Эдик

Если кому-нибудь потребуется найти самого неудачного человека на свете, то я уверен, они крупно ошибутся, если выберут не меня. Хотя мне не повезет — меня даже на конкурс самого неудачного человека не выберут. Для начала, вы видели мою фамилию? Нет? А теперь посмотрите, и всё станет ясно. Гимагеев. Ещё и родители выбрали дурацкое имя — Эдуард. Вместе с отечеством — это супер комбо: Гимагеев Эдуард Варфоломеевич. Во-вторых, это внешность. Генетическую лотерею я, по мнению бабушек, выиграл: "белокурый ангел", глаза голубые, вечно краснею, дурацкие ямочки на щеках и волосы вьются, а если их коротко подстричь, то смотрюсь я совершенно уродливо. Ещё и низкого роста. Что за клише? В-третьих, это мой характер. Вот зачем меня родители так воспитали? Может, если бы я занимался боксом или борьбой, моя внешность не так бы бросалась в глаза. Хотя боевой Путти? Спасибо хоть, что я уже достаточно взрослый, чтоб меняя с пятилеткой не путали и достаточно худой. Зато я умею играть на флейте. Хотя тоже сомнительно достижение. В детстве вечно пел в церковном хоре или играл на флейте в образе купидончика. Что за отстой. В-четвёртых, моя мама — учительница в школе, где я учусь. Если вы думаете, что это круто, то я спешу вас разочаровать. С самого раннего детства ко мне относились куда строже, чем ко всем остальным, и требовали примерного, идеального поведения и учебы. Дабы я не смел позорить свою мать в нашем узком школьном кругу. Пятое же вытекает из четвёртого. Я — отличник! И это просто ужасно. Нет, с одноклассниками у меня неплохие отношения, но друзей нет. Зато есть пара побед в олимпиадах и БВИ. Шестое, в классе есть один придурок, который ко мне всё время цепляется. Такое чувство, что я магнит, а он ферромагнетик иного объяснения я не вижу. То ему списать надо, то "объясни попроще", то ответы давай. Ладно, если бы на этом всё — многие могут подкатывать за помощью. Но он же и дурацкие вопросы задаёт! Вот скажите мне, на милость, нафига ему знать, в какой гриб мне хотелось бы переродиться? Кому вообще нужна подобная информация! Вот и сегодня сижу я, значит, на перемене, никого не трогаю, решаю свою горячо любимую геометрию, и тут этот: — Эдик, а Эдик, скажи, какие отношения связывают помидоры и огурцы в одной банке? Они все геи? А топинамбур — это плод из странной любви? Вот видите? И так каждый день! Как подобное может прийти в голову? Или есть какой-то всеобщий цитатник придурков, инструкция, какие вопросы и действия они должны совершать? И что я должен на это отвечать? Ещё и смотрит своими невозможными глазищами и лыбу давит! — Отстань, придурок, у меня тут геометрия. — Ну, Эдик, ну ответь! Ты в нашем классе самый умный... Точно знаешь. Вот Ярик мне сказал, что формулировка неуместная, потому что все они давно мертвы и просто вынуждены медленно гнить по воле ничтожеств, которые возомнили себя богами... это он про людей. Я взглянул на Ярика — да, в его стиле. Гот нашего класса, хотя мода на готов давно прошла. Реально жуткий тип. Прям до мурашек. — Придурок, вот что тебе надо? Отстань, не видишь — тут геометрия! Иди к Жеке или Максу, можешь к сплетнице, она как раз творческая натура. Ну вот, правда, что ему надо? Дел у него, что ли, нет? — Ну, Эдииик... — Иди к биологам. На этом разговор я посчитал исчерпанным и уткнулся в тетрадку. Ну вот, что это, если не неудача? Потому что я опять перепутал свойства медианы и биссектрисы. Ну как так? Именно из-за этого у меня и не получалось. На обеде придурок снова начал приставать ко мне. Вот как можно быть настолько невозможным человеком? — Эдик, а Эдик, можешь ли ты провести ликбез ножам? — спросил он меня бесцеремонно, усаживаясь рядом. Ну что за человек? Видимо, экзистенциальный кризис отношений огурцов и помидоров в рамках ограниченного пространства он преодолел. Я решил, что лучшая из возможных тактик — это игнорирование. — Ну и, Эдик... Умеешь ли ты точить ножи? Ты же самый умный в классе, ты должен уметь. И иметь представление, как из тупого ножа сделать умного... ну, или острого. Ну что за придурок? Как интеллект связан с умением точить ножи? Что твориться в его патлатой