Always

Они всегда на связи. Всегда. Все эти 8 лет — они на связи друг с другом. Когда кто-то спасает твою покусанную задницу с той стороны твоего привычного мира, это как-то, знаете ли, сближает. Стив был с ним, когда Эдди только пришёл в себя в больнице. Спал на стуле рядом, половиной туловища на его койке. Эдди очнулся, и первое, что он понял, — если он сможет сейчас пошевелить рукой, то сможет коснуться волос Стива. И это была чертовски приятная мысль. И его волосы на ощупь оказались именно такими, как Эдди и думал, — немного жёсткими от оставшегося лака для волос, густыми, гладкими. Стив проснулся от этого и, когда вскочил на ноги, понимая, что Эдди очнулся, тот подумал, что ему самому надо лежать в больничной койке рядом с ним — на шее всё ещё виднелся след от хвоста демобата. Представлять, что с боками Стива, которого тоже успели покусать, Эдди даже не надо было — они охренеть как болели. Стив был с ним, когда пришло время выписываться. Просто приехал вместе с Дастином, как будто это было само собой разумеющимся. Не хватало только спросить: ты серьёзно думал, что поедешь домой на междугороднем автобусе? Стив был с ним на его выпуске. Удивительно, но Мансон не только успел попасть на церемонию награждения, но и вообще выпуститься. Даже самостоятельно, без какой-то помощи и поддержки сверху (хотя очень хотелось бы от правительства не только покрытие больничной страховки и небольшую выплату, которой, правда, хватило на дом для дяди и Эдди на скромное будущее). Когда Эдди получал диплом, он, конечно, не сделал того, что обещался сделать несколькими месяцами ранее — уж больно хотелось поскорее свалить оттуда, снять дурацкую шапку и мантию отвратительного оранжевого цвета. Стив сказал, что он молодец. Эдди было приятно это услышать, хотя не то чтобы Стив был каким-то авторитетом, нет, ни разу. Просто Харрингтон — отличный парень, который успел вытащить его с Изнанки, пока супергерл давала люлей Векне и Истязателю Разума в паре с младшим Байерсом, у которого, оказывается, тоже были способности. Вытащил и отвёз в больницу. Эдди, конечно, не помнил этого, только иногда, как будто сквозь толщу воды, из воспоминаний до него доносился голос Стива: “Только попробуй умереть, Эдди, клянусь, я отправлюсь в ад за твоей задницей, чтобы лично навалять тебе, если ты посмеешь умереть”. А дальше лето 1986-го. С устройством на подработку в супермаркет (к барыжничеству наркотой он даже не думал возвращаться — Хоппер бы его точно прибил), с решением бюрократических проволочек (“Мы просим вас не покидать текущее место жительства до выяснения и урегулирования всех обстоятельств”) и прочим. И ещё лето 1986-го, с его поездками с лучшей командой по спасению мира на озеро на весь день, с мячом для волейбола, арбузом и холодными напитками, на нескольких машинах. Ночами у костра в походе, где, правда, не было классических страшилок — они все прошли тот ещё ад, чтобы бояться какого-то Джейсона Вурхиза и ему подобных чудил. Турнирами в боулинге, где команда проигравших обеспечивает пиццей и газировкой остальных. И, конечно, Стив всегда был рядом. Не только на совместных вылазках, а вообще. Работал по соседству, часто заходил сам или болтал с Мансоном, когда тот притаскивался за фильмами. Приезжал к Эдди просто зависнуть — от покурить один косяк на двоих до просто молча поваляться на кровати рядом, листая журнал, пока Эдди пишет новую кампанию по D&D. И так прошло около года, пока бюрократическая машина не разобралась со всеми проволочками. Быть рядом стало настолько естественно, что, когда Эдди решил уехать из Хоукинса, было даже физически больно говорить об этом Стиву. Они тогда собрались на празднование окончания второго года обучения в старшей школе среди младших, конечно, в доме Харрингтонов. Вечеринка была шумной, бурной, но они смогли ненадолго остаться вдвоём на кухне, с выключенным светом, и Эдди сказал Стиву, что он планирует двинуть в Индианаполис через месяц или около того. Эдди благодарил тьму за то, что она скрыла выражение его лица. Эдди ненавидел тьму за то, что она скрыла выражение лица Стива. — Мне пора двигаться дальше, Стив. Хоукинс никогда не был мне рад, у меня тут нет никакого будущего, а в Инди… возможно, у меня есть шанс хотя бы приблизиться к своей мечте о музыке. Стив не смотрел на него в этот момент, только несколько раз подряд отпил пунша из своего бокала. — Ты бы хотел окончательно развязаться с Хоукинсом или… я могу иногда