что таблетки не помогают, а только хуже делают — сразу спустил в унитаз. Это всё равно была затея Хирузена. Сам Наруто говорить о своих проблемах не хотел. Он хотел, чтобы его просто оставили в покое. Но Хирузен, как вы догадываетесь, на этом не остановился. Решив, что чёткий распорядок и структура жизни могут как-то встряхнуть мальчика, он фактически заставил Наруто поступить в академию и стать генином. Наруто это ненавидел. Идея быть шиноби его совершенно не вдохновляла. Впрочем, как и всё остальное. Настоящей причины становиться ниндзя у него не было. Но и причины отказываться тоже не нашлось. Поэтому он пошёл учиться — просто чтобы Хирузен наконец отстал. В академии над ним постоянно издевались: смеялись, шутили, сплетничали. Школа всегда была токсичным местом. Смесь незрелости и самомнения. Люди орут «я тебя уделал» в споре, будто это суд и они сами себе выносят оправдательный приговор. Жалкое зрелище. Наруто это не трогало. Задевало ли? Нисколько. С чего вдруг переживать из-за болтовни каких-то незнакомых детей? Да и вообще — с чего им самим так переживать? Всё это — чистая драма. Иллюзия собственной важности. Ощущение, будто какая-то мелочь настолько важна, что её нужно пережёвывать, пока не надоест. Всё, что говорилось в стенах школы, не имело никакой реальной цены. Это был просто повод выплеснуть эмоции. Он видел это каждый день. Из мухи раздували слона. И не только про себя — про всех. Один колкий комментарий — и будто конец света. Будто личное оскорбление. Будто жертва. Иногда жертвы действительно были. Дети с синяками под глазами, с порванной одеждой, пропятнанной кровью — их били в детской иерархии «свои — чужие». Над ними издевались просто за то, что кто-то надел футболку с «детским» мультиком. Реальные жертвы словесной травли или физического насилия. Но при этом все вокруг изображали из себя крутых. Это же круто — быть «трудным», собрать свою шайку и считать двор своей территорией. Бравада как оружие. Куча слабаков, воображающих себя кем-то значимым, никогда не видевших настоящего мира. Вот что видел Наруто. При этом он по-прежнему не мог себя заставить заботиться. Сам он жертвой не был. Если на него нападали физически — он разбивал обидчикам головы. Причём делал это с поразительным хладнокровием и контролем. Отсутствие эмоций давало ему преимущество: никакой лишней злости, никакой паники. Пока другие орали и махали кулаками вслепую, Наруто видел всё — слабые стойки, открытые точки. Один точный удар в почку, один правильно поставленный кулак под рёбра — и противник мгновенно складывался, хватая ртом воздух, который не возвращался. Контроль. В бою всё решал контроль. И у Наруто его было в избытке. Возможно, где-то глубоко внутри он даже получал мрачное удовлетворение, наблюдая, как «крутые» теряют контроль над собственным телом, как их охватывает паника. Но это чувство тут же смывалось, стоило получить взыскание. Наказание за самооборону. Забавный парадокс: школа не защищала, если молчишь и терпишь, но карала, если даёшь сдачи. Похоже, апатия царила не только в нём. Вся система была равнодушной — жёсткой к детям и в учёбе, и в наказаниях. Однобокая дисциплина, которую сами учителя не могли поддерживать. Всё это — просто игра во власть. Всё ради бумажки с надписью «ты не дурак». Хотя на деле большинство оставалось теми же дураками. Наруто понимал: образование нужно. Но способы, которыми его давали, только усиливали отстранённость. Ему было всё равно, что написано на дипломе. Ему нужно было выжить. А для этого — деньги и работа. Академия давала шанс стать шиноби. Тяжело — да. Но платят хорошо. И работа, в общем-то, терпимая. По крайней мере до следующей большой войны. А там уж как получится. Война — значит всех под метлу, даже с вилами на передовую. Так что лучше уж быть подготовленным. Благодаря своей сосредоточенности Наруто нормально тянул программу академии, выжимая из этого ада всё немногое полезное, что можно было взять. Закончил — и с огромным облегчением распрощался с этим местом. Чем меньше людей вокруг — тем лучше. Больше никакой детской драмы, никаких мыльных опер, никаких фальшивых «заботливых» учителей. Теперь его ждала команда: он, Саске, Сакура и один джонин — Какаши. Четыре человека. Казалось, всё просто. Никакой лишней драмы, только работа в команде. Так он думал. Но стоило войти в команду — сразу стало ясно: драма неизбежна. Саске — ходячая туча пафоса и травм, будто Бэтмен из дешёвого фанфика. Сакура — влюблённая по уши в этого «принца тьмы». Единственный адекватный — Какаши. У него было похожее спокойствие, но Наруто ощущался на совершенно ином уровне отстранённости. Какаши вспоминал себя в юности — он тоже был похож. Но у него были причины. Он задумался: может, и у Наруто есть какая-то скрытая боль, которую можно исцелить? Нет. Это было совсем не то. Наруто не прятал рану. Это не была защита. Он сказал прямо: «Мне не нужно исцеление. И нянькаться со мной не надо. Ничего во мне не сломано. Я просто не парюсь. Совсем. Я делаю это не ради великой цели, а потому что так проще, чем сопротивляться и выслушивать нытьё. Общественная драма и политика меня бесят. Мне одинаково плевать — любят меня или ненавидят. Как и на то, эмо-принц Саске или нет. Пялится Сакура на него или уже оторвалась — тоже без разницы. Хочешь помогать — твоё дело. Не хочешь — тоже нормально. Мне важно только одно: хорошо делать свою работу — а я делаю её хорошо — и получать за это деньги. Пока это есть — мне комфортно без лишних людей». Какаши отступил. Мальчик был прав. Он не страдал. Не болел душой. Просто не видел смысла вкладываться больше, чем нужно. Грустно смотреть на такую молодую жизнь, в которой нет радости. Может, когда-нибудь что-то изменится. А пока… пока он был невероятно эффективен именно из-за этого.