башке? Я избрал тактику игнорирования, так как посчитал её лучшей для того, чтобы избавиться от этого существа. Хм-м, интересные пельмени сегодня... И, кажется, не такие противные, как обычно. — Игнорируешь? Я к тебе, — можно сказать, со всей душой хотел поинтересоваться, пойдёшь ли ты со мной гулять, а ты?.. — нараспев, театрально-жалобно протянул он. Волосы откинул, серьга поблескивает в свете столовых ламп. Ну вот, как так можно? Ох ты... а компот-то сегодня удивительно неплох. Это даже необычно. — Ну, Эдиииик... Интересно, а сколько дней в столовке уже лежит этот хлеб? Санпин утверждает, что немного, но по внешнему виду дней пять. Интересно, а на какой день на нем бы образовалась плесень? Он довольно жесткий, а для плесени нужна влага вроде... — Эдик. Ну не игнорируй меня, а ответь. Это действительно очень важно. Мои размышления были бесцеремонно прерваны. — Что важно? Ножи? — Ну нет, я понял, что точить их ты не умеешь. Помоги мне с алгеброй. И откуда взялась эта алгебра? Что творится в его больной башке? Ещё в начале обеда он подкатил ко мне с каким-то ликбезом по ножам. До этого замучил помидорами с огурцами, а теперь просит о помощи в алгебре. Где логика этого человека? Префронтальная кора у него что ли не сформировалась? Хотя у подростков она в любом случае как раз и формируется вместе с осознанностью и прочем. Чёто слишком много в моей голове биологии, непорядок. Придя к выводу, что ничего интересного в этом диалоге нет, я вернулся к еде. К своему огромному неудовольствию, я понял, что уже всё доел. Самое время было идти на урок. Я невозмутимо собрал вещи и отправился по школьным коридорам. Спустя некоторое время, я отметил, что мой глаз всё-таки начал дёргаться. — Эдик, эдик, эдик, эдик, эдик, эдик... ну помоги... Эта особь рода человеческого мужского пола совершенно не желала от меня отставать. Более того, видимо, поставила высшей целью своего существования довести меня до белого каления, загнать в могилу или просто расшатать нервы. Иначе объяснить, почему он продолжает так настырно и противно жужжать над моим ухом, я не мог. Мне было неприятно. В конце концов, в сердцах, остановившись, чтобы высказать всё своё негодование, я набрал побольше воздуха для яростного спича. А этот придурок смотрел на меня своими ясными глазами, давил такую умильную улыбку. Вид у него был настолько лихой и придурковатый, что я на секунду растерялся. Не знаю, не поднялся у меня голос, чтобы начать на него орать. Ещё и волосы эти... Но иллюзия была быстрой и вдребезги разбита его отвратительным протяжным нытьём. — Ну помоги... — Придурок, не можешь понять, что не у всех есть достаточно свободного времени и желания, чтобы что-то объяснять?! — Я был уверен, что моё лицо стало красным, руки сжались в кулаки, а голос дрожал и был излишне сбивчивым и резким от злости и раздражения, которые меня переполняли. — В конце концов, у тебя в классе есть куча друзей и приятелей, чего же ты ко мне прицепился? Но нет! Пойми, у меня ни желания, ни сил, ни времени! Да тавтология. Иди обратись к Кольке, или к Максиму! Да, в конце концов, купи шоколадку и покати с этим к Жеке — никто из них не откажет тебе в помощи! Вон Андрей... Андрей вообще бог алгебры. Мне не непонятно, зачем ты ко мне привязался. Пойми же ты наконец... Возможности закончить мою речь мне не дал звонок. Он прозвенел слишком оглушительно, накрыв меня осознанием того, что я впервые в жизни опоздал на урок. Более того, я опоздал на урок своей матери. Мама меня сожрёт. Резко захлопнув рот, я посмотрел на него. Я буквально почувствовал, как, то лёгкое раздражение, что я испытывал до этого, превращается в кипящую ненависть и гнев. Я почувствовал себя шариком, что надувается. Так и не лопнув, и не высказав ничего, я резко развернулся и стрелой помчался к классу. Тут придурок бросился за мной, ещё и зачем-то ухватил за рюкзак, да так, что я чуть не потерял равновесие. Разумеется, в класс мы влетели вдвоём, запыхавшиеся, красные и с опозданием в несколько минут. Моя мама окинула нас очень недовольным взглядом. Ещё бы: она ненавидела, когда опаздывают, врываются и ведут себя