приезжать в гости? У Эдди тогда, кажется, пальцы начали неметь. — Я буду приезжать в Хоукинс к дяде на Рождество и День благодарения, сам знаешь, он моя единственная семья. А что насчёт тебя… — Эдди облизнул губы и сделал большой глоток пунша, набираясь смелости. — Чувак, я буду чертовски рад, если ты будешь приезжать ко мне. В любое время. И он приезжал. Сначала помог с переездом — не то чтобы у Эдди было много вещей, но всё-таки. Ездил вместе с Эдди по барахолкам, покупать и таскать необходимую мебель. Помогал расставлять вещи, закупать всякую домашнюю утварь. Потом к Эдди подтянулся Гарет. В одиночку Эдди не тянул съём, да и мечта у них с Гаретом была одна — заниматься музыкой. И путь к мечте был… непростым. Фортуна, конечно, улыбалась ему. Он быстро смог устроиться на работу в музыкальном магазине. Начинал с работы на складе, бывало очень непросто и тяжело физически. Потом освободилось местечко для работы в зале. Эдди сразу позвали туда — он толковый парень. Первым, кому позвонил Эдди рассказать, что теперь покончено с грязной тяжёлой работой, что он будет продавать гитары, струны, усилители и иногда выходить на помощь в отдел с кассетами, был, конечно же, Стив Харрингтон. Они тогда проболтали по телефону несколько часов. — Я никогда в тебе не сомневался, дружище. Дальше больше, да? Да, дальше было больше. Эдди иногда брал шабашки и чинил инструменты — когда любишь музыку, нужно не только уметь творить, но и ухаживать за инструментом. Как-то очень быстро вокруг него собралась толпа подростков, которые сначала просили советов, а потом собралась небольшая группа для частных уроков по игре на гитаре. Кроме магазина ещё была жизнь группы. Сначала они играли где повезёт, потом вышли на стабильные концерты 2–3 раза в месяц — как на разогреве, так и соло. У них даже появились фанаты. Эдди тогда впервые за пару лет вспоминает Крисси и говорит ей: “Уже не 5 алкашей в местном баре, Крисси”. И посвящает одну из песен ей. Стив же… по-прежнему рядом. Как и всегда. Приезжает часто на концерты, смотрит из зала, громче всех хлопает и поддерживает — Эдди слышит его. Позволяет угощать себя пивом, говорит, что это привилегия самого первого и главного фаната. Эдди всегда тепло от этого, учитывая, что Стива хоть убей не назвать фанатом их музыки. Сдружился с Гаретом, тот был просто влюблён в блинчики от Харрингтона, которые тот готовил, когда приезжал и оставался у них с ночёвкой. Стив же жил в Хоукинсе, но регулярно приезжал в Индианаполис — туда поступил Дастин после выпуска в 1989-м, а у Стива была стабильная работа тренера школьной физкультурной команды. В будни — его обожаемые тренировки и наставничество у детей, в выходные — полная свобода. Эдди считал, что Стиву подходит такая жизнь. Не хватало только пары штрихов до идеальной американской мечты в виде собственного дома, красавицы жены, пары детей и золотистого ретривера, но Эдди старался не думать об этом. А Стив ничего и не говорил. Он просто продолжал приезжать пару раз в месяц, в идеале на концерты, куда они ходили вместе с Дастином, пили пиво в ожидании Эдди. И Эдди готов был поклясться, что это было лучшее время в его жизни. Самые близкие люди рядом, он работает в музыкальном магазине, его группа делает первую запись, пусть и в подвале на коленке, но уже хоть что-то. А затем случился 1990-й. Стив тогда помогал им с группой съездить в Чикаго — они вышли на новый уровень как группа, приезжали по приглашению других ребят, с которыми сдружились, будучи у них на разогреве в Индианаполисе, со своим мини-туром. Стив вёл фургон, пока парни репетировали, помогал с разгрузкой — в общем, был рядом, как и всегда. И Эдди готов был поклясться, что если бы не Стив рядом, который развёл свои руки для объятий, пока Эдди сходил с ума в гримёрке, он бы точно сбежал. Слишком уж было страшно после баров выходить на пусть и небольшую, но полноценную сцену клуба. Эдди тогда вжался в Стива, окунулся в аромат знакомого тела и одеколона, почувствовал, как Стив мазнул губами по виску, услышал шёпот над самым ухом: “Ты молодец, у тебя всё получится. Я буду рядом, в зале. Я буду смотреть на тебя. Зажги там”. И резко отпустило. Он зажёг тогда так, что в тот же вечер им поступило несколько предложений сыграть ещё от ребят из других клубов. Были даже девчонки, которые, визжа, кинулись им на шеи, стоило им сойти со сцены. Одна из них повисла на шее Эдди, вжавшись в него всем своим красивым телом так плотно, что не оставалось простора для фантазий. У неё были огромные карие щенячьи глаза, прямо как у Стива, но густо подведённые чёрным. Девчонка вжалась своими губами в его, втягивая в поцелуй, со вкусом сигарет и текилы. Напоследок, перед тем как стайка девчонок в чёрном упорхнула, она сунула ему в ладонь листок бумаги, на котором было написано, что её зовут Стейси и он может позвонить ей по такому-то номеру. У Эдди кружилась голова от куража, от такой отдачи, он не сразу заметил, что всё это время за девушками возвышался Харрингтон. Эдди только хотел подлететь к нему, поделиться, как и всегда, эмоциями от выступления, но тот резко развернулся и пошёл на улицу. Эдди так и не понял, что это было, ведь спустя долбанных полчаса (нужно было поболтать с ребятами, переодеться, пробраться сквозь толпу) Эдди вышел на улицу и нашёл Стива около их фургона с сигаретой, зажатой в губах. Стив Харрингтон курил только в двух случаях: когда он был чертовски пьян и когда ему было чертовски паршиво. — Эй, дружище, ты чего? Перепил? — А, Эдди… Да, кажется, последний бокал пива оказался лишним, хах, — Стив перехватил сигарету в пальцы, выпустил дым и продолжил пялиться куда-то себе под ноги. — Ты был супер, мужик, зажёг так зажёг. Да и наконец-то отклик как у настоящей рок-звезды, да? Сегодня поцелуй, в следующий раз отсос в гримёрке. Пусть Стив и улыбался и смеялся, в голосе скользнула нотка горечи. Как будто он завидовал. Или ревновал. Или реально перепил, и голос сел от того, что, судя по количеству окурков под ногами, он выкурил не две и не три сигареты подряд. Эдди прислонился к боку фургона рядом. Близко. Так близко, что они соприкасались плечами. Эдди опустил руку вниз, перехватил ладонь Стива, сплетая их пальцы. Тот в ответ сжал его ладонь. Как и всегда. За четыре года, как они спаслись с Изнанки, у них со Стивом стёрлась грань физического контакта. Однажды они поговорили об этом — после пережитого приятно ощутить кого-то просто рядом, без какого-то сексуального подтекста, просто чувствовать, что ты не один, что рядом есть кто-то живой. Им пришлось поговорить об этом после того, как они заметили, что каждый раз, когда они рядом, то постоянно соприкасаются руками, плечами, ногами. Для них в этом не было ничего такого. Просто сигнал: “Эй, дружище, ты не один, я с тобой”. Другие, конечно, не упускали возможности подтрунить над ними, мол, они постоянно как прилипшие друг к другу, настоящая сладкая парочка. Стиву с Эдди было плевать. — Стив, точно всё нормально? — Эдди спрашивает, скользя большим пальцем по внутренней стороне ладони Стива. — Да, я в порядке, правда, — ответное скольжение по ладони, прикосновение, что вызывает щекотку. — Просто я так рад за тебя, Эдс. Ты настоящая рок-звезда! Оба смеются, Эдди чувствует себя безумно счастливым прямо здесь и прямо сейчас. Он смотрит на профиль улыбающегося Стива, который что-то ещё говорит, ощущает его ладонь в своей и просто, сука, счастлив. И это становится выстрелом в голову, прямо промеж глаз. Накатившее счастье приносит с собой осознание, что Эдди не нужны фанатки, которые целуют его и готовы отсосать ему за сценой. Ему нужен Стив Харрингтон, который искренне радуется его успеху, держит его за руку, не расплетая пальцев, второй рукой достаёт и подкуривает сразу две сигареты — для себя и Эдди. Эдди пытается убедить себя, что это просто отходняк после первого большого концерта, да, он просто на кутеже, ха-ха-ха, чего только в голову не придёт! Стив всё-таки самый близкий ему человек, здесь же нет ничего удивительного, да? А ночью пытается убедить себя, что рассматривает профиль спящего рядом Стива просто… просто он всё ещё на кутеже, да, и в нём несколько стопок текилы. Именно им достался двуспальный номер с общей кроватью, потому что, во-первых, они экономят деньги, во-вторых, они столько раз спали на одной кровати, что в этом нет ничего удивительного. Но в этот раз Эдди сидит, нервно грызёт ноготь на большом пальце, смотрит на спящего Стива, чьё лицо он и так уже может нарисовать по памяти с закрытыми глазами, вплоть до расположения родинок, и с ужасом понимает, что он попал. Он чертовски сильно любит Стива, мать его, Харрингтона. Он умирает от желания поцеловать того в приоткрытые губы. Поцеловать каждую родинку, сцеловать сон с его глаз. Обнять его так, чтобы слиться, чтобы проникнуть тому под кожу и стать с ним единым целым. Любит так, что от этого становится аж больно в груди. Там всё сжимает от чувств, от распирающей нежности, в животе огнём горит желание прикоснуться, кожа к коже. Эдди прикрывает рот рукой, пытаясь сдержать рвущиеся из него всхлипы. Тихонько соскальзывает с кровати, запирается в ванной, врубает воду и закрывает лицо руками. Из всех возможных людей — именно Стив Харрингтон. Оно, конечно, и не удивительно — всё-таки не просто так за тем всю старшую школу вились девчонки, да и сейчас наверняка отбоя нет. Просто Стив никогда не говорит о них, но это как будто само собой разумеющееся. Ведь он Стив Харрингтон — бойфренд номер один всего Хоукинса. Красивый, добрый, заботливый, участливый, с хорошими манерами, а как начал работать с детишками, стал просто сексуальной мечтой всех местных мамочек. Конечно, он взрослеет, и ему пора повышать ставки. Эдди трясёт от мыслей о том, что Стив ходит на свидания в Хоукинсе. Что кто-то целует его так, как, оказывается, всегда хотел поцеловать Эдди. Что кого-то Стив обнимает во сне, как бывало обнимал самого Эдди, когда приходилось вот так делить одну кровать. Эдди решает, что он никогда не скажет Стиву о том, что чувствует. Он не сможет без Стива рядом, он ему физически необходим, как кислород. Лучше оставаться лучшим другом Стива, чем чужаком-пидрилой. Он звонит Стейси в их следующий приезд в Чикаго. На удивление, она даже помнит его. При встрече Эдди говорит, что у неё очень красивые глаза, но было бы лучше, если бы она не красилась. А она готова делать всё для того, чтобы быть рядом с новым кумиром. Эдди смотрит в её глаза в моменты близости и думает, конечно, не о Стейси. После Стейси была Кэрол. У неё были густые тёмно-русые волосы, с причёской под какую-то вариацию маллета. Прямо как у Стива. Густые, немного залаченные на чёлке. Кэрол со Стивом даже подружились. Правда, когда они тусили втроём, Стив резко начинал много курить. А Эдди начинал курить вместе с ним. Сам Стив никогда ничего не говорил о том, есть ли у него кто-то. Конечно, есть, у Стива не может не быть кого-то. Это просто невозможно. Просто ещё не нашлось той самой, невозможно идеальной и достойной быть рядом со Стивом на постоянной основе. Эдди иногда думал о том, какой будет его избранница, его жена, мать его детей. Она должна быть красивой, умной, с нормальной и реальной мечтой, типа быть лучшей домохозяйкой, взять приз за лучший городской придомовой сад, ну или, в крайнем случае, спасти этот прогнивший мир. В один из приездов Стива, аж в 1992-м, Эдди всё-таки не выдерживает и заводит разговор о том, какая же она будет, будущая миссис Харрингтон. Им почти по 30 лет, им положено говорить о семье и детях, они же нормальные друзья, ведь так? Которые, правда, разговаривают об этом, пока Эдди лежит на диване, закинув на бёдра Стива свои босые ноги, которые тот аккуратно массирует — в Индиане аномальная жара, от которой у Эдди ужасно отекают ноги. У него всегда отекают ноги в жару, и Стив знает, что помогает только массаж, он всё-таки чертов мастер всех видов физкультуры, он знает, что делает. Эдди готов стонать от кайфа, когда Стив перебирает и тянет каждый палец, но сдерживает себя и задаёт вопрос, который давно не даёт ему покоя: — Боже, как я завидую женщине, что станет твоей женой, Харрингтон. Твои руки творят просто чудеса. Когда, кстати, ты меня с ней познакомишь? Стив замирает на секунду, а после ладони скользят по обнажённым икрам. В голове Эдди умоляет о двух вещах: чтобы у него сейчас не встал и чтобы Стив скользнул ладонями под шорты по бёдрам, схватил за них, притянул к себе и… — Когда-нибудь познакомлю, обязательно. Но не сейчас. У Эдди сердце замирает, ухает и падает вниз. Он знал, что у Стива Харрингтона кто-то есть. У короля Хоукинса должна быть королева. Он надеется, что Стив познакомит их в декабре, когда Эдди приезжает на Рождество к дяде с Кэрол. Их отношения на тот момент в жутком упадке, но есть надежда, что Рождество в кругу семьи сможет всё уладить. Но Эдди не учёл того факта, что его отношения в полной заднице из-за того, что он предпочитает поболтать со Стивом по телефону, нежели сводить свою девушку в ресторан, когда у них годовщина. Упс. Кэрол в итоге уезжает на следующий день после рождественского ужина. Эдди не может её винить и не хочет её удерживать — он надеется, что она уедет поскорее и он поедет посмотреть игру Стивовых ребяток. И наверняка познакомится наконец-то с его девушкой — у Стива Харрингтона же не может не быть девушки в чертово Рождество. Эдди едет на игру и думает о