Jack_from_the_box

В первый раз это случается неожиданно. Хосок возвращается домой после выматывающего дня на площадке: съемки концепта для альбома проходили в жестком и плотном графике, с опаской, что они просто не успеют закончить к нужной дате. Он был первым, открывал эру сольников группы со своей работой, потому внимание, которое требовала каждая, даже самая незначительная деталь, отбирало у него последние силы. Куртка, тяжелая от летнего теплого дождя, без стеснения летит на пол, стучит фурнитурой по ламинату. Хосок морщится от слишком громкого звука, который внутри головы отражается от стенок чем-то невыносимым. Он заходит в ванную, по пути просто бросая одежду на пол, оставляя за собой дорожку, которую завтра будет собирать через силу. Он чувствует, как разваливается на части внутри, как выдержка и умение работать даже в самых паршивых условиях, выработанные годами, просто дают сбой, вытряхивая в постель мешок с костями, вне стен квартиры имеющий наглость называть себя человеком. Во всем этом водовороте его отрешенность и одиночество становятся слишком болезненными, излишне очевидными в череде дней, где сообщения от мемберов и друзей медленно перестают мелькать перед глазами. Стоило Сокджину пропасть с радаров, почти растворившись в делах, работе и подготовке к службе, и все почти рассыпалось: даже Тэхен стал словно тише, больше не лез ко всем. Они сосредоточились на себе, пытались не подвести фанатов и стали забывать, что каждому из них нужна поддержка от других. Особенно обидно было не получать коротких, но теплых сообщений от Юнги, который знал его одиночество и отрешенность лучше всех. Как бы сильно Хосок не пытался, как бы отчаянно не стремился к чему-то настоящему, попытки проваливались просто феерически. Он не умел быть грустным при людях. Не мог быть слабым или нуждающимся в поддержке: вечно улыбающемуся парню не по масти было депрессовать слишком много. Хосок пропадал в студии и замечал, что у него редко когда есть время на то, чтобы отправить сообщение или записать что-то для своей бездонной галереи. Только сейчас, когда запись была закончена, а его разрозненные мысли отправились с черновым названием в сторону дизайнеров, у него появилось немного больше времени. Он мог пообщаться с Чонгуком об Америке и предстоящих съемках шоу или сходить на чай к Юнги, посидеть на диване, пока хен, погруженный в мысли, собирал из обрывков эмоций собственную исповедь. Только грусть и гулкое, рваное чувство внутреннего одиночества отбиваются от стен, гонят его в кровать без шансов на что-то большее: он и так работает по восемнадцать часов в сутки. Хосок выбирается из душа и едва ест, просто и не глядя закидывает внутрь лапшу, которую ему всучил менеджер, собственноручно распихав по холодильнику с наставлением «не голодать». Он очень старается есть, сидя перед большим окном на подушке, завернутый в пушистую пижаму и мягкие носки из шерсти чебурашки. На улице конец апреля, уже теплеет, но термостат на экране показывает любимые двадцать один, позволяя кутаться в луковицу и укрываться пуховым одеялом, которое весит сильно больше, чем должно бы. Он краем глаза замечает тонкую фигуру рядом с собой, когда бросает очередной беглый взгляд на Сеул, отражающийся светом в окнах темной комнаты, освещенной лишь тусклой теплой лампочкой в прихожей. Ему мерещится его собственный лирический герой – отблеск комбинезона и шапки с острыми ушами. Хосок не придает этому внимания, списывает галлюцинации на усталость, помнит, что в начале карьеры видел то, чего не было, не просто мельком, а вполне себе близи. От усталости им всем мерещилось разное, так что никакого внимания растворившееся в темноте комнаты собственное лицо не получает. Хосок спокойно доедает лапшу, ощущая себя все еще выжатым и невозможно тяжелым, уставшим от ежедневного марафона, который и не планирует заканчиваться. Доползает до постели, падая в подушку лицом, натягивает на себя одеяло, едва не задыхаясь от обнимающей плечи тяжести, почти заботливой, теплой, несмотря на внешний холод комнаты. На