вызывающе и вдвойне ненавидела, когда подобное относилось ко мне. — Гимагеев, Кузнецов? — протянула она наши фамилии в той противной учительской манере, что не предвещала ничего хорошего. — Чем же вы таким занимались, что вдвоём в таком виде на урок опоздали? Да ещё и красные? По классу прокатился лёгкий смешок. — Правила приличия для вас не писаны? В дверь не постучали, ввалились. Раз опоздали — выйдите и зайдите нормально. Что ж... Мы вышли, постучали, зашли снова. Какое же это унижение. Мне ужасно не нравилось это чувство. Я был уверен, что всё ещё красный, как рак, но теперь уже от стыда. — Ну вот, другое дело. Как раз вас, Кузнецов, обсуждали. Конкретнее — вашу последнюю контрольную. Крайне глубокие познания в алгебре помогли вам написать её на двойку. И к моему глубочайшему удивлению, вместо того чтобы стремиться на урок, дабы заполнить пробелы, вы на него ещё и опаздываете, да ещё и Гимагеева плохому учите. — Она приспустила очки на нос и перевела взгляд на меня. Мне сразу захотелось скрыться за широкой спиной Кузнецова, чтобы её взгляд не буравил меня так сильно. — Но от вас, Гимагеев, я подобного не ожидала. Раз уж вы так, видимо, стремитесь к компании Кузнецова, то я вам её обеспечу. Сегодня после уроков вы придёте ко мне в кабинет, и вы, Гимагеев, будете объяснять вашему дружку эту тему, дабы он исправил все ошибки и закрыл эту двойку. А теперь проходите и садитесь. Записывайте тему. Она развернулась к доске, как бы потеряв к нам интерес. Я, всё ещё красный, побрёл на свою первую парту и уселся. Как же это было ужасно неловко и стыдно. Ещё и придётся торчать в школе после уроков с этим Кузнецовым. Как будто это именно то, о чём я мечтал. Спасибо, мама, удружила. Вот что это если не невезение? Остаток школьного дня пронесся для меня как в тумане. Я что-то делал, писал, учился. Ну, как остаток — последние два урока. После чего с чувством тяжести в груди и осознанием вселенской несправедливости я поплелся в кабинет алгебры. Не то чтобы у меня на этот вечер были какие-то грандиозные планы, собственно, как и на любой другой вечер. Но желания сидеть и объяснять что-то этому придурку у меня не было. Тем более в школе, в кабинете мамы. Честное слово, почему жизнь так несправедлива? Ведь в итоге придурок добился того, чего хотел: мне придётся потратить на него время и объяснить ему эту чёртову алгебру. Вечер. Ещё не темно, но уже смеркается, в школе тихо, с улицы доносятся крики. Я стоял у доски и расписывал пример. Конечно, это можно было сделать в тетрадке, но мне, если честно, думалось чуть лучше, когда я мог записать мысли на доске. Мел поскрипывал. Это был в некотором роде приятный, успокаивающий звук, который возвращал меня в привычное равновесие моего мира. Пока я расписывал этот пример, у меня была уникальная возможность немного отвлечься и расслабиться. Я впал в медитацию, пока медленно и подробно объяснял каждый свой шаг, и уже дописывал ответ, наслаждаясь познанием этого мира и единением с моими любимыми числами. Мой покой нарушил непрошеный гость в лице Кузнецова. — Эдик, а Эдик... Вот если мел скрипит, а доска молчит, значит ли это, что она не сопротивляется? Кто же в их отношениях жертва, а кто агрессор? Или это надо рассматривать и воспринимать того, кто пишет мелом, как некоего манипулятора и диктатора, который управляет их жизнями? Можно ли назвать их отношения абьюзивными? Его голос звучал тихо и задумчиво. Рассеянный взгляд был устремлён куда-то далеко в окно. Он подпер щеку рукой и выглядел так умильно и беззащитно в этот момент, что мне захотелось придушить этого придурка нафиг. Какие ещё, к чёрту, отношения доски и мела? Мы решаем логарифмические неравенства! Мой бедный, несчастный математический мозг был готов взорваться от его нелогичности. Моя рука, замершая над завершением примера, странно изогнулась, буквально олицетворяя то непонимание и вопрос, который я выражал всем своим существом, но постеснялся высказать ему вслух. Хот кому я вру? Не постеснялся. — Какие ещё абьюзивные отношения?! Ты меня вообще слушал? Я для кого всё это объяснял?! — Я чувствовал, как гнев снова захватывает