NNN

Он не сразу попал в карцер. Да и очнулся позже, чем предполагал. Гудела голова. Кто-то неумело перемотал его лицо уже набухшими от крови тряпками, один глаз был закрыт, болели ноги. Но всё остальное было целым, значит, Ильяс больше не прикасался к нему. Отчего же тогда он так долго был в отключке? Ответить было некому. Кряжич оглянулся. Он лежал на кушетке в пустой холодной комнате. Откуда-то справа доносился далёкий надсадный крик. Слишком ритмичный. Кричал мужчина. Но что он кричал — разобрать было нельзя. В комнату вошла женщина в широкой медицинской маске с тележкой, на которой поблёскивало что-то металлическое, следом вкатился хмурый Ильяс. Сердце у Кряжича пропустило удар, а затем забилось часто-часто. «Спокойно, — скомандовал он себе по привычке, — ещё дня не прошло, а уже условный рефлекс работает. Тело, жалкое несчастное тело. Его истязают — оно реагирует. Спокойно». Ильяс сноровисто схватил его за руки и закрепил вверху кушетки. Кряжич не сопротивлялся, и тот пошёл привязывать ноги. Женщина молча вытирала руки салфеткой и натягивала перчатки из пакетика. «Мытьё рук отменяется?» — сосредоточился на этой детали Кряжич, чтобы успокоить тремор. Никто не произносил ни звука, вместо слов по комнате поплыл едкий запах медицинского спирта. Далёкий крик перешёл в ультразвук. Щеку зашивали наживую. Ильяс не разрешил закрывать глаза, следил, чтобы Кряжич не потерял сознание, и он просто таращился в потолок, который расплывался разноцветными пятнами, да царапал край кушетки. Женщина втыкала кривую иглу в щеку, будто бы в кожаный валик дивана. Он слышал хруст. Кряжичу казалось, что лицо у него длинное-длинное-бесконечное. Ильяс заглядывал ему в глаза, мешая смотреть на пятна на потолке. «Какое знакомое выражение глаз», — смеялся бы Кряжич, если бы мог смеяться. Но он не мог, только фиксировал. Женщина дошила, опалила щёку чем-то резким холодным из бутылки, от которого круги на потолке стали розовее, и ушла, так ничего и не сказав. Ильяс натянул Кряжичу на голову мешок — ткань проехалась по раненой скуле, словно взвизгнули тормоза машины, — Ильяс аккуратно завязал мешок у кадыка, словно голова уже была никому не нужна. Кряжич отпустил кушетку. «Ну вот, а ты боялся». В побелевшие пальцы вернулась жизнь, он перенёс своё внимание от пылающей щеки к покалывающим кончикам пальцев. И снова кто-то зашёл в его комнату. Несколько минут висела странная тишина, будто тот, кто вошёл, не двигался. Автоматический голос спросил, словно заполняя медицинский формуляр: — Вас никогда не пытали? Остался этот вопрос — и удивление, что его тело может так кричать и биться о кушетку. И ещё — тепло. Руки, которые всё это делали с ним, были тёплыми. Потом его привезли в карцер. Кто-то сменил браслет на другой, тяжелее. Автоматический голос пообещал снять мешок, если он не будет открывать глаза. Но Кряжич и не хотел открывать глаза. И тогда кто-то действительно снял мешок. Кряжича забрал спасительный сон. Он проснулся, когда браслет сжал ногу и одновременно прозвучал голос Системы: «Проснитесь, откройте глаза». Кряжич подчинился. Он лежал в узкой холодной комнате без окон, в аккуратно заправленном коконе одеяла. Яркий свет бил в глаза. Ломило всё тело. Кряжич попытался определить, где больнее всего, и не смог. Он почувствовал, что в комнате кто-то есть, скосил глаза. У стены кто-то стоял, шатался, переваливаясь с ноги на ногу. От неожиданности Кряжич закрыл глаза. — Откройте глаза! — скомандовал тут же браслет, и ток, гораздо сильнее, чем в лагере, пробил всё тело от челюсти до ноги. Кряжич застонал и распахнул глаза. У стены стоял, ссутулившись, человек в белой больничной распашонке с завязками на спине — обнимал себя руками, голыми ступнями переступал на холодной плитке. На ногах вздулись вены. Чёрные полудлинные волосы закрывали лицо, шея висела вниз. Кряжич смотрел на тонкие плечи, на эти переступающие ступни — и вспомнил. «Действительно почти мальчик. И я его действительно обнимал утром. Какой же длинный день». Он попытался пошевелиться и не смог, тело не слушалось. — Иди сюда, — позвал, увидев, что лежанка в комнате только одна и мальчику просто некуда сесть. — Мне нельзя, — раздалось из-под волос. Кряжич понял. — Давно ты так стоишь? — Я не знаю, — голос у мальчика охрип и растрескался. — Наверное, давно, но я скоро упаду. Кряжич с усилием стащил с себя одеяло, но Система опередила: — Укройтесь одеялом, — и подкрепила приказ разрядом, приковавшим Кряжича к койке. Натянул одеяло на себя и замер. Урбан опустил руки и попытался плечом облокотиться о стену. — Встаньте прямо, — отозвался его браслет. Удар — и мальчишка лежит на полу. — Встаньте прямо, — повторил браслет, но разряда не было — и мальчик встал на колени. Распашонка разъехалась, и Кряжич увидел голую спину и тощие ягодицы. — Встаньте прямо, — в третий раз скомандовал браслет. Кряжич видел, что Урбан снова попытался, но не смог. Наконец он поднялся на дрожащих ногах и занял почти вертикальную позицию. Кряжич перевалил ставшее чужим тело к краю лежанки и свесил ноги. — Эрти… ори… сами! И встал. Широко расставил слабые ноги и укрепился на кафельном полу. Система молчала. Они стояли друг напротив друга, экономя дыхание. Кряжич всё ещё был в своей лагерной телогрейке, но холод через босые ноги уже забирался под одежду. — Я сейчас упаду, сейчас всё кончится, Вы даже не замёрзнете… — заговорил мальчик. — Рот закрой. Мешает. Кряжич подумал, что упадёт первым он, а не мальчишка. Просто больше не сможет. — Лягте на кровать, — внезапно отозвались два браслета одинаковым голосом. Кряжич рухнул на лежанку и не видел, как Урбан преодолел расстояние. — Давай, последний рывок. Сейчас отдохнём, сейчас выспимся, — уверенно лгал. И тот поверил — свалился на кровать, выдохнул. Кряжич попытался укрыть обоих одеялом, но не смог. Урбан сделал ещё одно движение и уткнулся в его телогрейку. — Спасибо… Я понял. Вы из-за меня… да? Я сразу понял, когда вас сюда… — Спи, Шахерезада. И он натянул одеяло.