Изнутри

я сделал вид, что дышу. И я выдыхал библейскую мудрость, обошедшую меня стороной, словно мор для живых. У меня нет человеческой сути, и моё человеческое тело — фикция. Он об этом знает. Он много о чем знает, что касается меня, но этого не показывает. Он — десятилетний униженный мальчишка, желающий тщеславной мести. Он — мой маленький хозяин и контрактор. Мы одновременно равны, но в то же время я готов ползать на коленях за его душу, если он то прикажет. Он удачно связал мне горло, дал имя издохшей псины, чтобы мне было тяжелее дышать, но я всё равно знаю, как обойти любые его ограничения. Не лгать. Подчиняться. Преданно защищать до самого конца. ах, до чего же сладка и одновременно горька эта несчастная душа. Я делаю вид, что вздыхаю, что дышу, пробую на вкус молекулы человеческого мира и бесцветный привкус гари. Мне всего-то нужно обучить этого ребенка и привести его к победе. Мне всего-то нужно совсем немного: контракты никогда не затягиваются надолго. Из-за этого я часто голодаю, потому что уже много столетий не поглощаю всё подряд. я есмь что-то и ничто. Я — дьявол, искушение во плоти, гниющий плод с древа познания, однажды врученный Еве, и во мне нет ни хорошего, ни плохого. Я не вижу разницы между правильностью, праведностью и уродством. Всё, что мне остается, играть в поддавки с тем, кто возомнил себя моим покорителем. И я примеряю множество ролей, угодных ему. Наставник, учитель, казначей и, самое главное, дворецкий. Моя униформа отточена до совершенства, как и я сам. Чёрный цвет фрака, брюк и лакированных оксфордов, как у поглощающей все вокруг коллапсирующей огромной звезды, мне присущ вместо отражения моего бесформенного тела, принимающего облик монстра внутри сапфировых глаз этого маленького ребенка. Он создал меня ценой своей жертвы. Он призвал меня ценой пролитой до осушения крови. Когда всё закончится, довольно скоро, я заберу его душу, это будет великолепная трапеза. Вопреки моей уверенности, незаметно проходит первый год, наполненный его детскими капризами и проверкой меня на прочность. Ничего не заканчивается, даже когда я проверяю его там, у королевских сводов Букингемского дворца. Он получает титул зимой, за несколько дней годовщины моего призыва. Мы, разумеется, не планировали её отмечать. День смерти того, кем он был до того, как стать Сиэлем Фантомхайвом, случился четырнадцатого декабря, а не двадцать пятого января по людскому календарю летоисчисления. Его храбрые, упомрачительные, гордые глаза полны решимости. Ему всего одиннадцать лет, и он прекрасен в своем несовершенстве всех семи грехов. Я не могу сдержать восторженного тихого вздоха. На долю секунды я покорен моим покорителем, я сдался, я возжелал его душу ещё сильнее. Всего на мгновение я забываю о том, что я голодный падальщик, отказавшийся от своей натуры в угоду эстетике, потому что мы, демоны, неизбежно эволюционируем вслед за людьми, хотя теперь пробраться в человеческое сердце становится и проще, и парадоксально сложнее. мне кажется, что очень скоро не я поведу его, а сам пойду за ним. Я пойду вслед за его душой, что станет мне маяком в самую бурную тёмную ночь, когда борт моего корабля захлестнут злые непогодные волны, и я буду на грани крушения. Я буду истекать слюной, пока не сделаю вид, что умер от обезвоживания, как сказал бы на моем месте человек. Я разобью в дребезги этот Ноев Ковчег, я схвачусь за летящего с виноградной лозой голубя, я стану Царем Давидом и разорву пасть до хруста костей великану Голиафу. Его душа горит столь ясно, подобно кусту тёрна, с которым когда-то давным давно говорил пророк Моисей. Но это чувство минутно. Оно сопряжено с голодом внутри меня, воронкой бездны. Я далеко не тот демон, кем был прежде; не я подал Еве отравленное яблоко, не я склонил Каина убить Авеля, и не я открыто насмехался над Творцом. Я всего лишь сгусток тьмы из людских грехов и сожалений, обретший