всё моё существование. Этот придурок слишком часто выводил меня из душевного равновесия, заставлял испытывать подобные эмоции. Наконец он соизволил перевести на меня взгляд. Сфокусировался и всё так же задумчиво, небрежно, слегка растягивая гласные, произнёс: — Наверное, в их отношениях главный агрессор — это ты. Именно под давлением твоей руки мел вынужден стираться об доску... Хотя если они были до этого влюблены, может быть, для них это в некотором роде и счастье. Мел как бы может раствориться в этой самой доске навсегда, оставшись с нею. Ну или, по крайней мере, до того момента, пока его не сотрет мокрая тряпка. С каждым его словом, произнесённым спокойным, задумчивым голосом, я чувствовал, как всё больше и больше зверею. Ещё никто не называл меня агрессором и диктатором, особенно по отношению к школьной доске и треклятому куску мела. Однако под конец его фразы я и сам впал в некий ступор. Сам вопрос, его суть были настолько абсурдны и непонятны, что я буквально растерялся — он выглядел слишком серьёзно, как будто действительно обеспокоен этим. Честное слово, я не знал, как к этому относиться. А он как будто и не обращал внимания на мой ступор, продолжая какое-то своё философское размышление. — Но представь, Эдик, а что... Если бы вдруг по твоей жизни, души написали бы книгу. Хотя ты же умный по тебе написали учебное пособие. То каким учебником ты был бы? А какой бы книгой или учебным пособием ты сам хотел бы стать? Может быть, инструкцией... или справочником? Снова посмотрев на меня своими невыносимо яркими глазами и слегка откинув волосы назад, он смотрелся почти умилительно. Он вызывал во мне некие нежные чувства — так и хотелось подойти, погладить его по волосам, запустить в них руку... и ударить его тупой башкой раз двадцать по учебнику. Может, хоть так хоть какие-то знания осядут и вплетутся в его несчастную башку, приведя её в хоть какой-то порядок. Мой голос стал совсем тихим и елейным — я почти дрожал от гнева, но я всё ещё держал себя в руки. — Милый мой, дорогой, яхонтовый... Абьюзивные отношения сейчас начнутся у нас, если ты скажешь, что прослушал все мои объяснения и так ничего и не понял из того, что я целый час упорно в тебя вдалбливал. Его расслабленный, расфокусированный взгляд и лицо собрались на мне. В нём даже появились признаки зачатков интеллекта. Удивительно, какую перемену в человеке может вызвать мягкий голос и ласковое обращение. Ещё больше меня удивило то, что он даже на секунду выглядел действительно виноватым. Надо же... — Да извини, я тебя слышал и даже действительно что-то понял. Спасибо, ты очень хорошо объясняешь, — он как будто в смущении отвел взгляд немного в сторону. Он теперь выглядел смущённым, потом что-то в его взгляде поменялось? — И всё-таки каким учебным пособием ты бы был? Я глубоко вздохнул и выдохнул, в голове припомнив и перебрав все формулы нахождения площади треугольника. Когда я поймал себя на мысли, что уже второй раз повторяю теорему Герона, и, видимо, пауза действительно затянулась, я открыл глаза и посмотрел на него. В оправдание этого придурка: выглядел он действительно немного растерянным и виноватым — видимо, я молчал достаточно долго. Ещё раз тяжело вздохнув и выдохнув, я медленно, с расстановкой заговорил, всё ещё сдерживая где-то глубоко внутри остатки гнева. — Ну, раз уж ты что-то понял... Иди домой. У меня больше нет никакого желания ещё хоть одну минуту видеть твою самодовольную рожу, поэтому забирай свои вещи и иди отсюда. И дома, на улице, можешь задалбывать всех окружающих своими вопросами. А мне будь так любезен задавать только вопросы по логарифмам, раз уж мы их разбирали. Я очень надеюсь, что до завтра я тебя больше не увижу. Видимо, я выглядел сейчас действительно угрожающе, либо он понял, что реально заколебал меня, так как, к моему удивлению, он действительно собрал свои вещи и пошёл домой. Я же, наконец выдохнув, отправился к себе. Однако моим мечтаниям о спокойном вечере было не суждено сбыться. Все-таки последний вопрос этого идиота действительно задел меня? Каким бы учебным пособием я мог бы быть. Меня охватило некоторое