том, как Стив целуется под веточкой омелы со своей невестой. Блондинкой с длинными гладкими волосами, почему-то ещё и с лёгким загаром, большой грудью, округлыми бёдрами. Или шатенкой с короткими волосами? Такие стрижки выглядят хорошо, это стало классикой, Стиву подходит красотка в классическом стиле. Из его размышлений его выдернул стук в окно. Стив, ну конечно. Эдди открывает окно и спрашивает: — Харрингтон, блондинка с длинными прямыми волосами или шатенка с короткой стрижкой? Стив даже как будто не думает и секунды, как будто всё очевидно, и выдаёт с улыбкой на губах: — С длинными темными вьющимися волосами. Бледной кожей. И бездонными карими глазами. А ещё с ужасным вкусом в одежде и музыке. Эдди не может вспомнить ни одной такой девушки. Наступает 1993-й. Дни сменяют друг друга, жизнь не стоит на месте. Эдди всё ещё работает в музыкальном магазине, он уже дорос до управляющего. Подростки в его небольшом музыкальном кружке начинают сменять друг друга. Эдди наконец-то перекрывает все шрамы от Изнанки татуировками. На шее, на груди, на боках. Позволяет себе даже небольшое позёрство и набивает небольшую букву “S” в сердце, что пылает языками пламени. Когда показывает её Стиву, тот думает, что это отсылка к Сатане. Эдди ничего не отвечает на это, только горько улыбается. Уж лучше Сатана, чем безответно любить Стива Харрингтона, честное слово. Он снимает своё полноценное жильё в начале года. Небольшой одноэтажный дом на окраине, никаких излишеств: потёртый диван, где обычно ночует Стив, когда приезжает; стол, заваленный кассетами и текстами, в гостиной; небольшая чистая кухня; спальня с большой кроватью и плотными шторами. Даже небольшой садик у входа. В этом доме Эдди впервые чувствует себя по-настоящему свободным и ужасно одиноким. Сначала он отгоняет от себя чувство одиночества, которое жужжит, как противный комар в летнюю ночь над ухом, и наслаждается прелестями жизни одному. Он громко слушает музыку, курит травку прямо в кровати, репетирует новую песню, не боясь разбудить кого-то, ходит по дому голышом, не закрывает дверь в ванную. Он убеждает себя в том, что ему никто не нужен, ровно до тех пор, пока не вешает на стену очередную фотографию с полароида, где, конечно, он вместе со Стивом, как и всегда. У него одна стена в спальне завешена кучей фотографий. В основном с концертов. Немного из магазина. Парочка с уроков музыки. Есть даже фотография с Кэрол — они пытались тогда сойтись, но не срослось. С матчей Стива. Со встреч с ребятами в Хоукинсе. На большинстве фотографий всегда есть Стив, который или стоит очень рядом, или обнимает Эдди за плечи. Все настолько привыкли, что при встрече они как сиамские близнецы, что уже даже никак это не комментируют. И вот новое фото — на нём только они вдвоём. Эдди смотрит в камеру и улыбается, а Стив смотрит на Эдди так, словно тот — самое драгоценное, что есть в его жизни. С такой нежностью и теплотой, что Эдди с удовольствием проваливается в эту сладкую мечту и ложь. Эдди почти 30 лет, и он совершенно не понимает, как ему жить эту жизнь. Он чувствует себя застрявшим в болоте. Его карьера движется слишком медленно, чертовски медленно, а его группа не вышла дальше концертов по мелким городкам соседних штатов. Пока его друзья женятся и заводят детей, его личная жизнь — это приезжающий раз в пару недель Стив Харрингтон, при встрече с которым Эдди каждый раз боится услышать самое страшное: “Эй, Эдс, я хочу тебя кое с кем познакомить. Наконец-то я нашёл её”. Прорыв случается только летом 1994-го. Их наконец-то заметил один из лейблов, появляется шанс на реальное будущее. Эдди готов записать альбом, чтобы хотя бы попробовать. Бензин Инди–Чикаго–Инди, конечно, влетает в хорошую сумму, но Эдди ездит, остаётся на студии столько, сколько может и сколько должен там пробыть. Их агент хвалит их, звуковой режиссёр называет их будущим рок-сцены. А потом даёт Эдди кассету — новенькую, не потрёпанную, — говорит, что это просто бомба, как раз Эдди для вдохновения на будущие работы. Bon Jovi “Cross Road”, лучшие хиты. А сейчас ему надо отдохнуть. У них впереди ещё много работы. Первый гонорар уже лежит на его счету, на 1995-й уже планируются первые концерты. Эдди придётся перебраться в Чикаго, чтобы не ездить так каждый раз, оставить работу в магазине и своих учеников. Он несётся по шоссе, пока из динамиков хрипло и красиво поёт Джон Бон Джови, курит в открытое окно и охреневает от творящихся в его жизни