мгновение ему кажется. Что плечи обнимают еще и мягкие руки, аккуратно поправляющие сбившуюся пижаму, подтыкают одеяло под ступнями, чтобы о не мерз. Но сон забирает его прежде, чем он успевает обработать или понять собственные странные и непривычные ощущения. Сон в этот раз, несмотря на привычную непродолжительность, кажется весьма неплохим, восстанавливающим и спокойным. Хосок спит без пробуждений до самого будильника, который кто-то словно приглушил рукой, не позволяя сразу вмешаться в его биоритмы. Он чувствует сладкую, непривычную негу в отдохнувших мышцах и пустоту в голове, что впервые за долгое время не была наполнена мыслями об альбоме, промо, концепте и фото. Словно кто-то забрал эти мыли из его головы, позволяя по-настоящему расслабиться перед очередным витком сумасшествия. Хосок выбирается из плена специального утяжеленного одеяла, купленного по настоянию терапевта, неохотно и медленно, вдевает ноги с огромные пушистые тапки и ушами далматинового окраса – забавный подарок от Чонгука. Растрепанные волосы торчат во все стороны, не желая подчиняться попыткам уложить их, но сегодня даже за едой не нужно, поэтому он не особо озабочен этими прорехами в своем внешнем виде. Почистив зубы, Хосок дотаскивает тяжелое и непослушное тело до кухни, смотрит в панорамные окна на спешащий по делам Сеул и ставит в кофемашину чашку, выбирая капучино. Именно этот момент выбирает мир для того, чтобы заставить его сомневаться в собственной адекватности, потому что в отражении окна, ровнехонько за его спиной, стоит он. Тот же белый комбинезон и черная шапка арлекина, тот же угольно-черный макияж и жесткие, уставшие глаза, совершенно потерянные в собственной внутренней боли и огне. Хосоку на мгновение кажется, что он чует запах гари и пепла, слышит за спиной потрескивание огня, которое сопровождало его все время на съемках и, кажется, еще будет, потому что скоро клипы. Для которых поджоги уже утверждены. Он замирает, всматривается поближе в темные глаза, смотрящие ровно, холодно, словно властно обнимают его тело, оценивают на пригодность к употреблению, прежде чем на бескровных губах расцветает улыбка. Этот кривой изгиб губ совершенно не похож на то, что обычно видит Хосок в зеркале, но следует признать, что такому выражению лица эта неумелая попытка в эмоции очень хорошо подходит. Когда он разворачивается, едва не выплескивая из кружки обжигающе-горячий кофе, видения уже нет, повторный взгляд в отражение на окне тоже не помогает и Хосок просто качает головой, отпивая из чашки. Он решает не думать об этом, старается не придавать значения вывертам сознания, которое последние месяцы только и думало, что о концепции, образе и отсылках, рисовало своего лирического героя каждую свободную минуту. Только вспоминает что имя «Джек», написанное большими буквами на каждой странице концепта, пришло к нему так же во сне, словно нашептанное чьим-то нежным, но низким голосом, оставившим на душе ощущения чего-то властного и сильного, чего-то такого, от чего у Хосока подкашивались коленки, и сладко сжималось в животе. Покачав головой, он заливает в себя остатки кофе и направляется в спальню, потому что у него недостаточно времени на раздумья о том, какие выверты ему преподносит его уставшее сознание. Только тихий, немного истерический низкий смех на мгновение словно отражается эхом от стен его квартиры, серебром оседает  груди, согревая изнутри. Хосок прикрывает глаза, ощущая, как от этого странного чувства щиплет в глазах, наполняющихся слезами, болезненно  и отчаянно. Он прижимает ко рту руку, заглушая всхлип, прижимается к стене, сползая по ней, не в силах сдержать неожиданный порыв. Вместо сборов он обнимает тощие колени не менее худыми руками и просто плачет, позволяя себе эту короткую слабость, ощущая себя до боли паршиво. Собраться обратно в человека у него выходит только с третьего раза, когда менеджер уже начинает названивать, пытаясь узнать, куда подевался его подопечный, который еще сорок минут назад должен был сесть в машину и ехать в офис. Хосок из шкафа вынимает