сомнение, непонимание. В чем же я действительно хорош? Что я могу? Придурок, я уверен, был бы пособием как вводить людей в тупик или задавать совершенно странные неуместные вопросы? А может быть, как создать себе собственный мир, уйти в него и отключиться от реальности? А я... Черт. Он — вот кто настоящая книга, какая-нибудь сказка или записки сумасшедшего ученого. Да, странная математическая сказка, вроде "Алисы в стране чудес". Казалось бы, сплошной бред: говорящие карты, сумасшедшие чаепития, вопросы без ответов. Полное отсутствие логики, но если вчитаться... если прокрутить в голове его сегодняшнюю чушь про мел и доску, про огурцы с помидорами... там проступает какая-то своя, кривая логика, которую ты просто пока не понимаешь. Так и в "Алисе" со временем ты видишь логику и сюжет. И самое противное — эта его сказка явно перечитана тысячу раз. Не им одним. В ней всё исписано пометками. Какими-то вопросами, восклицаниями, сомнениями. Каждая его безумная фраза — будто отсылка к какой-то другой, неведомой мне истории, которую он прожил или выдумал. С ним .... интересно Как с шифром, который хочется взломать, просто чтобы узнать, что там внутри. А я... Может, я — справочник? Полный, точный, скучный. К нему обращаются за конкретной справкой и тут же закрывают, забывая до следующего момента, когда нужна помощь. Его не читают перед сном. Его не берут с собой в дорогу для души. В нём нет ни одной глупой, лишней картинки. Как во мне нет ни одной глупой, лишней черты, которая была бы только моей, а не частью "идеального сына". Я сел на кровать, уставившись в стену. Чёрт. Вопрос идиота оказался слишком сложным "Каким ты хочешь быть?". А я не знаю. Может... Приключенческим романом, где герой опаздывает на урок не из-за придурка, а потому что сражался с драконом? Или... или той самой испещрённой заметками книгой, в которую кто-то вчитывается снова и снова, находя в старом тексте новые смыслы? Не знаю. Не-зна-ю. И это "не знаю" жжёт изнутри, разрушая мою реальность. Следующий день, утро, даже первая пара уроков прошли в привычном, размеренном для меня темпе. Я позавтракал, собрался, дошёл до школы, отсидел несколько уроков, на переменах что-то чертил и решал. Всё было, как всегда. Пока я не дошёл до столовой. И тут, видимо, карма в лице Кузнецова нашла меня сама. Этот придурок подсел рядом, сложил руки на столе, положил на них голову и уставился на меня долгим, странным, томным взглядом. Он просто сидел и смотрел, ничего не говоря. Ещё и волосами, как шторами занавесился. Я почувствовал себя в этот момент неловко, странно, неуютно. Не знаю, чего он от меня ждал или хотел. Но слова, против моей воли, вырвались сами: — Знаешь, нет... Наверное, я был бы скучным справочником. Таким, который читают и забывают, а возвращаются к нему только за справкой. А вот чем бы я хотел быть... Этого я, к сожалению или к счастью, не знаю. В некотором смущении я тут же уткнулся обратно в тарелку. Не знаю, какой порыв души заставил мне выдать это Кузнецову, но сразу же захотелось его придушить. Но ни Кузнецова, а порыв. Я старался не смотреть на придурка, с энтузиазмом разглядывая борщ. Ого, выглядит съедобно? Или... вау, неужели даже хлеб сегодня мягкий? Но атмосфера как-то поменялась. Я не могу сказать точно, я просто ощутил, что что-то изменилось. Какой-то внутренний узел развязался и отпустил. Краем глаза я заметил, что Кузнецов, всё так же лежащий на руках, расплылся в улыбке. — Ну и чего ты лыбишься? — немного недовольно и ворчливо буркнул я. Этот придурок всё так же молчал и смотрел. А потом он как будто расслабился, вернулся в более привычное состояние, окончательно растекаясь лужицей. Он перевёл взгляд куда-то в окно, устремился в него невидящим взглядом, расплылся в улыбке чеширского кота и нараспев, как бы никому конкретно не обращаясь, проговорил: — Борщ — это суп или образ распада Вселенной? Всё сначала ярко, а потом становится бурым и кислым. Что за фигня?! Как его больной мозг вообще мог до этого додуматься? Он снова выбил меня из равновесия. От былого странного настроения, что преследовало меня ничего не осталось. К собственному