идентичность, волю и предпочтения выразительного гурмана. И я бы пожрал Сиэля Фантомхайва сразу, как только выдалась бы такая возможность. Без доли восхищения и ни за что не признавая его власть надо мной. Затем проходит ещё время. Мы начали лучше притираться друг к другу, и я становлюсь образцовым дворецким и даже больше. Я изучаю человеческую культуру, несмотря на отсутствие подходящих вкусовых рецепторов, дрессирую себя на распознавание человеческой пищи. Я читаю так много книг, что даже у меня иногда болит голова от объема информации: есть вещи, которые я пропустил, на время покинув человеческий мир в небытие. Ему вдруг исполняется двенадцать, и к этому моменту у нас появляются трое нерасторопных, неподходящих на свои роли, слуг в лице горничной, садовника и повара. Возвращается господин Танака — мой предшественник. Если бы я знал, что эти трое — предвестники библейского апокалипсиса, хуже чем когда-нибудь грядущее второе пришествие Христа и Страшный суд в совокупности, то, пожалуй, я бы сначала поглотил их души из чистейшего милосердия к сервизу Людовика XIV, привезенного из Франции, купленного на обратном пути после расследования в небольшом германском городке, где, собственно, мы и нашли Финни. Я бы показал им мой дом — адское пекло, где мы, демоны, безмерно скучаем, если не выбираемся на поверхность, или же в нашей экосистеме через тонкие слои окон наблюдаем за миром живых, вслушиваясь в голоса и дожидаясь того самого вожделенного или отчаянного шепота, способного нас призвать. Способного заставить нас услышать и ждать, когда кто-то всё-таки заплатит самым дорогим за шанс исполнить своё самое заветное желание. Проще говоря, когда кто-то захочет быть обманутым и решит остаться в дураках. Я бы показал им те муки, о которых никогда, никому и ни за что не расскажу. О том, как мои сородичи и я сам рвут друг друга в клочья. О том, как древнейшие передают из уст в уста звон церковных колоколов и как на их глазах распяли сына божьего, что даже они оплакивали столь бесславный, бессмысленный его конец. Мучения Иисуса даже по нашим меркам выглядели тщетными. Он хотел спасти человечество и взял на себя все его грехи, но прошло время, и то, что он взял на свою святую душу — как же повезло бы тому демону, кто решился бы её съесть! — исторглось в мир в сотни и тысячи раз больше, разбиваясь людскими пороками о скалы слабеющей добродетели. Эволюция привела к жестокости. жестокость привела меня к моему господину. У моего хозяина обширный круг знакомств в его двенадцать с половиной лет. Их называют аристократы дьявола, и меня подобное название весьма смешит, на что я каждый раз получаю осуждающий взгляд. Пока мой хозяин обзаводился связями начиная от смазливой невесты и заканчивая китайским торгашом, я окружал себя повседневными заботами и маленькой приятной добавкой в виде своего кошачьего палисадника. Господин делал вид, что не замечал моих отлучек, и никто из слуг ему не докладывал, что на территории поместья разбился маленький кошачий приют. Я же, в ответ, делал вид, что не замечал, когда по утру в серванте пропадало несколько штук шоколадного печенья, а на постели оставались коричневые крошки. Из его знакомых мне меньше всех нравились его тёти. Одна являлась сестрой почившего графа, а другая — графини. Мне не нравился их нрав, и я между собой их сравнивал. Если бы существовала их смесь или человек, находящийся в центре этих двух полюсов, я бы обходил его десятой дорогой и, быть может, передумал бы, если бы его душа была столь же притягательной, что и душа моего хозяина. У мадам Рэд из неприятных особенностей имелись разве что отвратительный дворецкий и развязанные руки. Что до леди Мидлфорд — проблема тоже заключалась в руках, вернее в том, как она хватала меня за волосы, чтобы привести мою прическу под её идеальный стандарт. Справедливости ради, моего господина постигала та же участь. Какого же было моё