первые попавшиеся штаны и майку, накидывает сверху футболку и берет валяющуюся у порога куртку, которую вчера просто не смог поднять. В дороге у него есть время, чтобы собраться, чтобы одиночество пустой квартиры отпустило его хотя бы немного, позволяя снова стать тем смешливым и сосредоточенным Хосоком, которого знают в офисе, который привычен команде. Сегодня даже синяков под глазами нет, чтобы выдать его уставшее состояние, и потому даже он сам никак не выдает своего особенно расхлябанного состояния. Ощущение покоя, неожиданное и теплое, которое ему принес образ в окне, он не рискует вспоминать и связывать со своей галлюцинацией, боясь просто поехать крышей. Встреча забывается, растворяется в череде дней и записей, в бесконечном потоке мыслей, которые все сильнее затягивают Хосока в дебри собственного восприятия, в ту глубину, которую он вынимает треками, съемками, всем альбомом. Он пропускает первые тревожные значки нового витка бесконечных переработок, очередная истерика приходит к нему в одиночестве танцевального зала, где он остается отработать хореографию. Тусклый свет верхних ламп обнимает плечи, в здании почти никого не остается, даже самые трудолюбивые разъехались. Во всем Хайбе, как и всегда, только полуночники. Которые на работу приходят, дай бог, к часу дня, работники, завязанные на другие часовые пояса, круглосуточный сервис консьержей и такие, как он. Потерянные в одиночестве и работе, пытающиеся достичь славы или просто не раствориться, не дать себе остановиться, чтобы не позволить могу понять – он больше не знает, что представляет из себя. Хосок устраивается в позе лотоса на паркете, накидывает на плечи кофту, чтобы не простыть под кондиционерами. Ткань неприятно липнет к влажной коже, заставляет поморщиться и перевернуться, опираясь о зеркало спиной, прислоняя голову к прохладной поверхности. Дыхание рваное и частое, он пытается как-то компенсировать усталость этим, не понимая, что в его состоянии уже мало что способно помочь. Хосок протирает полотенцем лоб, глотает воду из стоящей рядом бутылки и, едва найдя в себе силы на это, открывает глаза, смотря в зеркало на противоположной стене зала. Картинка в глазах плывет. Словно идет рябью, а после он снова видит его: в прежнем белом комбинезоне с шапкой арлекина и макияжем. Острые черты лица кажется почти хищными в паре с кривой улыбкой, больше похожей на передразнивание, чем ан настоящую эмоцию. Только в отражении чувствуется сила, тяжелое дыхание власти и полное осознание собственных возможностей, которые Хосок чувствует в глубине своего заполошно бьющегося сердца. Даже не столько от страха, сколько от бесконечной череды выматывающих танцев, которые последние два часа он повторял на пакете круг за кругом, не давая себе остановиться, пока движения не начинали выглядеть идеальными, плавными и гибкими. Отражение за его спиной четкое, множится в зеркалах, заставляя рябить взгляд, но Хосок все еще смотрит. Следит внимательно за тем, как фигура медленно и плавно приближается к гладкой холодной поверхности, останавливается совсем рядом, опускаясь за его спиной на колени. Хосок чувствует жар чужого тела, кажется, способен услышать дыхание, срывающееся с бескровных тонких губ, ощущает на себе обжигающие следы темных глаз, блуждающих через отражение по его ключицам и горлу. Отражение наклоняет голову вбок, смотря любопытным котом, заставляя думать о том, что недосып, кошмары и постоянные выматывающие тренировки и съемки берут свое. Хосок закрывает-таки глаза, отбрасывая голову обратно на зеркало, тоже поворачивая голову в ту сторону, где за спиной сидит фигура в отражении. Ощущает дрожь натянутой зеркальной поверхности, словно кто-то рвет вуаль реальности, пробираясь через нее к живому, уставшему телу на полу танцевального зала. Касание, которое ощущает Хосок на своем плече, совсем не кажется ему эфемерным. Скорее тяжелым и теплым, успокаивающим так же, как в прошлый раз, когда он видел его лишь мельком, но все равно ощутил это необычное чувство покоя. Он выдыхает, просто позволяя