неудовольствию я заметил, что, видимо, моё откровение заставило шестерёнки в его мозгу закрутиться с новой силой, и он пришёл к каким-то собственным, непонятным выводам. Потому что он вернулся к привычному делу — доставанию меня, правда, с двойным напором. На следующий день, видимо, учтя все свои прошлые ошибки, он снова подкатил ко мне с просьбой помочь с алгеброй, но на этот раз притащил шоколадку. И если честно, когда он смотрел на меня своими яркими глазами, жалобно-противным голоском просил об этом, ещё и протягивая шоколадку... я не нашёл в себе сил отказать. Так начался мой маленький, личный ад длиною в месяц. Мы занимались раза два в неделю. И если честно, мне самому начало это нравиться. Но вместе с тем он поселял в моей душе всё больше странных, нелогичных вопросов и сомнений. На каждом, чёртовом занятии он спрашивал что-то настолько абсурдное, что с каждым прожитым днём я буквально чувствовал, как что-то внутри меня меняется и перестраивается. Меня всё чаще одолевали странные, даже пугающие мысли, о которых я раньше никогда не задумывался. Мой окружающий мир как-то менялся, а может, это менялся я? Но вместе с этим этот придурок как будто внёс ко мне свежего воздуха. У меня возникло ощущение, будто после долгих часов над очень сложной задачкой ты в сердцах решаешь проветрить помещение, открываешь окно — и врывается свежий ветерок. Он выгоняет застоявшийся воздух, и именно в эту секунду ты понимаешь, насколько тебе до этого было тяжело в этой комнате. Насколько спёртым был воздух, что чай давно остыл, глаза слипаются, а голова раскалывается. И после пяти минут у открытого окна на тебя снисходит озарение, как на самом деле надо было решать эту задачу. И ты, полностью воодушевлённый и обновлённый, берёшь новый лист и начинаешь сначала, описывая правильный ход мыслей. Так и этот придурок внёс что-то новое не для того, чтобы сломать, а будто чтобы воссоздать и снова запустить. Чёрт, я даже начал думать такими же странными метафорами. Ну что за дурак! Всё чаще он стал провожать меня после школы, говоря, что прогулки полезны для моего мозга. Я соглашался и, если честно (не буду лукавить), это были одни из самых приятных и тёплых воспоминаний. Неторопливо прогуливаться вдоль домов, дышать свежим воздухом, немного отпускать суету уроков и вечную погоню за знаниями. Да, чёрт возьми, с ним вместе у меня даже лучше получалось писать итоговые сочинения, потому что этот философ буквально скармливал мне какие-то размышления о литературе, цитаты, пересказывал сюжеты, как будто пытался отплатить за мучения с математикой. В таком приятном тумане прошло полтора месяца. Теперь я иногда выбирался с ним гулять и по выходным. Так было и сегодня. Я решил прогуляться с ним часок перед встречей с моей хорошей подругой. Возможно, я вас обманул, когда говорил, что друзей нет, одна подруга имеется. У нас есть традиция — каждые выходные собираться для подготовки к олимпиадам. Но сегодня, перед этим, я неспешно брел с Кузнецовым вдвоём по знакомым дворам нашего района и просто слушал его задумчивый, мягкий голос. — Эдик, как ты думаешь, мы расстраиваем шкафчик, когда его открывает не его человек? Может ли шкафчик выбрать своего человека? Или, наоборот, это человек навязывает шкафчику мнение, что именно он — его? И можно ли назвать это истязанием свободы воли? За последнее время я почти привык и смирился с его странными вопросами. Я даже начал находить в них своё очарование. Не знаю. Но в этом сейчас будто была какая-то логика и скрытый смысл. И, если честно, мне не хочется задумываться об этом слишком сильно — с ума сойду. Мне нужен мой здоровый, нормальный, аналитический, математический разум, чтобы продолжать решать примеры. — Не знаю, Кузнецов. Не знаю, — пробормотал я, глядя куда-то вдаль. Обычно Кузнецов не требовал ответов, он просто уходил глубоко внутрь себя и своего мира и выдавал новые мысли. Но сейчас, вопреки обыкновению, он почему-то очень пристально посмотрел на меня. Его задумчивый взгляд немного изменился. Ужас, я уже начал различать степени его задумчивых взглядов! Между прочим, их у него и правда было много, на все случаи жизни. Он продолжал смотреть на меня как-то странно, непривычно. В нём иногда проскальзывал... такой взгляд. Атмосфера менялась, становясь неуловимо другой. Я не знаю, как это описать. Это было просто очень странное чувство. — Эдик, знаешь... Мне так нравится твой мозг. Он как главный диспетчерский пункт в аэропорту в час пик. Всё летает, всё по расписанию, и ты знаешь про каждый самолёт. Мне нравится на это смотреть. Мне нравится, как ты злишься. Это как будто очень правильный будильник прозвенел прямо у меня в груди. Я просыпаюсь. Раньше мои вопросы просто болтались в воздухе, как бельё на верёвке. А теперь у них есть твой мозг — как утюг. Очень горячий и немного опасный. Знаешь, ты мне бесконечно нравишься, Эдик... Я замер в оцепенении, не зная, как реагировать на эти заявления. А Кузнецов, будто провалившись в транс или собственные мысли, начал наклоняться ко мне. Пока он говорил это, одна его рука вплелась мне в волосы. После чего он взял и поцеловал меня. Просто прикоснулся своими губами к моим. Я же стоял, окаменев. Впервые в жизни в моей голове стало настолько оглушительно тихо. Все мысли будто смело. На секунду мне показалось, что кто-то просто выключил звук во всём мире. Кузнецов же, видимо, осознав, что натворил, отпрянул, посмотрел на меня странным, испуганным взглядом, которого я у него никогда не видел, и очень быстро побежал куда-то вглубь двора, пытаясь скрыться. Я же стоял всё ещё оглушённый, не до конца осознавая себя и что произошло. В какой-то прострации я побрёл к подъезду Танюхи, дошёл до нужного этажа, зашёл в квартиру, в её комнату... И тут всё, что до этого копилось в моей душе и голове, будто вырвалось наружу. Я не мог остановиться и перестать говорить. — Нет, ты просто не можешь этого представить! Он взял и сбежал. Он меня поцеловал, а потом — сбежал. И что этому придурку от меня было нужно?! На протяжении двух лет он не давал мне прохода: всё время что-то просил, предлагал, доставал своими вопросами... А теперь просто взял, поцеловал — и свалил, не объяснившись! Вот же, я просто не могу... Я раздражённо ходил туда-сюда по комнате. Пожалуй, одна подруга у меня была — это Танюха. Сложно назвать это полноценной дружбой — скорее, товариществом по несчастью. В любом случае, мы вместе прошли через горы олимпиад, вместе учились, вместе ботали. Вместе боролись с алгеброй, преодолевали препятствия программирования и разбирались с физикой. Конкретно сегодня мы традиционно собрались, чтобы порешать задачи, — давным-давно мы поняли, что вместе это получается куда легче, продуктивнее и даже интереснее. Но кто ж знал, что буквально перед нашим собранием этот придурок учудит ТАКОЕ? Я был взбешён. Мне дико хотелось выплеснуть это на кого-нибудь. Танюха же, как будто, не разделяла моих сомнений и душевных терзаний. Даже не замечала их. Впрочем, ничего удивительного — она всегда была такой. За всё время нашего общения я не припоминаю ни разу, чтобы она выражала эмоции явно. Казалось, у неё существует всего несколько вариаций: Лёгкая усмешка (когда что-то было очень смешно) — уголки губ слегка приподнимались, иногда только с одной стороны. Высшая степень недоумения — слегка приподнятая одна бровь и широко раскрытые глаза. Раздражение (если что-то её действительно доставало) — брови съезжались ближе к переносице. Я не уверен, вообще способна ли она испытывать такую эмоцию, как ярость или злость. Казалось, все человеческие проблемы были для неё чужды и непонятны. Она всегда оставалась холодной, отстранённой, безупречно пофигистичной отличницей — лучшей, недостижимым идеалом в глазах многих. Вот и сейчас мои возмущения, похоже, не произвели на неё ни малейшего впечатления. Она лишь тихо вздохнула, чуть отъехала на стуле от стола, долго посмотрела на меня и заговорила. — Я только одного не могу понять. Ты мне возмущаешься, что он тебя поцеловал? Или ты раздражён тем, что он свалил? Определись. У меня вы все в последнее время, как будто все сговорились приходить ко мне со своими личными драмами. Жизнь всех моих знакомых — не жизнь, а какая-то "Санта-Барбара". Ты сначала определись, что тебя бесит, а