Думать/не спать

Дазай стоит на мосту с бутылкой саке в руках. Нет, не готовясь к прыжку в холодную весеннюю воду. Хотя желание уже лет десять как срослось с душой, как бородавка, которую ты так и не выжег, и она куда-то пропала. Все эти годы он убеждал себя, что это временное помутнение, но и сейчас мало что изменилось: подсознательно Осаму продолжает слепо верить, что всё пройдёт и вернётся на круги своя. Ехать было некуда. От родителей сипарировался, прервав все возможные контакты, но съёмную квартиру, где он может делать что угодно и распоряжаться своими вещами как угодно, язык не поворачивается назвать домом. И за всю жизнь не нашлось не просто пристанища для физической оболочки, а родного «дома». Ода Саку был домом, бар «Люпин» и посиделки с Анго были родными, но это другое и давно забытое. Телефон вибрирует где-то в кармане пальто. Звук был всегда выключен, даже в рабочих чатах и личке с Куникидой. Уведомление от вполне ожидаемого господина в такой поздний час Дазай заметил только через минут двадцать. Неожиданностью это не назвать - это самое естественное и ожидаемое, что могло произойти. Не то чтобы Дазай ждал его сообщения и при каждом уведомлении надеялся, что напишет именно он; скорее, за все "спонтанные" высеры гнева раз в месяц в вечер выходного у Дазая развилась чуйка на Чую. Чуя Ты редкостная мразь, лжец и подлец, эгоцентричный ребёнок, думающий только о себе и поступающий лишь себе в угоду. Я жалею, что открыл тебе своё сердце, зная, что ты его растопчешь. Занятно. Дазая никогда не мучил вопрос, что заставляет Накахару раз в месяц проглатывать гордость и писать первым, плюя желчью. Осаму никогда не видел его в пьяном состоянии, не считая их подростковые годы, но тогда и Дазай трезв был куда реже, но, наверное, сейчас Чуя пил? Сам-то тоже хорош и тоже под градусом, только Дазай бухает на мосту, в холоде, в одежде, которая больше походит на летний вечерний прикид для похода на пляж, а он небось в своих огромных хоромах со свежими георгинами на столе и аромасвечами, провонявшими всю квартиру, что голова трещит. Но кое-что их объединяло - одиночество. Дазай Скучаешь? ^^ Чуя прочитал сразу (Дазай видел эти две галочки), но ответил спустя несколько минут. Думал, что написать? Нервничал? Все двадцать минут, ожидая ответа, теребил край чехла маленькими пальчиками или метался по дизайнерски оформленной квартире? Чуя Да, по дням, когда тебя не знал) Дазай Руки от злости дрожат, что по буквам мажешь, или от возбуждения? Чуя печатал и стирал - эти дурацкие точки в чате Дазай тоже видел. Осаму может представить это так отчётливо, будто стоит за его спиной, а не за несколько километров на улице: Чуя ходит по комнате, запускает пальцы в рыжие волосы, а потом грызёт, сдирает этими же пальцами кожу с губ, искусанных до крови за короткий срок. Садится, тут же вскакивает. Подходит к окну, смотрит на ночной город и, наверное, надеется, что холод стекла, к которому он прижимается лбом, остудит мысли, кипящие в черепке от одного конкретного человека, который заполнил каждый угол своим отсутствием так плотно, что Чуе становится дурно. Небось думает: где он сейчас? Пишет дома предсмертную записку, сидя на табуретке, рядом с которой в скором времени повиснет? Выдумывает новый способ показательного суицида, типа утопиться в детском бассейне соседей? Или по классике на мосту? Может, уже в воде? Или улыбается какой-нибудь дуре, которая наутро будет плакать в подушку, не рассчитывая, что найдёт любовника лучше? Может, попрактикует навык, отточенный годами: искусство изгибаться так, чтобы угодить, стонать так, чтобы поверили, подставлять шею то под удары, то под чужие руки — неловко и неумело охватывающими шею и большими пальцами, складывающимися под кадыком. Быть блядью? Смотреть в глаза с такой преданностью, что сам небось верит в неё? Дазай смотрит на экран, закусив губу, и ветер с реки продувает рубашку под расстёгнутым пальто, выполняющим функцию "красиво развиваться на ветру". Пальцы коченеют. Чуя От желания задушить тебя Дазай То есть от возбуждения? Осаму тут же добавляет, не давая сформулировать собеседнику ответ: Не переживай, я тоже скучаю по занимательным вечерам, проведённым вместе :3 Это правда. Хочется поскорее переступить порог и вдохнуть только поначалу приятный запах аромапалочек. Дазай скинет промёрзшое пальто прямо там, у входа, и позволит ему упасть на пол грудой мокрой ткани, потому что именно так поступают люди, которым есть куда вернуться. Чуя скажет, что Дазай свинья, закатит глаза и цокнет, но поднимет, повесит куртку на крючок и задвинет ботинки под шкаф - те, что Дазай скинул абы как. Но это потом. А сначала - Дазай подойдёт вплотную, чтобы холод, въевшийся в его кожу за часы бесцельного скитания по ночным улицам, коснулся Чуи и напугал. Чтобы