Спроси меня ещё раз

Кирилл Подъезд выглядит не особо уютно. Кажется, квартиры тут — бывшие коммуналки, судя по куче звонков у каждой двери. Но большинство сломаны. Видимо, квартиры уже перекупили. Я чуток на стрёме, но не особо — всё же при ста девяносто сэмэ роста и восьмидесяти кило веса я привык не париться о таких вещах. Звоню. В домофон звонить не пришлось — зашёл вместе с кем-то из жильцов. Так что — сразу в дверь. Открывают. И я замираю. Пизда, разве бывают настолько рыжие люди? Я с ходу залипаю на эти его веснушки, которые просто покрывают сплошняком всю его кожу, какую я могу видеть. Лицо с острыми скулами, тонкая шея, нежные ключицы, сильные, но не особо подкачанные руки. Ныряю в кайф, забывая, нахуя я вообще тут. Хули поделать. Я вообще-то художник, хоть и работаю временно в Яндекс.Еде. Но пиздеть не буду. Я рассматриваю этого пацана вовсе не как художественный объект. Вернее, не как только его. Я бы его выебал. Он — просто ходячий секс. Будто концентрат моих кинков. Белая кожа, вся в веснушка. Рыжие волосы, чуть вьются и собраны в небрежный пучок. Светлые глаза непонятного цвета — то ли голубые, то ли зеленые. И сам весь — тонкий, гибкий, нежный. Когда я буду его ебать — он будет выгибаться в самые ахуенные позы. И сладко стонать. Блядь. Откуда в моей голове вообще такие мысли?! Мучительно чувствую, как начинают гореть щеки и уши. Хорошо, клиент не видит того, что сейчас происходит в моей голове. Никогда раньше я не фантазировал о ком-то настолько бурно. Эти веснушки будто в миг сорвали мне все тормоза. И глаза… А стояк тем временем упирается в жесткую джинсу так, что аж больно. Кое-как прихожу в себя и бормочу, еле выговаривая слова: — Доставка. — Чай, кофе? — Охуеваю от этого неожиданного предложения и на автомате киваю. Скидываю на пол квадратный фирменный рюкзак, куртку кидаю сверху, избавляюсь быстренько от кроссов и прохожу в кухню. Что я делаю, бля? Открываю приложение и отмечаю перерыв. Хозяин ставит передо мной огромную чашку чая. Кажется, он уточнял, какой вкус я хочу. Но я залип на его жопу, туго обтянутую тонкими домашними штанами, и ответил что-то чисто на автомате. Чай — так чай. Я не привередлив. Рядом с чашкой появляются тарелки. Одна — с довольно толстыми бутерами — что-то мясное, помидор, огурец, салат, сыр. Вторая — с щедрым куском явно домашнего тортика. — Вы тортики сам печете? — вырывается у меня против воли. Но тортик просто охуенно вкусный, я жру его, наслаждаясь каждым укусом. Бутеры уже почили где-то в моём нутре. — Ну… Да… Я люблю готовить. Кстати, я — Александр. — Кирюха. Жую. Запиваю. Какой же кайф. На улице ебаный снежный февраль, я замёрз просто в ледышку. А тут — горячий чай, вкусные бутеры. Ещё и торт, бля. Торт. Домашний. Да я такого тыщу лет не ел. Родители слишком заняты работой, чтоб выделять время на домашние тортики. Шустро работаю челюстями, а сам украдкой таращусь на красавчика. Почему-то его глаза не дают мне покоя. И скулы.  И кудри. И веснушки! Стоит чуть ослабить контроль — и я снова мысленно начинаю его раздевать и нагибать. Прям вот над этим столом. Блядь, ну сколько можно. Надо валить, пока не опозорился окончательно. — Спасибо, оху… очень вкусно! — благодарю странного клиента, и чуть не давлюсь последним глотком от внезапного вопроса. — Запястье или шея? Замираю на миг, окидывая его взглядом. Рост — ну максимум сто семьдесят. Вес — кило шестьдесят. Страха во мне нет. Только азарт — и интерес. Перед глазами встают очертания сочных булок. Хочет поиграть? А я и не против. Представляю, как он лижет мне шею — и в паху сладко ноет. — Шея… — бормочу, ещё не зная, на что подписался. Медленно, как мне кажется — эротично — откидываюсь на спинку дивана и запрокидываю голову, выставляя шею на максимальный обзор. Александр вздрагивает и, кажется, облизывает губы. Так быстро, что я не успеваю уловить движение. Но член всё равно напрягается сильнее от одной мысли о его языке. Блядь. Я ж девственник. Какого хера меня так переебывает на извращенские фантазии с этим рыжиком? Прикрываю глаза, из-под ресниц наблюдая за Сашкой. Он привстает со своего стула. Его взгляд облизывает меня с ног до головы, и я плыву. Закрываю глаза. Просто не могу больше смотреть на него. Рука мягко касается подбородка и задирает его сильнее — выше и в бок. Горячее дыхание щекочет шею. Язык влажный. Мягкий, но настойчивый. Лижет от челюсти вниз аж до ключицы и затем — обратно. Блядь. Это правда я так блядски простонал? Сука. Саня. Не останавливайся. Язык медленно движется обратно. Замирает. Движется. Замирает. Блядь, как больно! Что, блядь, а… сука… Боль так быстро сменяется удовольствием, что я, кажется, кончаю прямо в штаны, не коснувшись своего хера даже пальцем. Перед глазами плывет. Саня горячо дышит прямо в шею, впиваясь