Грязь и порох

Дождь не прекращался уже третьи сутки. Капрал Томас Хейворд лежал в окопе, уткнувшись подбородком в мокрый бруствер, и смотрел на серое поле перед собой. Нормандия. Июль сорок четвёртого. Земля здесь пропиталась кровью так глубоко, что казалось, никакой дождь её не отмоет. — Том, — раздался голос за спиной. — У тебя есть сигарета? Хейворд не оглянулся. — У меня никогда нет сигарет, Билли. Когда ты это запомнишь? — Никогда, — весело ответил Билли Коллинз, шлёпаясь рядом в грязь. — Оптимизм — это моя главная черта. — Твоя главная черта — это идиотизм. — Одно другому не мешает. Билли был из Манчестера. Двадцать два года, рыжие волосы, веснушки по всей роже и улыбка, которая, казалось, была вшита в него намертво. Даже здесь, в этом дерьме, он умудрялся шутить. Хейворд знал его три года — с самого Дюнкерка, где они оба чуть не захлебнулись в Ла-Манше, цепляясь за борт рыбацкой лодки. С тех пор они были неразлучны. — Слышал приказ? — спросил Том, наконец повернувшись. Билли кивнул. Улыбка чуть поблёкла. — Слышал. Утром идём на деревню. — На деревню, которую немцы превратили в крепость. — Ну, — Билли почесал затылок, — зато не скучно. — Блядь, Билли. — Что? Я серьёзно говорю. Лежать в этом окопе и нюхать собственные носки — это хуже смерти. Хотя бы двигаться будем. Том посмотрел на него долго. Потом отвернулся обратно к полю. — Ты невозможный человек. — Знаю. Моя мать говорила то же самое. Каждый день. Ночью пришёл сержант Харкнесс. Большой, квадратный, с лицом, похожим на старый кожаный ботинок. Он собрал отделение в блиндаже — восемь человек, жавшихся к коптящей лампе. — Значит так, — сказал он без предисловий. — Деревня Сент-Обен. Там засели примерно сорок немцев, может больше. Пулемётные гнёзда на колокольне и в двух домах по северному краю. Наша задача — зайти с восточного фланга, пока первая рота давит с запада. Подавить огневые точки. Занять деревню. — Просто, — пробормотал кто-то в углу. — Заткнись, Пёрселл, — бросил Харкнесс. — У кого вопросы? — Поддержка? — спросил Хейворд. — Танк. Один. «Черчилль». Пойдёт по центральной дороге. Вы работаете по флангу. — Отлично, — сказал Билли. — Один танк на сорок немцев. Арифметика мне нравится. — Коллинз. — Молчу, сержант. Харкнесс оглядел их всех по очереди. В его взгляде не было ни воодушевления, ни страха. Только усталость. Такая же старая и тяжёлая, как весь этот проклятый континент. — Выступаем в пять тридцать. Спать. Кто сможет. Том не смог. Он лежал на деревянных досках, смотрел в потолок блиндажа, слушал дождь и думал о Лидсе. О матери. О девушке по имени Эдит, которой он написал письмо две недели назад и так и не отправил, потому что не знал, что в нём написать. «Я жив» — слишком мало. «Я боюсь» — слишком много правды. Рядом засопел Билли. Он всегда засыпал мгновенно. Это был его дар. Том иногда завидовал этому больше, чем чему-либо ещё. В четыре ночи он всё-таки достал письмо и дописал одну строчку внизу: *Я думаю о тебе каждый день. Том.* Этого хватит. Утро пришло серым и холодным. Туман лежал над полями, как грязная вата. Отделение выдвинулось молча, гуськом, пригибаясь под весом снаряжения. Автомат в руках казался Тому тяжелее обычного. Пёрселл шёл впереди. Дик Пёрселл — двадцать восемь лет, двое детей в Бирмингеме, фотографию которых носил в нагрудном кармане. Он всегда шёл первым, потому что считал, что у него лучший глазомер. Наверное, был прав. Они добрались до края поля, когда рассвело. Деревня была видна сквозь туман — каменные дома, колокольня, тихая брусчатка. Красивое место. Было. — Стоп, — поднял руку Харкнесс. Все замерли. Тишина длилась секунд десять. Потом с запада ударила артиллерия — это первая рота начала отвлекающий манёвр. — Пошли! — крикнул Харкнесс. И они побежали. Первые выстрелы раздались, когда они пересекли половину поля. Том увидел вспышки из окна на втором этаже крайнего дома — пулемёт, MG-42, проклятая «пила Гитлера», которую они все научились узнавать по характерному рычанию. — Земля! — закричал кто-то. Том упал. Билли упал рядом. Трава вокруг зашипела от пуль. — Вон там! — Том показал Билли на окно. — Видишь? — Вижу, блядь! — Дай им очередь, я зайду левее! — Ты куда?! Но Том уже полз. Локти в грязь, колени в грязь, голова низко, дыши ровно, не думай о пулях над головой. Он добрался до каменной стены — ограда чьего-то сада — и прижался к ней спиной. Сердце молотило так, что казалось, его слышно в Берлине. Билли дал длинную очередь по окну. Немцы на секунду замолчали. Том выскочил из-за стены, добежал до угла дома, прижался. Граната уже была в руке. Он не помнил, как достал её. Тело делало всё само — три года это в него вбили намертво. Окно было в пяти метрах. Он бросил. Взрыв. Тишина. Потом крик по-немецки — короткий, оборванный. — Чисто! — заорал Том, хотя не был уверен. Харкнесс возник рядом, как из-под земли. — Молодец. Вперёд, к колокольне! Деревня стала адом. Стреляли отовсюду. Горел дом на углу — кто-то бросил дымовую шашку или немцы сами подожгли, неважно. Том бежал между домами, стрелял короткими очередями, перезаряжал не думая, орал что-то — он сам не слышал что. Пёрселл добрался до входа в церковь первым. Потом раздался одиночный выстрел. Том увидел, как тот упал. Просто сложился пополам и упал. Тихо. Без крика. — Дик! — Билли рванул к нему. — Коллинз, стой! — заорал Харкнесс. Но Билли уже был рядом с Пёрселлом, на коленях в пыли, и трогал его за плечо. — Дик, слышишь меня? Дик! Том прикрывал его, стреляя по колокольне не глядя, просто чтобы снайпер не высунулся. Его руки не тряслись. Это было страшнее всего — что руки не тряслись. Билли поднял голову. Посмотрел на Тома. Том понял всё по его глазам. — Билли. Вставай. — Он... — Я знаю. Вставай. Нам надо двигаться. Билли встал. На его коленях была кровь Дика Пёрселла. Двое детей в Бирмингеме. Фотография в нагрудном кармане. — Сука, — сказал Билли тихо. Не злобно. Просто как констатацию факта. — Да, — согласился Том. Они взяли колокольню через двадцать минут. Харкнесс с двумя бойцами забрался по лестнице. Там было трое немцев — один снайпер, двое с пулемётом. Харкнесс вернулся с царапиной на щеке и немецким биноклем на шее. — Деревня наша, — сказал он. — Первая рота зачищает западный край. Том сел на каменные ступеньки церкви. Достал флягу. Вода была тёплая и отдавала металлом. Он всё равно выпил половину. Билли сел рядом. Они молчали долго. — Ты думаешь о его детях? — спросил наконец Билли. — Да. — Я не знаю их имён. Он мне говорил, наверное. Я не запомнил. — Мальчик и девочка. — Ты помнишь? — Помню. Мальчика Питером зовут. Девочку Мэри. Билли кивнул. Смотрел в никуда. — Питер и Мэри, — повторил он. — Хорошо. Я теперь не забуду. Рядом с ними на площади лежали трое немецких солдат. Том смотрел на них и думал, что они такие же молодые. Один — совсем мальчишка. Лет восемнадцать, не больше. Белобрысый, с открытым ртом. Война не делала различий. Это было самое страшное. — Том, — сказал Билли. — Что? — Мы живы. — Да. — Это... это странно. Что мы живы, а Дик нет. — Это не странно. Это просто так вышло. — Почему он, а не я? Том посмотрел на него. — Не знаю. Не задавай таких вопросов. Нет на них ответа. — Я не могу не задавать. — Тогда задавай. Только не жди ответа. Харкнесс подошёл к ним. — Час отдыха. Потом выдвигаемся дальше. Есть ещё деревни. Он ушёл. Всегда так — сказал, что надо, и ушёл. Том уважал его за это. Никакой лишней философии. Только работа. — Ещё деревни, — пробормотал Билли. — Замечательно. — Ешь что-нибудь. — Не хочу. — Билли. — Что?! Том посмотрел на него спокойно. — Ешь. Дик умер. Это правда. Ты не умер — это тоже правда. И ты должен есть, потому что через час мы снова идём, и мне нужно, чтобы ты был в порядке. Понял? Долгая пауза. — Понял, — тихо сказал Билли. Он достал из вещмешка консервную банку. Открыл ножом. Начал есть прямо так, холодное, без хлеба. Том смотрел на сожжённую деревню и думал о письме в кармане. О строчке, которую написал ночью. *Я думаю о тебе каждый день.* Интересно, правда ли это. Или это просто слова, которые пишут, когда не знают, что писать. Нет. Правда. Он думал о ней. Когда бежал через поле, он думал: если выживу, отправлю письмо. Это была единственная мысль. Маленькая, конкретная, живая. Наверное, это и держало. Следующие три дня слились в одно. Ещё одна деревня. Потом лесная дорога, где их обстреляли из засады и они потеряли ещё одного — Грегори, тихий парень из Корнуолла, который никогда не говорил лишнего и умел находить воду в самых неожиданных местах. Потом поле, которое оказалось заминированным, и они три часа стояли, боясь шагнуть, пока сапёры из соседней роты не расчистили путь. Билли молчал первый день. Потом снова начал говорить. Сначала мало. Потом всё больше. На четвёртый день он сказал: — Том. Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Если меня убьют... — Билли. — Дай договорить. Если меня убьют — у меня в правом кармане письмо. Для матери. Отправь его, ладно? Том помолчал. — Отправлю. — И ещё. Там в вещмешке книжка. «Дэвид Копперфильд». Я её так и не дочитал. Не выбрасывай. Можешь сам дочитать. — Ты сам дочитаешь. — Ну мало ли. — Билли, заткнись. — Просто на всякий случай. — Ты не умрёшь. — Откуда ты знаешь? Том посмотрел на него. — Не знаю. Но так надо говорить. Билли засмеялся. Впервые за четыре дня — нормально засмеялся, не через силу. — Том Хейворд. Ты самый странный человек, которого я знаю. — Взаимно. — Нет, серьёзно. Три года рядом с тобой, и ты всё равно меня удивляешь. — Это комплимент? — Это факт. Они шли по дороге. Солнце впервые за много дней пробилось сквозь облака. Жидкое, нормандское солнце — не такое, как дома, но всё-таки. — Том. — Что? — Как думаешь, когда это кончится? Хейворд подумал. — Скоро, — сказал он. — Я правда так думаю. Мы уже во Франции. Совети давят с востока. Это не может продолжаться вечно. — А потом что? — Домой. — А дома что? Том пожал плечами. — Не знаю. Работа, наверное. Жена, может. Дети когда-нибудь. — У тебя есть эта... Эдит. — Есть. — Ты её любишь? Долгая пауза. — Думаю, да. — *Думаешь*? Том, ты идиот. — Я осторожный. — Ты идиот, — повторил Билли убеждённо. — Если любишь — скажи ей. Напиши. Что ты ждёшь? — Я написал. — Что написал? — Что думаю о ней каждый день. Билли присвистнул. — Ух ты. Это для тебя почти признание в любви. — Заткнись. — Нет, правда, для тебя это огромный шаг. Я горжусь. — Билли, я тебя убью. — Немцы пытаются уже три года. Пока не вышло. Они оба засмеялись. Харкнесс оглянулся на них с подозрением, но ничего не сказал. Сент-Обен остался позади. Впереди была Германия — они ещё не знали этого, не видели такой карты, но чувствовали. Война меняла запах, меняла звук, меняла что-то неуловимое в воздухе. Как будто она сама понимала, что заканчивается, и от этого становилась злее. Том шёл и думал о письме в кармане. Надо отправить. Сегодня же, при первой возможности. Потому что мало ли. Потому что Питер и Мэри Пёрселл больше не увидят отца. Потому что Грегори из Корнуолла умел находить воду в любом месте, и теперь этого умения в мире стало меньше. Потому что снайпер на колокольне был восемнадцатилетним белобрысым мальчишкой, и это тоже правда, и с этой правдой надо как-то жить. Потому что Билли Коллинз идёт рядом и улыбается своей вшитой намертво улыбкой, и пока это так — всё ещё имеет смысл. — Билли, — сказал Том. — Что? — Ничего. Просто. Билли посмотрел на него. Понял. Кивнул. — Да, — сказал он. — И я тоже. Они шли дальше. Дорога уходила на восток. Солнце светило им в спину — значит, они двигались в правильную сторону. Или, по крайней мере, в ту, которая была назначена. В кармане у Тома лежало письмо. Он его отправит. Сегодня.