перемен. Запись альбома, квартира от лейбла в Чикаго, гонорар на его счету. Это не просто пара сотен за концерт — на эти деньги он сможет купить дяде новую машину, ему давно пора обновить её, и ещё останется. Эдди думает, что он должен быть счастлив. Он мечтал об этом с 13 лет, и вот оно уже у него в руках. Но кое-чего не хватает для полного паззла, и Эдди чувствует, что он вот-вот потеряет это. Вернее, кое-кого, кто последние 8 лет был всегда неизменно рядом, несмотря на расстояние в пару часов. А теперь они станут ещё дальше. Останутся ли они так же близки? Или всё сведётся ко встречам только по праздникам, как у обычных школьных приятелей? Эдди думает, что ему не было так страшно даже в тот их первый более или менее серьёзный концерт в Чикаго. Конечно, там ему не было так страшно — там же с ним был Стив. Как и всегда. Прямо как сейчас поёт Джон в “Always”, и Эдди чувствует, как каждое слово и каждый аккорд рвут ему душу: он всегда будет любить Стива Харрингтона, но он в одном шаге от того, чтобы стать от него ещё дальше, чем они и так есть. Стив приезжает к нему в следующие выходные, привозит с собой дорогой и хороший виски, чтобы отпраздновать запись альбома. На фоне тихо играет музыка из проигрывателя, в гостиной приятный полумрак, горит только одна лампа, которую Эдди поставил на пол. Стив сидит на диване, потягивает свой виски со льдом. Эдди хочет визжать в подушку от того, как 28-летний Стив Харрингтон хорош — стал ещё шире в плечах, ещё немного отпустил волосы. И одевается всё ещё как тинейджер, сидит в своих голубых зауженных джинсах и новеньком свитшоте Nike, который Эдди купил ему в прошлый приезд. Эдди с приятным чувством думает о том, что, несмотря на то что им уже почти по 30, они всё такие же. Стив — сочетание светлых и мягких цветов. А Эдди в своих подранных чёрных джинсах и в не менее подранном сером свитере, который он урвал по хорошей цене на гранж-распродаже, с распущенными длинными волосами — полная ему противоположность. Эдди все эти 8 лет нравилось до безумия то, какие они разные и как им всё равно хорошо рядом друг с другом. Когда Стив, весь такой домашний, сидит в доме Эдди, тот чувствует такое спокойствие и радость. Только больно режет мысль о том, что он должен сказать. — Я переезжаю в Чикаго, Стив. Он выпалил это невпопад, они обсуждали вообще что-то совсем другое. Эдди любовался лицом Стива в мягком тёплом свете лампы и выпалил это, чтобы уже просто сорвать этот пластырь с раны, он не мог больше терпеть. — Что, прости? — Я переезжаю в Чикаго, к 95-му мне надо уже обосноваться там. Сейчас будет монтироваться альбом и выпускаться, у нас уже планируются концерты, и, короче… я должен буду быть там. Стив перекатывает лёд в своём стакане. Молчит. — Я не могу продолжать кататься туда из Инди, хрен с ним с бензином… но это много времени. Стив делает глоток, почти полностью осушает свой стакан: — Да, ты прав, это очень долго и… далеко. — Я буду приезжать к тебе сам, в Хоукинс. Когда будет возможность между турами или если я буду в соседнем городке. Стив, я буду приезжать, обещаю. Стив наливает себе ещё виски, на два пальца, как обычно. Не обновляет лёд. Эдди чувствует себя так, будто он ударил Стива по лицу, он вжимается в свой угол дивана. С ужасом ждёт, что же тот скажет. — Эдс, сыграешь что-нибудь для меня? — Стив кивает на стоящую в углу гитару. — Пока ты не стал слишком дорогим для частных концертов, хочу послушать ещё раз соло лучшего рок-музыканта Изнанки. И улыбается. Так грустно улыбается, что Эдди хочется прижать его к себе, хочется отказаться от альбома, от группы, от всего на свете. Если бы Стив сейчас попросил Эдди бросить всё и вернуться в Хоукинс — он бы согласился не думая. — Конечно, Стиви, я всегда готов сыграть для тебя своё соло. Эдди пересаживается в кресло напротив, выключив перед этим проигрыватель, и берёт в руки гитару. Перебирает струны, проверяет, как она настроена — как будто она не всегда настроена, ага, конечно. Думает, что бы сыграть. Стив сидит, развалившись, с бокалом виски в руке, наблюдает за Эдди с таким знакомым и спокойным вниманием, от которого у Эдди внутри всё ещё сильнее сжимается. Эдди промачивает горло своим виски. Он знает, что Стив смотрит на него. Как и всегда. Шальная мысль проскакивает в голову. К чёрту, просто к чёрту. Эдди ещё не играл эту песню, но он слушал её в последнее время так часто, что подобрать рифы и вспомнить слова на самом деле несложно. Он пробует