Post Blue

Я смотрю на неё и чувствую, как во рту становится кисло. Хлоя развалилась на продавленном сиденье в своём пикапе. Одна нога на полу, другая свесилась через подлокотник. Она дремлет после очередного спора с Джойс, после очередной дозы моего присутствия, которое, кажется, тоже стало для неё наркотой. Её волосы разметались по спинке сиденья. Синие. Господи, эти синие волосы. Они повсюду. На моей подушке, на моих фотографиях, под моей кожей. Я смотрю на этот синий — от корней до выцветших кончиков — и понимаю: я утонула. Не в океане, нет. В бассейне с хлоркой в Академии Блэквелл. It's in the water, baby. Вода — это она. Хлоя пахнет потом, дешёвым вишнёвым табаком и чем-то горьким. