L'Orpheline (Сиротка)

Весна 2019 года. Старые серые сталинки купались в лучах апрельского солнца, цвет абрикоса и цветы на клумбах — абсолютное доказательство того, что весна вступила в свои права. Пока Тима Белорусских с его попсовой песней «Витаминка», от которой тошнило даже дворовых котов, доносился из каждой проезжающей мимо машины, хрупкий юноша с длинными волосами цвета вороного крыла и большими тёмно-карими глазами, в которых, казалось, таилась вся скорбь мира, сидел на качелях, слушая эфирно-меланхоличную «Reality» от Grimes и создавая в голове сценарии, в которых всё заканчивалось по-другому. Это был его эскапизм от мира, где он чувствовал себя белой вороной, а иногда и козлом отпущения. На его коленях лежала книга «Богоматерь Цветов» Жака Жене, которую он чудом нашёл в местной библиотеке, однако его глаза смотрели не на пожелтевшие страницы книги, а на экран телефона в левой руке. Он с трепетом и волнением ждал то самое заветное сообщение от самого дорогого человека, который не отвечал ему уже больше суток, несмотря на то что был онлайн. «Дурная привычка, забываю проверять сообщения», — говорил он. Взволнованный юноша попытался отвлечься от томного ожидания и снова взял в руки книжку, но его отвлёк звук уведомления телефона. Сердце забилось чаще. Он моментально схватил телефон, чтобы ответить и написать такие заветные для него слова, но его ждало лишь разочарование. — Господи, опять эта крыса Карина. Она живёт в этой шараге, что ли?! — раздражённо буркнул он. Карина. Так звали его старосту, а шарагой он именовал престижный и уважаемый лингвистический университет, где он учился на преподавателя французского языка, но не потому, что был влюблён в педагогику и лингвистику, а потому что мечтал работать моделью в Париже и удивлять всех своим безупречным французским, который пока давался плохо. За костлявыми плечами первокурсника было не менее четырёх или пяти заваленных фонетических зачётов, он чудом дотянул до второго курса и худо-бедно вернул стипендию, когда пытался всем доказать, что его ждёт блестящее будущее, но не за доской учителя, а на подиуме Yves Saint Laurent и на свежей обложке Vogue. Сообщение от Карины было очередным письмом-предупреждением за неуспеваемость и пропуски, которые в последнее время особенно участились, но он не успел (или не хотел) на него ответить, потому что на экране телефона появилось слово «мать» с маленькой буквы, лишённое всякой нежности и безоговорочной любви ребёнка к самой главной фигуре его жизни. Ни «мама», ни «мамочка», а просто сухая констатация факта её родства по отношению к нему. — Миша, ну где тебя носит? Опять сидишь на качелях и портишь себе слух бананами в ушах? Быстро домой на обед! — сетовал раздражённый голос из динамика телефона. — Да, мам. Я скоро буду, — сказал он смиренно и закатил глаза. Миша… Он ненавидел это имя. В голове эхом отозвалось: «Майкл. Моё имя Майкл». Но вслух он ничего не сказал — слишком опасно. Пусть для родителей он будет Мишей, непутёвым сыном не от мира сего, который всё никак не может найти себе невесту. Но не из-за того, что он гей, а просто стеснительный парень. Майкл же будет долго и счастливо жить со своим парнем во Франции, среди прогрессивного и толерантного общества. Майкл медленно встал с качелей, сунул книгу под мышку и пошёл к подъезду — не потому что послушался, а потому что знал: если не пойдёт сейчас, она спустится, начнёт при всех звать его по имени, и тогда весь двор узнает, что «Миша» всё ещё здесь, внутри этого тела, мечтавшего стать кем-то другим. Аккуратный курносый нос Майкла моментально сморщился в отвращении, когда он услышал в подъезде запах кошачьей мочи и готовившейся где-то жареной картошки. В этой суровой реальности не было места запаху Chanel № 5. Уже через считанные минуты он оказался у дверей своей квартиры номер 58. Видит Бог, он не хотел переступать даже порога, не то что сидеть за обедом со своими родителями, но деваться ему было некуда. Лучше потерпеть час-полтора, чем снова оказаться в эпицентре скандала. Мать Майкла открыла дверь прямо перед его лицом. — Ой, а я тебя уже собиралась звать! Твоё счастье, что пришёл вовремя. Мой