губами и, кажется, зубами. Но мне похуй. Я только хочу, чтоб это никогда не кончалось. Его руки, прохладные и нежные, ласкают меня будто везде. Блядь. Ещё. Не останавливайся. Да, да. Сука. Кажется, по шее что-то течет. Неимоверным усилием воли открываю глаза. Саня. Его зрачки так расширены, что глаза кажутся абсолютно черными. Смотрит мне в лицо — но я уверен, не видит. Отшатывается — резко и будто испуганно. Его рот. Он испачкан в красном. Голова кружится. Чувство, что сейчас отрублюсь. Как когда сдавал кровь из вены после бухича и на голодный желудок. Пиздец. Сквозь туман чувствую, что меня ведут куда-то и укладывают. Кажется, на диван. Пытаюсь что-то сказать, но мне слишком… Хуево? Охуенно. Не знаю. Просто отрубаюсь. * * * Кирилл «Боже, блядь. Боже. Бог есть ли вообще в этом ёбаном мире? Всё, что я сейчас видел — во сне или в бреду — правда ли? Блядь. Боже, спаси. Где он? Кажется, не здесь. Валить. Бежать. Блядь. Санечка. Алексаша… Блядь.» Срываюсь с дивана так резко, что спотыкаюсь о собственные ноги и почти падаю. Хватаюсь за что-то — оттуда мне отвечают дребезгом стекла, но я остаюсь на ногах. Рывок — я почти у дверей. Натягиваю куртку, хватаю рюкзак, быстрее, быстрее, обувь! Сминая задники, впрыгиваю в кроссы, дергаю все подряд замки — дверь, наконец, открывается! Бежать, бежать, бежать! — Бьется в моём мозгу словно яростные удары сердца. Подальше. От него. * * * Александр. Месяц спустя Открываю дверь и делаю шаг назад. Мыслей нет, как и слов. Кира решительно переступает порог моей квартиры, оттесняя меня в глубь коридора. Месяц прошел. Месяц. Я ждал. Паниковал. Забил. И снова ждал. Сотню раз повторил эти варианты. И вот он тут. — Я пришел всё тебе объяснить, — в глаза не смотрит, старательно пялится в стену рядом с моим виском. — Я понимаю. Я напугал тебя, напал, причинил боль… И если обо мне узнают… Как я мог спутать обычного доставщика продуктов и «доставщика» из донорской службы? Сейчас уже не важно. Важно, что он вернулся. И что ему всего семнадцать. Питание несовершеннолетним — смерть. Без вариантов. Но его лицо. Его глаза. Я не сразу узнал его. Лицо — моложе, мягче, ещё не загрубевшее от жизненных тягот. Короткая стрижка под машинку. Волосы гораздо светлее. Но это он. Он. Мой. Тогда… Почти сто лет назад. Я был в нем уверен больше, чем в себе. А сейчас? — Молчи. Неожиданно встречается со мной взглядом, и в его я вижу такую БОЛЬ, что давлюсь своими словами. Молча киваю в сторону кухни. Он проходит, садится. Только сейчас замечаю, какой он бледный — гладкое лицо заострилось, под глазами тёмные круги. — Всё в порядке? — Глупый вопрос. — Нет, — снова смотрит на меня, кусая бледные губы чуть не до крови поверх старых, едва заживших ранок. — Нихера не в порядке. Пока я спал тогда на твоем диване — я увидел сон. Блядь. Но это был не сон. Это была моя прошлая жизнь? Молчит. И я молчу. Только чувствую, как боль затапливает всё моё существо. Сердце, и так еле бьющееся, замирает и сжимается. В горле ком. Я хочу кричать. Убежать. Не слышать то, что он скажет дальше. — Я вспомнил всё. Все десять лет. Нашу жизнь. Наши дни и ночи. Наше всё, — замолкает, словно давится словами. Сглатывает громко. — Наш последний поцелуй. Как ты в последний раз просил меня прожить вечность с тобой. — Говорит таким ровным голосом, но я вижу, как дрожит венка на его виске — у него же пульс шкалит под двести. Смотрит снова в стену, не моргая, а по щекам слёзы льют. — Моё очередное «нет». Помню, как жизнь покидала меня, капля за каплей, как я слабел, как уходил всё дальше — туда, откуда нет возврата. Шмыгает носом — так по детски и мило. Чувствую щекотку на груди и понимаю — по моим щекам тоже текут слёзы, скатываясь по подбородку и капая в вырез футболки. — Твой взгляд. Как я видел в нем осознание, что тебя ждет вечность без меня. Вижу твою боль. Мне умирать было не так хуёво, как видеть твою эту боль! Это пиздец, Сань, просто пиздец, я не могу! — Срывается на крик внезапно, падает на колени — судя по звуку, больно ударяясь об пол, но не замечает этого. Обхватывает меня руками за талию, прижимая мокрое лицо к животу. Бубнит прямо в ткань футболки, еле слышно: — Спроси ещё раз, Сань. Я соглашусь, Сань, я отвечаю. Прости, что заставил тебя это пережить. Я больше не брошу тебя! Слова доносятся сквозь гул в ушах — издалека, будто через вату. Нерешительно кладу ладони на горячий затылок, веду ладонью по щекотному ёжику коротких волос. И тоже больше не могу. Рыдания душат меня. Даю им волю — и как будто становится легче. — Ты только подрасти, Кирюш, — смеюсь сквозь рыдания. Это так тупо. Но правильно, да. Это ощущается абсолютно правильным. — Закончи свой художественный универ, стань тем, кем всегда мечтал. А потом… В двадцать пять. Не раньше. — Сука ты, Сань. Но я дождусь.