тот понял, откуда Дазай пришёл и куда мог безвозвратно уйти, если бы не он. Чтобы самому чувствовать тепло от кожи Накахары и приятный парфюм от рубашки, нарочито расстёгнутой на три верхние пуговицы, чтобы Дазай видел и касался, чтобы потом снял её вовсе. И раскинулся под чужим разгорячённым телом, обхватив его бёдра ногами, прижался так плотно, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни разумности. Почувствовал обманчивую тяжесть тела: Чуя маленький, лёгкий, но когда ложится сверху, кажется, что в этом миниатюрном теле спрессовано столько веса, сколько не снилось и тяжеловесам. Кажется, что на груди устроились минимум ещё двое массивных мужчин с широкими костями и карикатурно нежными ладонями. Хочется провести пальцами по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы. Хочется дотронуться до выпирающих острых лопаток, до позвонков, до талии - места, где у Дазая окончательно перехватывает дыхание от изящества изгибов тела. Ещё перехватывало дыхание от смыкающихся на шее рук, но уже в прямом смысле. В них есть что-то от пианиста: длинные пальцы, тонкие запястья. За обманчивой хрупкостью эти руки сворачивали шеи врагам, держали пистолет, моментально умертвивший уйму людей, сжимали горло Дазая в моменты самой острой нежности, отбрасывая на задний план чувство сдержанности. Эти руки чувствуют его предательски чистый пульс. Осаму может контролировать его, но здесь он не за этим. Дазай чувствует тепло его кожи, гладкость ладони и ту особую шероховатость на кончиках пальцев. Давление нарастает постепенно, как напоминание, кто контролирует ситуацию (хотя оба понимают, кто). Накахара знает, как сделать Дазаю приятно. Действительно знает. Пальцы Чуи нажимают ровно туда, где сонная артерия подходит ближе всего к поверхности. Он хорошо знает анатомию, знает анатомию Дазая, как и Дазай - все слабые места Чуи. За годы они достаточно изучили тела друг друга, вот только Дазай пользуется этими знаниями, дабы насолить, а Чуя - чтобы сделать партнёру как можно приятнее, а его существование комфортнее. В этом городе, в этой жизни сотни людей желали смерти Дазая. Десятки пытались её осуществить: всадить нож, подстрелить, отравить, подставить. Только всё тщетно: он слишком живучий (к сожалению). И, пожалуй, только одно его сразит наповал, как бы клишированно ни звучало, - безграничная любовь, которую он ценит в людях, но на которую сам, увы, не способен. Потому что любовь - это тяжёлое чувство. Оно требует места. А в нём этого места нет - всё занято всепоглощающей пустотой. Пальцы уже не дрожат - замёрзли настолько, что скоро Дазай вообще перестанет различать, где заканчивается холод Иокогамы и начинается холод внутри. Дазай отправляет сообщение и убирает телефон в карман. Дазай я люблю Тебя А это уже была ложь. "Люблю" Дазая - всегда пустой звук, фарс. Буквы алфавита, поставленные в порядке, заставляющем людей идти на поводу, чтобы причинять боль или чтобы её избегать. К двадцати двум годам он превратил "люблю" в междометие. Он говорит это женщинам, которых провожает до дома и забывает наутро. Он говорит его коллегам, не дотягивающим даже до звания друга, в приступе пьяной сентиментальности. Он говорит его зеркалу, но с каждым днём, месяцем, годом вера в правдивость этих слов угасает. Дазай с детства усвоил: если врать достаточно убедительно, можно стать кем угодно. Можно быть хорошим или, хотя бы, нормальным. Вот только если ты прячешь гнилое нутро под маской благодушия, гниль будет расползаться, и однажды это станет настолько явным и смердящим, что выход из этого ада останется только один. Чуя никогда не говорит этого слова, и кажется, что это Дазай виноват, что переиграл и снова довёл до того, что даже такой честный человек, как Чуя, не может выдавить из себя это жалкое "люблю". Но Чуя чувствует глубже, чем все эти жалкие звуки. Особенно когда они срываются с такого лживого языка, как у Дазая. Чуя говорит действиями. Вот он бросил все дела и помчался к Дазаю из-за нелепой шутки. Открывает дверь каждый раз, коль тому вздумается прийти, даже если завтра на работу, и просит остаться до утра, думая, что Дазай уже спит. Делает все те грязные вещи, что Дазай просит, хотя отказать ничего не стоит. Единственный, кому плохо, как бы ни обернулась ситуация, - Чуя. Его телесная привязанность кажется просто мизерной и недостойной огласки по сравнению с тем, что питает к нему Накахара. Он говорит ему "люблю" и сам не знает: врёт ли он сейчас или впервые в жизни сказал что-то настоящее. Наверное, врёт. Привычка. Чуя откроет, впустит сначала в квартиру, потом в сердце, а Дазай сделает вид, что приехал проверить, не умер ли Чуя там от одиночества, и поглумиться на этой почве. Потому что признаваться в том, что это он умирает без Чуи каждую минуту их разлуки, - чересчур.