этому происходить, не думая головой о том, что шизофрения, кажется, уже не просто шутка. Мерный, ровный жар ладони на плече совсем не эфемерный, оставляет в груди чувство защищенности, словно тихое, но уверенное разрешение быть слабым. Хосок не скрывает коротких слез, дорожками стекающих по щекам, лишь немного вздрагивает, когда ощущает движение: кисть поднимается с его плеча, пальцы касаются его кожи, стирая с них соль. В голове низкий, скрежещущий гул складывается в слова, такие простые, но сейчас наполненные сокровенным смыслом, невероятно важным. "Я рядом" Хосок не уверен, усталость это или он, в самом деле, сходит с ума на почве работы, за десятилетие выкачавшей из него вообще все, что только было. В моменте это кажется не важным, пустым и бессмысленным, потому что чувство чужого присутствия, которое, наверное, должно его пугать, приносит лишь тишину. Она отражается от зеркал зала, пропитывает вязкой густотой паркет и обнимает своими руками Хосока. Он откидывает голову, ощущая текущие по щекам слезы, противно скатывающиеся по шее вниз. Когда его плеч касается уже не одна, а две руки, он даже не замечает, только сжимает губы, давя в груди жалкий одинокий всхлип. Объятья на его плечах остаются единственным, что не позволяет ему скатиться в совсем откровенные рыдания, они словно держат его на плаву. Придают сил в тот момент, когда весь мир крошится ему в ноги, не оставляет ничего позади, бесконечно требуя и лишь иногда позволяя дышать полной грудью, наполняясь мимолетным счастьем, что приносит сцена. Хосок оставляет это событие позади, честно обещая себе подумать получше и сходить к специалисту, когда закончит с неотложными делами и станет хотя бы немного свободнее в своих передвижениях. Он не обращает внимания на легкие касания или миражи, которые видит перед собой в особо плохие дни, фигура в отражении и мягкие, успокаивающие поглаживания по голове перед снов становятся частью его нормальных будней. Он не замечает, как из эфемерных и два заметных касания становятся все более отчетливыми, начинают оставлять на нем настоящие ощущения горячей кожи. Приятная тяжесть ладоней на плечах, звук биения чужого сердца и ровного, глубокого дыхания становится его спутником в те дни, когда не хочется ничего. Хосок просто продолжает работу, лишь изредка останавливаясь, чтобы отдышаться, каждый раз ощущая легкую тревогу от своего накатывающего одиночества, которое всегда заканчивается одинаково: он выключается, где придется, частенько в не самой удобной позе, но просыпается всегда наполненным силой, даже если сон был коротким. Это радует гораздо больше, чем новость об окончании работы над концептом и первыми пробными макетами, которые приходят к нему на почту, которые он почти сразу скидывает в общий чат парням, чтобы похвастаться. Их восхищение и комплименты Хосоку и его видением музыки, необычной злостью лирического героя. Он встречается с признаками своей разыгрывающейся шизофрении лицом к лицу, а не просто вскользь, в коридоре Хайба, в очередной раз чувствуя упадок сил, пытаясь собрать из себя человека, хотя бы подобие на него. На этот раз ощущает теплое касание к плечам и жар чужого тела, обнимающего со спины, находясь в помещении, где единственное зеркало расположено слишком далеко от него. Хосока слегка дергает от этого осознания, от чувства, что происходящее перестает быть похоже на простое расстройство сознания, а попахивает чем-то гораздо более критическим, сложным и грозящим смести его с намеченного пути. Быть пациентом клиники для душевнобольных ему не хочется совершенно, поэтому Хосок заталкивается в какую-то первую попавшуюся каморку, по размерам не далеко ушедшую от туалета. Затыкает себе рот рукой, смотря невидящими глазами в темноту, разбавляемую крошечным лучами света, пробивающимися из-под двери. Касания пропадают почти сразу, он только чувствует, как его кожу прошивают мелкими иглами тоска и мягкие, нежные отголоски сожаления. Снова видит перед собой его, на этот раз весьма материального, в прежнем комбинезоне и черной шапке, острые уши