удивление, когда омерзительным дворецким мадам Рэд оказался не менее омерзительный жнец. Я не знал, чему я удивился больше: тому, что не признал его сразу, несмотря на выразительный желто-зеленый цвет глаз или тому, что на одних только нас с хозяином нашелся безумный жнец, который пришел не по мою душу, а по души несчастных проституток, чьи чрева не выносили детей и уже никогда не вынесут. Жнецы следят не только за учетом душ, но и за нами, демонами. Когда Творец оставил свой мир, отправившись бороздить новый; когда вселенная, сотканная из одного большого б-у-м, расширилась и всё стало поддаваться так называемой науке, что не смогла бы объяснить нас, по крайней мере не сейчас. Жнецы теряют душу их всех списков, если человек идет против мира и решается на контракт. Если демон заключил договор, то душа безвозвратно утеряна, она по законам мира переходит в чужую власть. Вы мой, господин, вы мой, больше ничей, от кончика волоска, до ногтей не ваших ногах. Я владею вами, я распоряжаюсь вами даже тогда, когда иду позади вас и разглядываю вашу спину. Я следую за вами неосязаемой тенью. Я не отпущу вас, даже если вы не выдержите и сбежите. Я доведу вас до идеально приготовленного блюда, я разделю с вами ваше удовлетворение от переката вкуса мести на вашем языке, — однажды признаюсь я ему в момент какой-то особенной близости, многим позже, когда я, будучи раненным, плыл с ним в лодке незадолго до проникновенного фиолетового рассвета над горизонтом мертвенного Атлантического океана. Больной ублюдок, говорит он мне, но я вижу, как льстят ему мои слова, как сильно он хочет, чтобы всё, что я сказал, обернулось настоящей правдой. Я бросился за ним и в пепел, ныряя в лаву руин Помпей, и бросился бы, перешагивая через десять египетских казней, даже если каждая из них отпечаталась бы на моём многовековом теле. Я бросился за ним — к нему — даже понимая, что одна ошибка, и моё путешествие, длинною в тысячи лет, завершится прямо там, и он умрёт вместе со мной, потому что никто не станет его спасать, кроме меня, ни на что не способного без его приказа, без огня его сладкой, как елий и мёд, души. Меня пронзило, как пророчество Ионы погубило ассирийскую Ниневию через двести лет от того, как оно прозвучало. Меня распороло насквозь, и каждая клеточка моего человеческого вместилища сгорала в агонии божьей кары. Косы Смерти — кости Господа, его столпы и стержни, то, что сбежавший или мертвым сном уснувший титан оставил после себя своим адептам, блюстящим идеальный порядок, часовой механизм. И я все равно рвался к нему, когда моё брюхо хлестало кровяным фонтаном. Я стал тем самым ребенком, которого Соломон предложил порубить матерям; ровно на половину к хозяину и половину назад — к дьявольским истокам. Я схватил его, драгоценный сосуд моей возлюбленной души и уберег. А потом, движимый силой его приказов, встал, хотя не чувствовал ног. Меня разрушала рана, но меня держало чистое упрямство. Что тогда, что после. Я поглощу вас, если вы не соберетесь. Я абсорбирую вас, я сделаю вас навечно своей частью, я запомню вас и ваше лицо не сотрется из моей головы как тысячи предыдущих лиц. Я шел за вашей душой, но в какой-то момент приник к вашим ногам добровольно, потому что вы подарили мне нечто большее, чем просто мотивацию служить. Вы подарили мне вкус жизни, отнятый у меня вечным течением времени вперед. Ходячие мертвецы, мои мысли о синтезе душ, когда я увидел их эволюцию, когда я, на заре вашего четырнадцатилетия, увидел того, кого собственноручно пожрал. Ваш брат, теперь уже он безымянный, потому что для меня вы граф Сиэль Фантомхайв, стоял на вершине как Каиаф, обвинивший сына божьего в богохульстве. И я сгрыз бы ему шею, чтобы заново возродиться из его крови, на этот раз украденной у других. Только тогда я понял, в какую удивительную историю я ввязался, историю, которую подарили мне вы.

я стоял между Старым и Новым Заветом.