текст и музыку на вкус, поёт негромко, ему нет смысла надрываться, как это делает Джон Бон Джови, но его тихий голос всё равно звучит так отчаянно. Первый куплет Эдди не решается поднять глаза, он и так знает, что Стив сидит и внимательно слушает. Но к припеву всё-таки решается, смотрит из-под чёлки на своего единственного зрителя и слушателя. Навсегда единственного и неповторимого. Он видит, как меняется лицо Стива. Тут только глухой и слепой бы не понял, почему Эдди выбрал именно эту песню, а не какую-то из своих. Стив поджимает губы, пальцы сильнее стискивают бокал. Он отводит глаза на секунду, не в силах выдержать взгляда Эдди, но возвращает их обратно. В горле становится сухо, тесно, Эдди чувствует, как там встаёт ком. Он поёт не просто песню, он знает, что его взгляд и голос уже выдали его с потрохами, поэтому к чёрту — он показывает всю тоску, всё своё желание, всё то, что он держал столько лет в себе. И не может отвести от Стива взгляд. Пальцы заканчивают последний аккорд. Последняя нота повисает в воздухе, а потом становится невозможно тихо. Эдди сидит, не шелохнётся. Сейчас всё и решится, разрушится и рассыплется в прах в один момент. Пусть это продлится ещё секунду дольше, просто ещё секунду. Стив тоже сидит, не двигаясь. Не улыбается, не говорит ничего. Смотрит так, как не смотрел никогда раньше, глаза в глаза — долго, очень долго и как будто пытается заглянуть вглубь Эдди. А затем одним глотком осушает свой виски. Ставит пустой бокал со льдом на стол, и этот звук в повисшей тишине звучит оглушающе громко. Стив встаёт и подходит к Эдди. С каждым его шагом Эдди чувствует, как внутри всё стягивается в непонятном чувстве — то ли страх, то ли надежда, то ли ещё что-то. Эдди успевает отложить гитару, на случай если Стив сейчас заедет ему по лицу, чтобы не повредить её. А тот уже стоит вплотную. — Кажется, я выпил слишком много, — говорит негромко, и голос при этом у него странно ровный, — и планирую сделать самую большую глупость в своей жизни. Эдди на секунду прикрывает глаза, сглатывает. Как же ему сейчас страшно. Но как же он всё-таки ждёт того, что может сделать Стив. — Сделай… Прошу тебя, сделай эту глупость, пожалуйста. Стив берёт его лицо в ладони, так осторожно и бережно. Как будто проверяет, точно ли можно? Как будто Эдди ещё может остановить его. Эдди кладёт руки поверх рук Стива, сжимает их чуть крепче, чем нужно. Чуть более отчаянно, чем хотелось бы. Вкладывает в это прикосновение столько лет недосказанности, страха, боли и ожидания. Стив наклоняется к нему. Припадает губами к губам Эдди, целует так осторожно, что в этом чувствуется, как ему самому чертовски страшно, что тот сейчас отстранится, что это всё ошибка. Но Эдди не отстраняется. Эдди отвечает на этот самый хрупкий и чувственный поцелуй в своей жизни. Губы Стива со вкусом недавно выпитого виски. Эдди нужно сильнее, ближе, боже, он мечтал об этом столько лет. Тянет резко на себя, за локти, отчаянно хватается за руки, как будто Стив сейчас растает, как утренняя дымка, как видение, которое он видел сотни раз в своих снах. Стив льнёт ближе, садится верхом на Эдди, сжимает коленями его бёдра, пока Эдди хватается за его спину. Они прерывают поцелуй, смотрят друг другу в глаза — их лица так близко, что они чувствуют дыхание друг друга. У Эдди перехватывает дыхание, он отчаянно впивается вновь в губы Стива, как будто они его кислород. Тот приоткрывает рот, их языки встречаются посередине, и в этом поцелуе столько же нежности, сколько и отчаяния. Восемь чертовых лет. Стив скользит руками по шее Эдди, зарывается в длинные вьющиеся волосы, сжимает их у корней, заставляя застонать сквозь поцелуй. — Как… как давно, Эдс? — шепчет Стив в рот Эдди и сам же вновь целует, не давая ответить. Жмётся грудью, как будто он все эти годы только и делал, что терпел, а сейчас не может себя сдерживать. Эдди крепко сжимает Стива в объятиях, тянется за губами, когда Стив прерывает поцелуй, чтобы сделать вдох. Эдди готов ревновать его даже к воздуху, честное слово, неужели Стив не дышит Эдди прямо сейчас? — Всегда, — влажный звук поцелуя, шорох одежды, — с момента, как закончилась заварушка с Изнанкой. Но понял только в 90-м, после первого концерта в Чикаго. А ты? Стив, верхом на его бедрах, уже практически в одних джинсах, стягивающий с себя свитшот. Эдди припадает губами к его шее, прокладывает дорожку влажных поцелуев между родинками. Он так давно хотел поцеловать каждую родинку на