которой болтаются в стороны. На бескровных губах застывает горькая усмешка, темные глаза все еще ласкают его лицо, искаженное в маске совершенного ужаса, грозящегося сломить и без того довольно слабое сердце. Джек или больная галлюцинация Джека, покачивает головой и устраивается спиной к стене, сгибая в колене ногу, чтобы упереться удобнее. Хосок с трудом восстанавливает дыхание, пытается успокоиться и повторяет гимнастику по квадрату, которой когда-то учил слишком эмоционального и беспокойного Чонгука, которая помогал делать Тэхену в особо паршивые дни. Он делает шаг ближе, с недоверием смотрит в темные, спокойные глаза на своем же лице, которое кажется тоньше, с чертами настолько острыми, что даже опасная бритва рядом будет казаться резиновым реквизитом с площадки дешевого театра. Хосок чувствует, как по щекам текут слезы, снова и снова, забираются под воротник футболки, делает несколько шагов вперед, поднимая руку, останавливается на мгновение, так и не решаясь коснуться, не позволяя себе даже допустить того, что это возможно. Но когда его рука дергается от громкого стука за запертой дверью, он натыкается на жаркое и твердое плечо, весьма настоящее под его ладонью. Хосок давится всхлипом, смотря на плод своего воображения, стоящий так близко, так реально, словно ему пора с поднятыми руками сдаться властям, словно безмолвный знак заканчивать с переработками. В голове прежние слова, сказанные все тем же едва уловимым шепотом, который рождается, теперь уже точно, прямо в его голове, ведь отражение не двигает ни единым нервом. Словно застывшая статуя позволяет  себя лапать, сжимая литые мышцы пальцами, только дергает уголком губ, все еще очень похоже на усмешку, но ощущается это как тихое ободрение. «Я рядом. Ты не один.» Хосок подается вперед, вжимаясь в излишне реальный и чересчур осязаемый плод своего воображения всем телом, хлипким и ненадежным на фоне жаркого, жесткого тела напротив. Его прижимают в ответ, обнимают за плечи, ладонью давят на поясницу, не позволяя отстраниться ни на сантиметр, виска касаются сухие губы, обжигающие не холодом, как можно было бы подумать, смотря на их бескровный вид, а жаром. Тишина разбавляется его всхлипами, рваными и жалкими, они тонут с плотной ткани комбинезона, на ощупь совершенно такого же, как тот, что он надевал во время сьемок клипа. Запах гари и железа, пылающего пламени химических костров, разбавленный легкой нотой цитрусовых и чего-то травянистого, забивается в ноздри, успокаивает сознание каким-то совершенно невообразимым образом. На его затылок укладывается тяжелая рука, тонкая как его собственная, но ощущающаяся совершенно непохоже, словно более властно, более сильно. Двойник не говорит, не пытается ничего спросить, словно все знает и сам, осторожными широкими движениями поглаживает его спину, проводя от шеи вниз до ладони, удерживающей за поясницу. Хосок успокаивается медленно, приходит в себя, находя прежнее хрупкое равновесие, которое словно передается ему от ровно дышащего двойника с сердцем, которое в чужой грудной клетке звучит размеренно и ладно, отбивая свой ритм. Ласковая ладонь касается его шеи, накрывая, прижимает к себе сильнее на короткое мгновение, прежде чем выпустить, точно угадав момент, когда Хосок захотел бы освободиться сам. Он отстраняется, смотря на свое же лицо, все еще не выражающее никаких особо ярких эмоций, с глубокими черными глазами. Двойник смотрит на него без холода или злости, без насмешки над его слабостью или излишней доверчивостью, скорее понимающе, как будто разделяет его ощущение одиночества. Дверь распахивается неожиданно, хотя Хосок точно уверен, что закрывал ее, в проеме появляется Тэхен, который смотрит на него огромными напуганными глазами. – Хоби-хен? Одно едва уловимое движение рукой, порождающее в воздухе ворох ярких искр, которые на мгновение кажется Хосоку крошечными цифрами, и двойник исчезает в воздухе, успевая, впрочем, ему подмигнуть. Тэхен делает два небольших шага, подходя ближе, протягивает руки, касаясь осторожно и мягко, ощупывает, как