потом возмущайся. А ещё лучше вернёмся к физике. Сама себя она не решит. Увидев, что я начинаю заводиться по второму кругу, она зыркнула на меня и произнесла: — Приди в равновесие. Я не намерена попадать под влияние твоих колебаний. Не дай бог, произойдёт резонанс, заколебусь вместе с тобой. Поэтому не смей выводить меня из состояния покоя. У нас оптика. Она сунула мне под нос задачу и отвернулась, подчеркивая, что разговор окончен. Ну и не надо! Ну и пожалуйста! Раздосадованный и оскорблённый в лучших чувствах, я уткнулся в тетрадь. Окей, она прощена, задача и правда была интересная. Сильно и глубоко задумываться над ситуацией я в итоге не стал. Пришёл к выводу, что завтра, когда увижу его наглую рожу, слова сами найдутся, и тогда уж я ему выскажу всё, что о нём думаю. Но к моему негодованию, этот придурок не пришёл в школу. Более того, на следующий день он тоже отсутствовал. Начались выходные, а моё раздражение только росло. Что же это он, решил пустить насмарку все мои труды по вбиванию в его голову бесценных знаний? Нет, дорогой, так не пойдёт. Тем временем наступила суббота. Чудесная пора. Целый день я промаялся в священном ничего-не-делании и размышлениях о том, как мне выйти на этого придурка. И что мне, собственно, с ним делать? Решил, что если он продолжит меня избегать, то воспользуюсь своими учительскими связями и добуду его номер телефона. Ради такого можно и к Жене подойти. К вечеру я, к своему ужасу, осознал, что у нас в доме не осталось ничего сладкого и вкусного. Так как этот придурок занимал в моей голове слишком много места и тратил мои бесценные ресурсы, мне срочно нужно было восполнить запас глюкозы. Я поплёлся в магазин за шоколадкой. К моему глубочайшему удивлению, прямо на выходе из магазина я встретил этого самого придурка. Я на секунду опешил, глаза округлились. Он, увидев меня, тоже встал столбом, похожий на растрёпанного птенчика, после чего... он резко развернулся и пустился наутек во дворы. Такого уж терпеть я не смог. Быстро подхватив свою челюсть, я стремглав бросился за ним. Ух, проклятая дылда! Длинные ноги... Высокая сволочь, знает и пользуется своим преимуществом в росте! Уж не знаю каким удивительным способом, но мне удалось его настигнуть. Более того, я умудрился его схватить за кофту и повиснуть на нём. — Ты куда, придурок, попёр?! Обхватив его, словно обезьянка пальму, я вцепился и повис, не давая ему возможности свалить. Он смотрел на меня испуганным сусликом, ну или не сусликом, но достаточно испуганно. Эх, опять тавтологию развел. Мы оба, загнано, тяжело дышали. И вдруг осознание нелепости всей ситуации меня пробрало, и я засмеялся. — Это нервное, — пробормотал я, уткнувшись лбом ему в грудь. Поняв, что я всё ещё вишу на нём, а мои руки начали уставать, я соизволил приземлиться и встать на ноги. Но из своих неловких объятий отпускать его не стал. Вдруг снова побежит? Я ж его не догоню! Несколько мучительных, долгих секунд я собирался с мыслями. А потом, как я и предполагал, слова нашли меня сами. — Придурок, какого чёрта ты от меня бегал? Решил разрушить все мои труды по созданию из тебя примерного отличника? Я уже столько времени на тебя потратил, смирился, решил перевоспитать, а ты... Это ужасно! поцеловал, а потом ещё и свалил! Дорогой мой, мы в ответе за тех, кого совратили. Поэтому собери себя в кулак, отбрось философию и возьми наконец-таки ответственность за свои поступки! Потому что я пришёл к выводу, что мне очень сильно хочется быть миленьким посредственным любовным романчиком про школьные отношения, у которых обязательно будет счастливый конец. И ты, сволочь, мне его обеспечишь! Я потянул руку к его лохматой голове и наклонил её к себе. Ух ты, каланча несчастная... То, что он такой высокий-то... И после чего с жаром поцеловал его. Поначалу он стоял как истукан — я уж, если честно, даже успел испугаться. Но вскоре он вдруг как-то расслабился и обмяк, обнял меня руками и сам начал с жаром отвечать на поцелуй. Какое же счастье! Но с ростом надо что-о делать, неудобно жесть. Может быть, и придурок не совсем придурок. И да, возможно, мне впервые в жизни повезло.