этом теле. — Гребаный 90-й, ненавижу, — Стив вновь тянет Эдди за лицо на себя, вновь целует, так глубоко, так жадно, как будто он не целовался все эти годы. Эдди вышибает мозги повторно, прямо как в 90-м, когда он понял, что любит Стива, от того, какой Стив одновременно нежный, чувственный и страстный. — Так когда ты…? — Эдди не успевает договорить, как Стив вновь проникает языком в его рот, затыкая, не давая закончить. И толкается бёдрами вперёд. Эдди поражён тому, сколько желания в этом теле. Как Стив вздрагивает под его ладонями, как льнёт к нему — как будто он также, как и Эдди, мечтал о том, чтобы слиться с ним в единый организм, быть близко, кожа к коже. А Эдди самого аж потряхивает, и пальцы как будто немеют от желания соприкоснуться телами. Он прерывает поцелуй только для того, чтобы стянуть с себя свитер, а потом прижимается обратно и стонет в голос от того, как же это, сука, приятно — ощущать горячего Стива вот так. Они не прекращают целоваться, проникая ладонями под чужие джинсы, под бельё. Обхватывают друг друга, дышат тяжело в рты, скользят языками навстречу. Стив шикает, когда Эдди задевает волосы у него там кольцами. Эдди избавляется от них за секунды, целуя его в уголок улыбающегося рта и шепча извинения и обещания, что в следующий раз он снимет их заранее. Когда Стив трогает Эдди в ответ, у того внутри горячий комок, готовый взорваться фейерверком от ощущений. Ладонь Стива на его члене ощущается так чертовски правильно — она совершенно не такая, как у всех девчонок, что были у него, но то, как она скользит, как сжимает, заставляет Эдди едва ли не скулить от удовольствия и умолять Стива трогать его, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. А сам Стив так идеально помещается в его ладонь. Как будто ладони Эдди были созданы не только для того, чтобы играть на гитаре, но и чтобы ласкать Стива Харрингтона, заставляя его стонать ему в рот от удовольствия. Эдди хочется, чтобы это кончилось, ну, допустим, никогда. Чтобы время остановилось и они навсегда застыли в моменте, где у Эдди от удовольствия поджимаются пальцы на ногах, и он с трудом держит себя в руках, чтобы не кончить в ладонь Стива, которая скользит быстро-быстро по всей длине. Эдди зеркалит движения, сжимает второй рукой бок Стива, кусает его за нижнюю губу, чуть оттягивая её, как тот шепчет: — Эдди… блядь, я сейчас, Эдди, пожалуйста… У Эдди от этого сносит крышу к чертям окончательно. Стив Харрингтон, парень, которого он любит уже 8 лет и к которому он боялся признаться, сейчас верхом на нём, толкается ему в руку, сжимая самого Эдди в своей чуть шершавой ладони, просит Эдди Мансона не останавливаться. Оргазм взрывается миллиардами звёзд под плотно закрытыми глазами, сжатый комок наконец расходится яркими искрами по всему телу. Эдди изливается в руку Стива и на свой живот, сжимает того в своей руке, шепча его имя так часто, как будто если он прекратит — то Стив просто растворится в воздухе. Стив кончает в руку Эдди с хриплым стоном в самое ухо и обессиленно падает лбом тому на плечо, вжимаясь в шею и опаляя кожу своим горячим дыханием. Эдди обнимает Стива чистой рукой, прижимает к себе, скользит пальцами по коже, постепенно приходя в себя. — С 86-го, — Стив наконец отвечает на заданный вопрос, шепчет в шею, чтобы Эдди кожей почувствовал, как же долго это было, — мы тогда сидели в твоей комнате, ты писал кампанию по D&D, а я лежал на твоей кровати и листал журнал. Я смотрел на твою перебинтованную шею и думал, что я чертовски рад, что ты живой, что ты со мной. И что ты такой красивый, что я умираю от желания прижать тебя к себе и не отпускать. Так что, наверное, правильнее будет сказать… всегда, да? Эдди так жаль этих потраченных впустую лет, что комок вновь встаёт в горле. В Чикаго ему понадобится квартира побольше, на двоих. И рядом со спортивной школой. — Лейбл даст тебе большую квартиру? — тот словно прочитал его мысли, заглядывая прямо в глаза. Кусает нижнюю губу, нервничая, с непривычки быть так рядом, но ощущая, наверняка, такую же правильность от всего происходящего. — Думаю, мне придется поискать со спортивной школой рядом, Стиви, — Эдди смотрит на такого нервничающего Стива и не может удержаться от улыбки. А тот смеётся и припадает вновь губами к губам, не в силах больше терпеть дистанцию между ними. Они всегда хотели просто быть рядом — вот так, без страха и недосказанности. И впервые за долгие годы это наконец-то стало их реальностью.