будто пытается убедиться в отсутствии вреда, причиненного копией. Пара странных пассов рукой, на которые Хосок, признаться, не очень обращает внимание, пытаясь уложить в голове происходящее до того, как придется вести диалог или узнавать что-то новое. – Давно то началось? Голос Тэхена немного взволнованный, но больше решительный, уверенный, заставляющий не сомневаться в нем и его умениях. Их младший всегда умело делал вид, что он придурошный инопланетянин, становясь серьезным и жестким только тогда, когда это было совершенно необходимо. Но сейчас Хосок совершенно не понимал, что от него хотят, и почему вытаскивают из удачно подвернувшейся каморки куда-то по коридорам офиса. – Что – это? Тэхен останавливается резко, разворачивается, смотря на него острым, резким взглядом, словно оценивает: действительно ли он не знает о чем речь или просто играет с младшим в любимые словесные перебранки. – Как давно ты видишь Джека? – Тэхен смотрит на него как на дурака, закатывает глаза, но уже не кажется таким пугающе-сосредоточенным, скорее уставшим. – Ты ведь понятия не имеешь, кто он. Так ведь? Хосок качает головой, смотрит на младшего, вспоминая все разы, когда встречался с двойником, каждый раз, когда он ощущал себя словно встретил самого себя, только другого. Как будто это и правда его зеркало, кривое и раненое, больное, как сам написанный лирический герой, но все еще копия его собственной боли. Свои подозрения он и озвучивает, когда понимает, что именно этого и ждет Тэхен, держащий его за руку и смотрящий внимательно и, самую малость, насмешливо. – Он – отражение моей души? Темная сторона? Тэхен тяжело вздыхает и качает головой, как будто решая что-то с самим собой. Он слегка кивает головой в сторону коридора, прося следовать за следом, пока они не доходят в зал для тренировок. Тэхен практически заталкивает его внутрь, сбивая с толку и заставляя на мгновение потерять ориентацию, Хосок путается в ногах и непременно упал бы, если бы не ощущение крепких рук на плечах, вовремя поймавших его, помогающих найти равновесие и опору. Двери за спиной с тихим щелчком закрываются, а после Хосок слышит едва различимый шепот друга, похожий на заученный бубнеж. Он оборачивается, присматриваясь, стараясь уловить чужие слова, но не успевает разглядеть, что же там такое делает задержавшийся у дверей Тэхен, потому что его вниманием завладевает тонкая палочка в руке друга. Темно-синяя, похожая на стрелку от гребанных напольных часов. – Я думаю, что Джек – затерянный во времени. Тэхен оборачивается, выглядящий совершенно непривычно: словно наполненный дыханием чего-то непостижимого, совершенно серьезный и лишенный своей обыкновенной ребяческой расхлябанности. Он пугает, сейчас, с неясными намерениями, бросающийся непонятными словами, понимающий в происходящем явно куда больше растерянного Хосока. Рука со стрелкой выписывает странные фигуры, словно чертит что-то на периметре комнаты, как будто пытается загнать ту в купол, оплести чем-то вроде защиты. – Это души, – Тэхен начинает свои пояснения, заставляя взгляд вернуться от разглядывания стен к сосредоточенному лицу. – Те, которые потеряли связь со своим временным коридором. Выпали из тела и не смогли вернуться. Хосок делает шаг назад, в ужасе смотря на того, кого, как ему казалось, отлично знал, но, как выяснилось буквально мгновение назад, не знал вовсе. Тэхен тяжело вздыхает и стрелка в его руке снова обращается обычными механическими часами от Cartier. Компания, наверное, и не догадывается, как их подарок использует амбассадор. Одно движение руки и вокруг них является дымка, словно все пространство зала заволокло молочным туманом, через который видно мир, словно они в параллельном измерении. – Я расскажу тебе обо всем, обещаю. Пока мы в Безвременье, можем болтать сколько угодно. – Заметив, наверное, его замешательство и вопросительные взгляды, бросаемые на молочный туман, Тэхен легко хмыкает, обводя комнату рукой. – Мы как бы вне времени сейчас, сколько бы тут не прошло, в мире все начнется с той же секунды. – Хосок давится