«Истязаемая»

Февраль. Морозный вечер. Старый Арбат.  Молодая девушка, лет двадцати пяти идет по улице под светом фонарей. На ней коричневое пальто. В наушниках — классика. Шопен. В голове — текст роли. И вдруг — стоп.  Афиша.  Театр имени Ермоловой. Премьера. Спектакль «Медея» И её имя.  Софья Воронцова — главная роль. Она смотрит на себя чёрно-белую. В рубище и цепях. В полный рост. Глаза горят даже на бумаге. Эмоции с изображения пробиваются в реальный мир.  Рядом с её именем — его имя.  «Режиссер — Данила Горский»  Девушка скривила губы. Перед её глазами предстала картинка долгих, мучительных репетиций с ним.  Три месяца его крика, бессонницы и этого взгляда из темноты — пронизывающего, не отпускающего. На афише была указана дата премьеры — уже завтра.  Это означало, что осталась последняя репетиция. Контрольная. Самая важная.  Девушка хмыкнула.  — С ума сойти, — тихо прошептала она сама себе, — даже на сцену не вышла, а уже измоталась, как белка в колесе.  И всё равно зашла. Дверь тихо скрипнула, как обычно. Она оказалась в таком родном и привычном для неё вестибюле.  Этот театр был основан ещё в 1925 году. Что только не происходило в нём. Какие только спектакли и сцены не ставились. Софья всегда мечтала там работать. И её мечта сбылась — первая премьера. ***  Пустой зал. Уже поздно. Красные кресла уходят в темноту. Только парочка прожекторов освещает сцену.  На ней — декорации: обгоревшие колонны, ржавые цепи, трон с высокой спинкой и другой реквизит, сваленный в темноте кулис. Реквизит — настоящий, ведь режиссер требовал «правды». Софья стоит посередине сцены. В длинном чёрном плате, босиком. Прохлада сцены охлаждает ступни. Грима пока не было, но уже виднелись темные мешки под глазами и побледневшая кожа от усталости.  Раздался голос из темноты.  — Ещё раз.  — Но мы репетируем это уже шесть часов, — негромко, раздаваясь в тишине зала возразила Софья. — Ещё раз. Сцена пытки. Всё сначала. Репетируем дальше. — Повторил голос.  Актриса выдохнула. Ком застрял в горле. Цепи звенят. Она опускается на колени. Всё повторяется. Те же реплики. Те же движения. Эмоции.  — Мне больно, — говорит она текст, — ты слышишь? Мне больно! — стараясь говорить как более эмоционально, но резкий голос снова всё обрывает.  — НЕТ! — прорезал воздух, как острый нож его голос. — Ты просто орешь, как баба на базаре! Где Медея? Где та, что ты играешь? Где царица? Где эта женщина, которая убила, потому что любовь сожрала изнутри с головой? Где она?!  Брови девушки сдвинулись. Волна раздражения нарастала. Они репетировали уже шесть часов! Неужели, этого мало? Да что ему вообще нужно? Софья вскочила. Цепи снова звякнули, раздаваясь коротким эхом. Глаза — горят.  — А ТЫ? ТЫ ЗНАЕШЬ, КАКОГО ЭТО?! КАК ЭТО, ЛЮБИТЬ КОГО-ТО НАСТОЛЬКО СИЛЬНО, ЧТО ГОТОВ РВАТЬ ЗУБАМИ?! — сорвалась уже почти на крик девушка.  Тишина. Гробовая.  Казалось, всё вокруг замерло. Время остановилось. Настала звенящая тишина. Жилки пульсировали на висках.  Режиссер — Данила Горский будто замер. Сначала он хотел ответить что-то резкое, но потом… Медленно поднялся с кресла. Он шел по проходу. Медленно. Как дикий зверь в клетке. Глаза тоже сверкали в ответ. — Покажи. — Коротко сказал он подойдя почти вплотную.  Софья чуть растерялась. Было некомфортно от такой близости.  — Ч-что?  — Покажи как это. Покажи, как ты рвешь зубами.  Её глаза — удивленные. Смотрели прямо в его — темные, злые, усталые, с острым огоньком вызова.  — Я жду, — напомнил он, будто заставляя актрису вынырнуть из темного океана. Данила сделал ещё шаг вперед. Теперь, он буквально нависал своим телом над ней. Чувствовалось исходящее тепло режиссера, что ещё больше смущало. — Н-не подходи… те… — тихо попросила девушка.  Пауза. Парень лишь хмыкнул.  — А если подойду? — нагло спросил он.  — Я… я… я укушу вас! Закричу! — пыталась оправдаться.  — Да ну, — усмехнувшись засомневался он. —  Так чего же ты ждешь? Кусай. Кричи. Тебя всё равно не услышат. — Уверенно, с легким холодком в голосе сказал режиссер, пристально смотря на Софью.  Пауза. Долгая.  Он не двигается. Делает ещё шаг.  — Ты думаешь, я шучу? — голос чуть осел.  — Нет. Я думаю… ты боишься.  — Чего?  — Себя. Своей правды.  Они смотрели четко в глаза друг другу. Она замахнулась, но молодой человек успел перехватить её руку.  Он держал сильно. Даже больно. Он сжимал до синяков. До треска костей.  — Эй! Отпусти! — возмутилась актриса. — Нет. Не отпущу.  Вторая рука тоже пошла на захват её тоненького запястья. Она прижата спиной к колонне. Цепи снова прозвенели где-то рядом.  В глазах девушки — испуг.  — Ты боишься. Меня. Прямо сейчас. — сказал он, смотря в глаза, продолжая крепко держать её руки и прижимать к стене. Пауза. Он хмыкнул. — Можешь ведь, когда хочешь… Глаза девушки бегали по его лицу. Они находили темные, карие глаза. Губы, чуть дрогнувшие уголками вверх. Густые брови. Растрепанные волосы. Усталый, но твердый взгляд.  — Ты играешь пытку, — шепотом начал он. — А ты понимаешь, что это значит? Это значит, что ты не можешь пошевелиться. Когда ты в чужой власти. Когда тебе… больно.  Он замолчал. Дыхание его стало более тяжелым. Руки чуть сильнее сжали, прижали к стене.  — Хочешь покажу? — сказал режиссер вполголоса. Глаза Софьи расширились. Она не ожидала этого. Явно не ожидала.  Она сглотнула ком в горле и… кивнула. Неуверенно. Едва заметно. Но кивнула.  Он ухмыльнулся. Глаза его потемнели. Хватка на одной из рук расслабилась.  Тут девушка почувствовала прохладу металла на своем запястье.  Щёлчок. Ещё раз. Теперь, она прикована тяжелыми, театральными наручниками к колонне. Руки над головой. Она не могла особо сдвинуться. Она чувствовала исходящий от режиссера жар, и прохладу наручников.  Платье девушки натянулось, открывая плечи.  — Нравится? — хриплым голосом, тихо спросил он.  Она не отвечала. Просто смотрела в глаза. Его темные, карие, с нотками дерзости, вызова и чего-то большего.  Там — не режиссер. Не враг. Не душный «мучитель». Мужчина. Властный. Грубоватый. Дерзкий. Жаждущий.  Он подходит ближе. Его рука опускается ей на талию, накрывая своей ладонью. Медленно ведет вверх по ребрам. К шее. Едва касается уже затвердевших сосков. Она задерживает дыхание.  — Да… ты боишься, — сипло шепчет он. — Я слышу, как бьется твое сердце, чувствую влажность ладошек, бегающие глаза… А может быть, даже возбуждена? — пауза. Режиссер хмыкнул. — Я не боюсь тебя! И не… не возбуждена! — стараясь как можно более уверенно, ответила Софья. Её глаза говорили уже за неё Данила коротко хохотнул. Его хохот ещё больше заворожил. Такой бархатистый, низкий и… сладкий.  Пауза. Он снова перевел взгляд на неё. Серьезность промелькнула в его глазах. Он наклоняется ближе, прямо к её губам. — Тебе идет быть такой… зажатой, — прошептал он, находясь в миллиметрах от её губ. Сердце девушки явно билось быстрее, уже готовое почти вырваться из груди. Вот она — пытка.  Тут он отстраняется, но не далеко.  — Скажи «нет», и я уйду. Она молчит. Прикусывает губу. Кровь уже готова пойти, но тут…  — Нет, — тихо, но решительно ответила девушка.  Данила замер. Рука чуть крепче прижалась к коже.  — Что?   — Нет… Не уходи, — дрожащим голосом сказала Софья. — Я… не против.  Это была последняя капля. Он целует её. Жестко. Требовательно. Будто наказывает. Чувствует вкус её крови на губах.  Хоть металл наручников и продолжает холодить запястья, но внутри — пожар. Огромный. Горячий. Вечный.  Он целует её страстно. Спускается вниз по шее — к ключице. Софья запрокидывает голову назад, прикрывая глаза. По пути, Данила оставляет несколько бордовых пятен.  Он дошел до ключицы, целуя там.  Зубы чуть прикусили нежную кожу. Спинка девушки выгнулась. Она ахнула.  — Ну как тебе, истязаемая? — прорычал режиссер между укусами и поцелуями.  — Д-Данил-ла… ммм… — начала она, но не смогла продолжить из-за вскрика, после очередного прикуса.  — А я ведь ещё не начал…  Руки скользнули под подол платья. Софья тихонько захныкала — всё происходило слишком быстро. Она хоть и боялась признать себе, но тело говорило об обратном. Он резко развернул её лицом к колонне. Вновь раздалось звяканье наручников. Руки девушки оказались в совсем неудобном положении, но ничего не поделаешь.  — Мы… мы не можем… всё слишком быстро… я…  — начала тихонько Софья. Режиссер шлепнул её по попке. Она ахнула. Спинка снова выгнулась. Он же, только ухмыльнулся.  — Молчать! Ты сама согласилась… Медея… — властно сказал режиссер прижимая её ещё ближе.  Пауза. — Но… скажи «Венера», если и правда, стоит остановиться, — будто успокаивая свой пыл, предупредил мужчина.  — Нет. Не надо, — быстро пролепетала девушка.  Горский хмыкнул и начал расстегивать замочек платья. Оно скользнуло вниз, к лодыжкам. Холод коснулся спины, заставляя пробежать мурашки. Она вздрогнула, но не только от холода.  Пальцы Софьи впились в колонну.    Секунда — и платье уже было на полу. Глаза Данилы стали казаться ещё темнее. Руки скользили по телу, зацепляясь пальцами за край трусиков.  Он отпустил её на секунду. Что-то звякнуло. Она не видела, что именно. А потом — удар. Не больно. Скорее остро. По спине. Глаза Софьи расширились. Она ахнула громче обычного. — Тихо, тихо… Это всего лишь плетка. Реквизит, — шепнул он на ушко, заправляя прядь и снова размахнулся.  Ещё один вскрик.  — Аах! Дань… — витала она, где-то между болью и наслаждением.  — Не сдерживайся. Я хочу тебя слышать. Полностью.  Снова шлепок.  Софья чувствовала острую, но приятную боль и жжение на спине. Там уже проступала краснота.  Режиссер хмыкнул.  Он ударил снова. Она вскрикнула и прикусила губу. Тело уже всё извивалось под ним. Всё явно горело изнутри. Удары лишь разжигали огонь. Раздавались только звуки ударов и стонов.  — Не молчи, — почти приказал режиссер.  — Но… нас могут… — начала еле как девушка. — Пусть слышат, — ответил парень уверенно и резко развернул её к себе.  Посмотрев на её лицо, он заметил, что оно всё красное.  Видимо, Софья была так сильно сосредоточена на своих ощущениях, что и не заметила, как Данила стоял в одних боксерах. Ухмылка расцветала на его губах.  Дыхание будто сперло. Взгляд пробежался по его мускулистому торсу. Тут парень рванул её трусики вниз. Девушка не ожидала этого и хотела прикрыться от холода, как наручники снова звякнули.  Горский поднес их к лицу и понюхал.  — Ммм… уже вся мокрая…  Софья почувствовала, как кровь приливается к щекам.  Мужчина швырнул белье в сторону и содрал с себя боксеры. Взгляд Софьи опустился вниз. Глаза расширились, как два блюдца. Не успев ничего подумать, Данила уже нагнул её и вошел. Резко. Без предупреждения.  Она закричала, тут же зажав рот рукой как могла.  Цепи звякнули.  — Ну как тебе, истязаемая? — прорычал он в губы.  — Данила…  — Что?  — Да… Ещё, — вырвалось уже почти стоном. Плетка снова коснулась спины. Снова вскрик. Он взял её за волосы и грубо задрал голову вверх, заглядывая прямо в глаза. Его взгляд пробирал до костей, заставляя мурашки бежать по коже. — Такая напуганная, возбужденная и такая… моя. Снова замах. Звонкий шлепок. Цепи зазвенели. Вскрик. Дикий, властный рык. Он входил в неё — резко, глубоко, так, что весь мир исчезал. Оставались только толчки, рваное дыхание, прохлада металла на запястьях и её собственный голос, который она совсем не узнавала.  Софья уже не могла сдерживать вскрики, стоны и всхлипы.  Тепло разливалось внутри.  *** Данила кончил следом за Софьей. Горячее, рваное дыхание срывалось в единое. Его руки лежали на её талии. Лоб покоился на плече. Груди обоих вздымались в дыхании.  — Ты… я так давно этого хотел, — хрипло произнес режиссер. — С тех пор, как ты впервые произнесла свою речь передо мной. Софья молчала. На знала, что её вторая мечта уже сбылась. Только что.  — Завтра… завтра премьера, — как бы напомнила девушка, запуская пальцы в его волосы, почти в нежном жесте. — Мммхх… Да. Ты будешь там сиять. Моя звездочка, — сказал Данила. Нос мягко терся о её плечо, щекоча кожу и пуская мурашки.  Софья прикрыла глаза.  — А сегодня?  — А сегодня… сегодня ты — моя. Сегодня самый важный день, — ответил режиссер, аккуратно прижимая её трясущееся тело. Тишина. Будто здесь и не был звона металла, скрипа колонны и ярких стонов, от волн оргазма.  Что только не было в этом театре…  Теперь было всё.  И свет, который никто не гасит — побоится.