The Beast

      «Сотворил своего ангела, который привел меня в руки дьявола.»       Если бы эта мысль появилась намного раньше, то Александр, наверное, только бы посмеялся с такой иронии. Ведь он был уверен, что сможет до бесконечности дразнить своего заклятого врага без зазрения совести: давать поддельную уверенность в том, что уже принадлежит Бонапарту, и ускользать от него, как белоснежный горностай не дает хищнику полакомиться своей плотью. Эта игра, без капли искренности, которая стоила ему целой империи, его забавляла, и, кажется, судьба государства ему была не столь приятна, сколько то внимание, которое он получает от этих серых глаз. О, как они поглощали каждое его телодвижение, каждое его слово, которое было пропитано лишь ложью. Они каждый раз смотрели на него так, словно Александр уже был в его руках, и ему это безумно нравилось. Только Наполеон никогда не сможет поймать этого ангела, ибо это всего лишь образ, маска, то, что никогда не было Александром. И потому он чувствует, что свободен от влияния этого человека. И когда понимает, что монстр, которого боится вся Европа, всем своим существом увлекся белокурым красавцем, грех не упиваться таким обожанием.       Ведь он всегда считал, что никто и никогда не увидит его настоящего. Что его ипостаси скроют душевные муки, истинное «Я», что уродует своими острыми когтями изнутри. Его зверя, которого он пытался уничтожить во что бы это ни стало. Но Александр сильно просчитался. Ибо собственный грех подтолкнул его к вратам хаоса, которого пытался избегать всю свою жизнь.       В рабочем кабинете треск свечей особенно громкий. Сквозь давящую тишину и немыслимое напряжение между ними двумя слишком заметны даже тишайшие звуки: стук собственного сердца, шаги на нижних этажах дворца, ветра, гуляющего в саду. И, кажется, дыхание Наполеона, которое он пытался сдерживать, чтобы не начать сопеть от злости.       Александр пытался вести себя как ни в чем не бывало, изображая из себя легкомысленного и спокойного человека. Только мелкое дрожание пальцев, которое передавалось на лист бумаги, на котором было написано мало что интересующее его, выдавало с потрохами, чем воспользовался его собеседник. Наполеон подошел почти вплотную к рабочему столу, опираясь кончиками пальцев на столешницу. Он прожигал взглядом Александра, чтобы тот поднял свои глаза на него.       —Вы думаете, что сейчас подходящий момент, чтобы заниматься рассмотрением документов?       —А разве для вас самого это не самое идеальное время? — Александр взглянул на часы, но проигнорировал глаза Наполеона, — ведь уже почти полночь. Мягкой неискренной улыбки было достаточно, чтобы уголки его рта дернулись от раздражения. Александр будто не замечал всего того, что происходит между ними. Он только слегка небрежно откинул документ, скучающе мыча. Очередной донос…, — сказал, словно это была чья-то неинтересная шутка, которых он начитался уже тысячу раз. Легко поднявшись с кресла, Александр подошел к окну, складывая аккуратные кисти рук за широкой спиной. Он заметил, как Наполеон повернулся в его сторону, наблюдая за ним, словно за белым голубем, который вот-вот упорхнет из окна. Бонапарта выводило из себя такое посредственное поведение, хоть он и пытался не сорваться вопреки своему характеру, чтобы не начать кричать и громить кабинет. И этим Александр питался, стремясь отвлечься от того ужаса, что сейчас пожирал его. Его монстр, что сидел внутри столько лет, был готов выйти наружу, чтобы забрать в преисподнюю.       — Чего вы боитесь, Александр?       От этих слов вся его сущность будто сжалась до размера ничтожной песчинки. И не потому что Наполеон попал этим вопросом в одно из самых уязвимых мест, а потому что Александр давно знал ответ. Он знал корень своих мучений еще будучи ребенком, у которого отняли детство. Когда его научили боятся самого себя. Когда маленький Саша принял правила этой жестокой, но такой притягательной игры. Когда спектакль, для которого он создал маски, стал его трауром.       А Бонапарт лишь задел эту рану, которую он пытался затянуть еще с юных лет, но она постоянно кровоточит, сколько не пытайся скрыть.       