воздухом, заставляя Тэхена усмехнуться и покачать головой. – Да, я читаю мысли. Они у тебя на лбу бегущей строкой, хён. Хосок выдыхает, старается успокоить заполошно бьющееся сердце, а потом чувствует, как его плеча касается прежнее тепло, тяжелое и властное. Эти касания уже успели стать ему знакомыми, воспринимаются как безопасные, сейчас они больше похожи на те, что были в подсобке – живые, слегка обжигающие кожу. Его собственное видение появляется рядом совершенно материальным Джеком: на этот раз комбинезон черный, а шапки нет вовсе, зато под косо остриженными волосами хорошо видно выбритые виски. Двойник смотрит на него всего секунду, прежде чем надавить на плечо, вынуждая опуститься на пол, закрываясь коленками от происходящего, словно ребенок. Тонкая, но уверенная рука треплет его по волосам, а кривая улыбка, обычно больше похожая на усмешку или тень издевки, сейчас кажется неожиданно ободряющей. – Нападаем на слабых, Ви? Собственный, но чужой, хриплый и севший голос звучит как воронье карканье, как скрежет жженого металла, плавящегося от жара костров. Хосок смотрит на фигуру, излучающую опасность, и ощущает только защищённость, бесконечный покой от внутреннего знания – его не дадут в обиду. – Затерянный. Двойник смеется, сиплый жесткий звук отражается от зеркал, заставляя их дрожать. Бросив быстрый взгляд на Хосока, он отвешивает совершенно издевательский поклон Тэхену, точную копию тех, что со сцены Джей-Хоуп исполняет каждый свой концерт. Только от Джека он выглядит рваным, достаточно жестким, с нажимом и излишней тяжестью. – Почти попал, крошка-Ви. Часы Тэхена снова становятся стрелкой часов, сам Тэхен словно встает в стойку, смотрит остро, тем самым взглядом, который достается особо ретивым репортерам и наглым фанатам, а двойник неожиданно исчезает вместе с дымкой, появляясь в зеркале: стоит уверенно, нахально сложив руки на груди, выставив одну ногу вперед. Острая усмешка украшает бескровные губы, шапка арлекина снова появляется на его голове, но через мгновение пропадает обратно, как призрак, как слабый отголосок прошлого образа. Тэхен смещается, закрывая собой поднявшегося с полы Хосока, не позволяя им находиться на прямой линии. – Эррантия. Тэхен почти выдыхает незнакомое слово, как будто одно его звучание способно навлечь беду. Двойник растягивает бескровные губы в совершенно безумном оскале, встряхивая волосами. Хосок за спиной медленно выдыхает, борясь с подступающей истерикой: так страшно последний раз ему было еще в Штатах, когда компания организовала их мнимое похищение. Больше он за свою жизнь и благополучие так сильно не боялся, потому что догадывался хотя бы приблизительно, что происходит и как можно исправить складывающуюся ситуацию. Сейчас же он чувствует только беспомощность и неизвестность, которые до жути пугают, особенно в комплекте с Тэхеном, словно готовящимся к бою с Джеком. Двойник уже начал становится для него частью спасения, чем-то хорошим в череде совершенно невыносимых дней, Хосок не может бояться того, кто не свернул ему шею в самые уязвимыми моменты, кто был рядом в моменты его боли. Джек играет в долгие гляделки с Тэхеном, кажется, о чем-то припирается с ним, заставляя Хосока все сильнее волноваться. И за свой путешествующий кукушатник, и за двойника, который не выглядит беспомощным, но все равно вызывает привычное желание взять его под крыло. Солнечная натура не позволяет оставить все просто так, не может записать кого-то во враги просто потому, что так сказано. Даже если предупреждения исходят от кого-то, кто разбирается в происходящем явно больше, чем он сам. Хосок чувствует, как его сердце замирает в моменте, когда Тэхен поднимает руку с зажатой в ней стрелкой, все той же, сейчас она выглядит как оружие, которое способно причинить вред по прихоти его владельца. Хосок делает шаг ближе к зеркалу, Джек переводит взгляд, переставая играть в гляделки с Тэхеном, и делает шаг наружу, оказываясь рядом, закрывая его собой, прижимая к плечу за шею. Мир меркнет в запахе гари и копоти, разбавленного лаймом.