руки и иди к столу, — заботливо, но строго ворковала она. Майкл улыбнулся, но зашёл в коридор медленно и неохотно. То делал вид, что у него заела молния на демисезонных ботинках на невысоком каблуке, то долго поправлял волосы, глядя в зеркало времён СССР, но оттягивать неизбежное дальше было невозможно. Он впопыхах вымыл руки и прошёл на кухню, где его уже ждали отец с матерью и очередная стряпня, которую он не доест до конца. — Садись, сынок. Время уже три часа дня, а ты ещё не обедал. Ты и так уже кожа да кости! Угробишь себе желудок окончательно. Майкл присел за стол и увидел перед собой тарелку салата оливье, утопавшего в майонезе, и толсто нарезанные ломтики белого хлеба. Всё то, чего Майкл боялся как огня, потому что берёг свою фигуру для будущих дизайнерских мерок лучших кутюрье Парижа, но тем не менее при виде сытного обеда его желудок предательски заурчал от голода. — Спасибо, ма. Я не голоден, — соврал он. — Я в общаге потом поужинаю. Мать Майкла хотела что-то сказать и возразить ему, но её перебил отец. — Когда ты уже начнёшь жить в реальном мире, а не в мечтах, Мишаня? Какая из тебя модель? Ты себя вообще в зеркале видел? Кончай хуйней маяться. Сходи лучше с пацанами на турник, а не суши себя как мойву! Майкл ужасно хотел нахамить отцу или в этот же момент снова убежать на улицу, но он промолчал. Не из-за смирения. Ему ещё нужны были деньги отца, а поссориться с ним было бы выстрелом себе в ногу. Кухня Яковлевых погрузилась в неловкую тишину на пару минут, но мать Майкла решила исправить ситуацию и быстро переключила тему разговора. — Миша, а как у тебя дела в университете? Не нашёл там себе никого? — Всё хорошо, а кого я там должен был найти? Я же тебе рассказывал про своих друзей там, — удивился он, хотя прекрасно понимал, кого имеет в виду мать. — Глупыш! Я имею в виду девушку. Ты же учишься, можно сказать, на женском факультете! Ну неужели нет на примете красивой девочки? Майкл посмотрел в сторону и загадочно улыбнулся. Он был в отношениях, но не с девочкой. — А может, и есть, но мне сейчас не до этого, я весь в учёбе, — фальшиво засмеялся он. — Ты же знаешь, меня чуть не отчислили на первом курсе, я решил стать круглым отличником в этом году. Конечно же, это была очередная ложь из его уст. Он не ходил в университет уже три недели, живя не в общежитии, а у своего парня на съёмной квартире. Мать покачала головой и тяжело вздохнула. — Хорошо, сыночек, как скажешь. Просто я и отец мечтаем погулять на твоей свадьбе и нянчиться с внуками, пока мы ещё молоды. Ну ты там всё-таки получше присмотрись! — Конечно, мам. Просто всему своё время… Ты же знаешь, я романтик. Просто я жду ту самую… Отец пристально посмотрел на него и ухмыльнулся, будто видел его ложь насквозь. От этого взгляда по телу Майкла пробежала мелкая дрожь. Его тарелка так и осталась нетронутой, близилось время чая с десертом, но Майкл вежливо отказался от него, сославшись на то, что скоро за ним приедет его друг Роман и завезёт его в общежитие в преддверии новой учебной недели. Для Майкла это было сродни празднику, ведь он ненавидел проводить выходные со своей семьёй. Мать Майкла вручила ему огромные пакеты с домашней едой в контейнерах, обняла, поцеловала в щёку и перекрестила на прощание, пожелав лёгкой дороги. Отец же ушёл спать, потому что впереди его ждали очередные сутки на работе. Оказавшись вновь на улице, Майкл первым делом вытер щёку от поцелуя матери и выкинул половину еды в мусорку соседнего подъезда. Он хотел уж было разозлиться на Романа, потому что тот опаздывал на целый час, но когда увидел его тонированную иномарку, сердце забилось чаще, а на лице распустилась блаженная улыбка. Он открыл дверь машины и элегантно сел на пассажирское сиденье. В салоне пахло лавандой и чистотой, а по радио Ретро FM играла «Rivers of Belief» Enigma. — Привет, ангельское личико. Извини, что… Роман не успел договорить. Майкл потянулся к нему первым — жадно, без слов, без раздумий. Губы встретились, и мир за окном исчез: серые сталинки, запахи подъезда, крест матери на прощание — всё растворилось в этом поцелуе. Ведь когда Роман был рядом, жизнь становилась похожей на яркий сон.