Александру понадобилось немало усилий, чтобы повернуться лицом к Наполеону и, подавляя неприятную дрожь от его пронзительного взгляда, наполненного уже не столько неприязнью, сколько строгостью, которая характерна лишь отцам, произнести, легко и с неким непониманием:       — О чем вы, друг мой? — последовала наигранная улыбка, которую не стоило показывать, — Я, как правитель государства, волнуюсь исключительно за благо моего народа, ведь все мое существование — это даровать своей стране то, чего она хочет: мир и порядок…       Этот ход оказался ошибкой. Александр мог продолжать толкать свою речь, которая уже ничего не стоило для Наполеона. Он уже не видел, что перед ним стоит живой человек. Это лишь кукла, которая отыгрывает свои движения. И как бы они не были идеальны, Наполеона это уже не брало. Так лживо. Так подло, словно его использовали ради какой-то мелкосортной затеи. Чувство задетого достоинства для Наполеона было мучительней любой пытки. Почему-то он вспомнил о своей учебе в Бриенне, когда однокурсники дразнили его за непохожесть, бедноту и ужасный французский, который давался юному Бонапарту с большим трудом. Давно, как он думал, забытое чувство вспыхнуло с новой силой, и его уже сдерживать не собирался. С него достаточно. Он выскажет все, что думает, пускай он будет выглядеть глупо перед Александром, может это наконец-то сотрет надменность с его лица, заставить показать, что на самом деле чувствует.       Тот не успел закончить свою речь, как Наполеон резко остановил его жестом.       — Хватит нести эту чушь! — Александр, удивленный такой реакцией, замолк, — неужели вы сами верите в то, что говорите? Ведь вам давно плевать на все, что творится в этой стране! Вы предаетесь балам и развлечениям вместо того, чтобы уберечь народ от войны. Как такое допустимо для человека, правящего целой империей! Неужели вы настолько беспечны, Александр?       Тот лишь ответил, пытаясь вернуть поводья этого диалога в свои руки: — Вы так яро меня упрекаете в моей несостоятельности, что не могу вас не похвалить за ваше красноречие. Однако, друг мой, я позволю сказать, что исполняю свой долг в силу своих возможностей. Править страной — вещь довольно сложная…       — Да будь у вас воля, вы бы отреклись от престола!       И тут Александру было нечего сказать. Как не пытался он связать слова в достойный ответ, все разбивалось об этот факт, который ему так не хотелось признавать. Это правда, которую он не сможет себе позволить пока живет на этой земле. От осознания этого Александр просто замер, не в состоянии дальше взаимодействовать с Наполеоном. В один миг все стало таким неправильным: этот диалог, эта обстановка, этот человек, что надламывал внутри него все то, что Александр выстраивал столько лет. Ему хотелось убежать, спрятаться там, где его никогда не найдут. Но Бонапарт продолжил, незаметно подходя к нему ближе, будто боясь спугнуть свою добычу, кой Александр себя уже начал признавать.       — Вы ведь не думали, что я настолько слеп и не замечал, как тяжела для вас эта доля? Как вымученно вы беседуете с послами, с вашими подданными, уверенные в том, что никто не увидит, как вы сами отравляете свою жизнь? Думали, что и со мной такое пройдет? — на собственный вопрос Наполеон усмехнулся, и Александр, напрочь ошеломленный, не заметил, что император подошел непозволительно близко, — у Северного Тальмы давно потрескались маски. Так зачем играть роль, если они сломаны?       Наполеон, явно понявший, что задел за живое, не без удовольствия наблюдал, как зрачки голубых глаз расширились и уперлись куда-то в пол, боясь увидеть выражение лица собеседника. Тонкие губы еле заметно подергивались, не в силах произнести и слова. Он был приятно удивлен такой реакций, ведь таким Александра он никогда не видел. Напуганным и беспомощным. Будто зверек, которого вот-вот разорвут на части. Наполеон был уверен, что еще немного, и он получит то, что так хотел. Его настоящего, его истинное «Я».       Но не ожидал, что за холодным ступором последует смех. Александр ни с чего начал смеяться чуть ли не до слез. Вот только смех отличался от его обычно наигранного. Это было что-то другое, незнакомое, и почему-то отозвалось у Наполеона неприятным чувством, тянущим где-то в груди. Когда Александр успокоился, он улыбнулся ему, как ни в чем не бывало, а в глазах снова появился привычный для них манящий, но обманчивый блеск.       — Чего вы хотите от меня, Бонапарт? Искренности? — тот уже понял, что играть по-черному нет смысла, ибо все карты на столе, поэтому спокойно ответил:       — Да, Александр.       — Но зачем? Неужели мой ангел вам не угодил, ведь его все любят и боготворят? Неужели вам этого недостаточно для того, чтобы удовлетворить свое желание владеть? — он продолжал, словно не понимал намерений Наполеона.       — Мне не нужно то, чем вы не являетесь.       Александр прикусил губу почти до крови от такой правды. Казалось, что в нем разрушили все барьеры, за которыми он прятался слишком долго. За которыми он прятал своего монстра, но не мог удерживать его вечно. И перед ним сейчас стоит тот, кто очень хочет его увидеть.       Вина за убитого отца, отвращение к собственной жизни, жажда внимания и восхищения как способ купировать свое одиночество. Бесконечные кошмары, паранойя, бессилие, жалость к себе. Мечта освободиться, желание побыть ребенком, потребность в человеческом тепле, любви. Быть тем, какой он есть, таким, каким он рожден.       