ТАЙНА ИНДРЮШОНКА

      Деревня Той-Сторона, как обычно, просыпалась под переливчатый хор петлухов с перьями цвета ржавчины, и рев одноглазого оселука Гнедка. Солнце, ленивое и округлое, катилось по небу, точно теплая булка, освещая кривые улочки, вытоптанные копытами нескольких поколений нелюдей.       В одном из домов, пахнущем сеном, дымком и свежеиспеченным хлебом, уже кипела жизнь. Горшок с варевом булькал на плите, а за столом сидел малыш по имени Колокольчик. Его тятя, Арчут, разливал по мискам похлебку.       — Опять что-то новенькое? — спросил Колокольчик, с опаской ковыряя в ней ложкой. В прошлый раз там попалась чешуя речной щкуки, которая, со слов тяти, была невероятно питательна, но хрустела на зубах так пугающе, что казалось, будто бы от этих самых зубов ничего не останется.       — Не болтай, а ешь, — проворчал Арчут. — В ней сегодня только коренья, грибы-хохотуны и немного мыслей домашнего божества. Оно, знаешь ли, вчера в квашню упало, так что дух у него просветленный, вот мыслями для похлебки и поделился.       Колокольчик вздохнул, глядя на свое отражение в диковинной металлической ложке. Его гладкая кожа и отсутствие копыт выделяли его среди всех шерстяных и копытоногих сверстников.       — Тять, — начал он, откладывая ложку. — Вот смотри. Все как все: у Сверчка рога закручены в спираль, у Пушка хвост — что облако. А какая шерсть у них переливчатая да мягкая! А я… Я же как будто индрюшонок ощипанный… Только на голове шерсть и растет, никак не избавиться толком! Откуда я такой взялся?       Арчут присел на табурет, который жалобно взвыл под его весом. Его бычьи рога, величественные и блестящие, почти цеплялись за пучок сушеного чертополоха под потолком.       — Ага, индрюшонок, — проигнорировал он вопрос, хитро прищурившись. — Самый любопытный индрюшонок в мире. Знаешь, индрюки, говорят, всего боятся, даже от дождя голову под крыло прячут, а ты вот все на свете знать хочешь. Ну ладно. История твоего появления — это история про нарушение правил, и… ограниченный туристический визит.       Тут из-за занавески, сшитой из разноцветных лоскутов и подшитой мхом для уюта, вышел Лешка. Бывший человек, ныне — голубоглазый не-нелюдь в простой рубахе. Он нес в руках теплые лепешки.       — О, кругляши! — оживился Арчут. — Мои любимые!       – Просто оладьи, Арч, — улыбнулся Лешка, садясь рядом с Колокольчиком. — Вот что ты его постоянно дразнишь! Лучше расскажи, как оно по правде было.       Арчут отхлебнул из кружки что-то темное и пенистое, хитро посмотрел на Колокольчика, и начал свой рассказ.       — Представь: наш мир нелюдей и мир людей — два соседних дома. Но дома эти будто на разных планетах. И дверь между ними открывается раз в году, в ту самую Ночь Серебристой Папоротниковой Заводи. У людей она Ночью Ивана Купалы называется. И ходить туда-сюда — занятие не для слабонервных. Мало того, что граница капризная, так еще и визу дают на три дня только! Как сказал наш пограничник — домовой Федот Трехпалый: «Больше трех суток чужак начинает законы мироздания портить. На четвертый — совсем сломает все. Рисковать не стоит».       — И что, ты на три дня к людям поехал? — удивился Колокольчик.       — Не поехал, а нырнул, — поправил Арчут. — Молодой, глупый, рога еще не в полную мощь выросли. Любопытно стало! Слышал, у них вместо волшебства — «технологии», вместо домовых — «управляшки», вместо живой воды из ключа — «газировка». Дикость! Ну… И нырнул!       Он очень живописно стал рассказывать про ту лужу в какой-то коробке с белыми каменными квадратами на стенах, из которой вынырнул, и тишину за окнами, когда из той коробки выбрался, нарушаемую лишь «странными железными птицами без перьев, но на четырех круглых лапах по дорогам бегающими». И встречу с Лешкой.       — Вынырнул из лужи той, вижу: стоит, как жердь, гладкий, без единого волоска, кроме макушки. Смотрит на мое мохнатое великолепие, а глаза у него — будто два осколка неба, упавшие в заводь. Я, естественно, решил, что он заколдованный. Ну или очень чистоплотный.       Лешка фыркнул.       — Он подошел, — продолжал Арчут, — и так вежливо говорит: «Извините, вы что в моей ванной делаете? На карнавал, наверное, приехали?». А я ему: «Я не карнавал. Я — Арчут». Он засмеялся. Оказалось, у них карнавал — это зрелище такое, когда люди всякие одежки надевают, чтобы нелюдьми выглядеть. Вот я и решил побыть с Лешкой. Три дня у нас было. Я ему показывал, как пускать дымные колечки из ноздрей, а он мне — как острую воду с солью и лимоном пить. А еще показал, как живет он там, где все совсем иначе, чем у нас.       — Например? — оживился Колокольчик.       — Ну, у нас, чтобы дом согреть, нужно задобрить печного духа пирогом. У них — крутить какую-то «заслонку» и платить «счет». Скучно! У нас река может сегодня на восток течь, а завтра — на запад, если с ней договориться. У них река бежит по палкам пустым металлическим или лежит в огромном белом корыте, что у них ванной называется, и даже плескаться не смеет. Грустно! И еда у них… — Арчут содрогнулся. — Консервы одни!       — И ты домой вернулся? — спросил Колокольчик.       — Виза кончилась! Пограничник Федот за мной в ту лужу в корыте пришел, потыкал меня своей трехпалой лапой и сказал: «Арчут, давай домой, а то здесь пространство начинает киснуть, быть беде». Пришлось нырять обратно. Но перед этим с Лешкой договорились, что в следующем году он ко мне на три дня придет. Ну не мог я такого красавца просто так оставить. На следующий год Лешка, вооружившись узелком, белой коробкой с красным крестом («на случай культурного шока») и блокнотом для записей, нырнул в свою лужу и вынырнул в нашей заводи.       — Вот это был концерт! — захохотал Арчут. — Первый день он ходил, крестился на каждую ожившую кочку. Увидел, как старый Дед-Ягай летит в ступе — чуть в обморок не грохнулся. Кричит: «Это нарушение аэродинамики!». На второй день уже пытался составить каталог местных духов, разделив их на «доброжелательных», «нейтральных» и «тех, кто может украсть носки». К третьему дню он уже все мог найти с закрытыми глазами и даже попробовал поговорить с нашими водяными о принципах самоорганизации болотной экосистемы. А когда Федот пришел за ним, чтобы выпроводить, Лешка сидел на пеньке, держал меня за руку и смотрел на наши низкие, яркие звезды. Как сейчас помню, сказал: «У вас тут… как будто дышится полной грудью. Сердце свое оставляю…».       Наступила пауза. Арчут допил свою пенную жижу.       — А что было на третий год? — прошептал Колокольчик.       — А на третий год, — сказал Лешка тихо, беря слово, — я в свою лужу вновь нырнул, держа в руках только один маленький рюкзак с вещами. И сказал пограничному духу… Федоту, да? Я сказал: «Федот, ну его этот визовый режим. Я не на три дня. Я — навсегда. Если, конечно, вы меня примете».       Арчут улыбнулся, и его суровое лицо стало похоже на размякший на солнце пряник.       — Федот Трехпалый почесал затылок своей лапой, фыркнул: «Ну, раз уж навсегда, то тогда и правила другие. Проходи, человек, вот тебе виза жениха, но предупреждаю — у нас ты сможешь остаться, если в течение года любовь свою найдешь, да только настоящую. И помни, что только от настоящей любви новая жизнь зарождается», — продолжил Лешка. — Я ведь тогда не понял, о чем это он… Ведь за те три дня, что до этого тут был, никого кроме Арчута и не замечал. Да и вообще одно мужское население вокруг было… Арчут ведь даже вида не показал, что я ему нравлюсь.       — А может ты мне и не нравился вовсе… — хотел продолжить Арчут.       И в этот момент занавеска у входа отодвинулась, и внутрь протиснулась еще одна фигура. Огромная, мохнатая, с рогами, похожими на корни древнего дуба, и добрыми, уставшими глазами. Это был дед Колокольчика, отец Арчута, старый Борович.       — Слышу, опять байки травите, — проворчал он, с трудом усаживаясь на подставленный табурет. Он нес запах леса, дождя и старой мудрости. — Про визы, про лужи… А где про самое главное?       — Про что это, батя? — спросил Арчут, подвинув ему миску с похлебкой.       — Про то, как ты на третий год, перед тем как Лешка явился, неделю вылизывал свою шерсть до блеска, будто на смотрины собрался! — рассмеялся Борович, и его смех был похож на перекатывание бревен. — И как одежки все по несколько раз на неделе перемеривал, в чем встречать будешь. И всю еду, какую наш домовой стряпал, забраковывал, лишь бы Лешеньке понравилось…       Все загрохотали, заухали. Даже Лешка, покраснев, засмеялся.       — Я вот все поверить не мог, что сложится у них все, — подмигнул Колокольчику Борович. — Но когда мой голубоглазый зять первый раз попробовал наш самогон, затем три часа объяснял мне теорию дистилляции, а после третьей рюмки попытался обнять сосну, думая, что это я… Вот тогда-то я и понял, что он наш. Настоящий. Пусть и без хвоста.       — Вот так он здесь и остался. А к концу отпущенного Федотом года… — Арчут потянулся и потрепал Колокольчика по волосам. — В конце года у меня в животе заурчало не на шутку. Сначала думал — несварение от человеческих харчей, что ли. А потом оказалось — не несварение. Ты там, в тепле да в уюте, расти начал. Вот так и поняли мы с батей твоим, что нашел он то, что остаться позволило.       Во дворе заревел оселук Гнедок, зовя Колокольчика на прогулку. Солнце поднялось еще выше, заливая сдобным светом уютную комнату, где на полке стояли глиняные горшки рядом с фарфоровой чашкой из мира людей, а на стене висел ковер, на котором медвереди в кафтанах водили хоровод с русалками.       Колокольчик торопливо доедал похлебку, смотрел на шумную семью: на великана-деда, на могучего тятю, на улыбающегося батю-Лешку. И ему больше не хотелось быть как все. Он был особенным. Ребенком двух миров. Ребенком серебристой заводи, летней ночи и большой, смешной и прекрасной любви, которая оказалась сильнее любых правил, границ и различий между «людьми» и «нелюдьми».