Таков его монстр, что никогда не умрет. И, видимо, пришло время снять с себя все маски.       Он тихо спросил, почти шепотом:       — Вам действительно нужен только я и никто больше? — Александр мог поклясться, что в глазах Наполеона увидел чертей из самой преисподней. Взгляд сжигал его до самого пепла. Истинный дьявол готов был забрать его в ад.       — Да,…Только вы.       А дальше ни страха, ни сомнений, ни тревоги. Он за много лет почувствовал, как то, что уничтожало его, наоборот принесло облегчение. Александр, словно заколдованный кем-то, невесомо обнял Наполеона за затылок, наблюдая, как серые глаза от удивления расширяются, а через пару секунд от осознания всей ситуации мягко прикрываются.       — Тогда я спрошу последний раз…, — Александр почти касается его губ, — вы вправду хотите увидеть монстра, живущего за вуалью?       Без всякого сомнения Наполеон касается его горячего лица, нежно пройдясь большим пальцем по нижней губе, отчего доносится резкий вздох.       — Только он удовлетворит моего дьявола.       И Александр полностью отпускает себя, позволяя выйти наружу чудовищу, что терзало его. Стирает границы между ним и собой, сливаясь в единое целое. Принимает ту часть себя, что ненавидел и боялся.       — Тогда пусть твой дьявол заберет меня в ад.       Он малость потянулся к нему, чтобы невесомо коснуться его губ. Но даже такое прикосновение выбивает из Александра всю душу, заполняет голову биением собственного сердца. Под закрытыми веками плывут круги, обращаясь красной вспышкой. Становится так хорошо, что приятная дрожь бежит по губам и кончикам пальцев. Всего лишь поцелуй, настолько лёгкий и невинный, но дарующий ему силы и трепет, о которых он так мечтал. Они смешиваются, сливаясь в одно целое, горят, бьют, пульсируют, превращаясь в хаос. Но в конце концов тишина сменяет безумие. Словно бесконечный шторм в один момент превратился в штиль, наполненный мягким светом Солнца. Александру впервые за всю жизнь стало спокойно.       Он отстраняется и видит покрасневшее лицо Наполеона, который просто молчал, смотря на Александра так, как ни на кого никогда не смотрел. Эту эмоцию он не мог никак описать. Будто он открыл ту дверь, которую нельзя было открывать, но для него интерес всегда был превыше запрета. И теперь, наблюдая за тем, как Александр искренно смущается, пряча свой бегающий взгляд, Наполеон понял: он принимает этот мир, который был закрыт для всех так много лет. Монстр, что пытался выбраться на свободу — лишь человек, его чувства, надежды и желания, которые подавлялись слишком долго. Маска разбилась, позволяя увидеть истинное лицо своего актера.       Александру хочется растянуть этот до боли сладкий момент, поэтому ни с того ни с сего роняет на первый взгляд безобидную фразу, даже глупость, которую себе бы это этого момента никогда не позволил:       — У тебя такие мягкие губы. А я думал, что они грубые и сухие. Но Наполеон улавливает его мысль и в той же манере подлавливает его:       — А что ещё такого мог обо мне думать государь? Про меня много слухов ходит…       Его ладони ложатся на поясницу и слегка подталкивают Александра к себе, а тот в свою очередь хватает Наполеона за плечи чтобы случаем не свалиться. Но руки у Александра слишком любопытные, поэтому они скользят по лопаткам, вдоль позвоночника, выбивая из императора французов мурашки и низкое довольное мычание. Он не боится, потому что ему позволено касаться, изучать этого непокорного корсиканца. Как и Наполеону дозволено обнимать его за талию и положить голову ему на плечо, чтобы кончиком носа пощекотать шею.       Они оба знают, чего им хочется, и изводить свои тела им ни к чему. Наполеон целует Александра, все также хрупко, и аккуратно пробирается кончиками пальцев под одежду. Касания обжигают, будят внутри запретное желание простой человеческой ласки. Александр едва успевает остановить Бонапарта, чтобы совсем не потерять голову от такого. Тот в недоумении посмотрел на него.       — Давай я уведу нас в мои покои. Там не будет слышно.       И в мгновении он сообразил, что хочет от него Александр и не стал ему мешать, а лишь последовал за ним, в моменте удивляясь, что он всё-таки смог заполучить этого ангела, который сейчас тянет его к себе, чтобы крепко обнять и свалиться вместе с ним на огромную постель.       Он полностью открыт перед ним, позволит ему сделать с собой все что угодно. Ласкать, дразнить, утешать, мучить, любить. Лишь бы чувствовать себя живым рядом с ним. Только Наполеон смог увидеть его настоящего, и лишь ему он отдаст себя всего.       Дьяволу с серыми глазами, что приручил монстра.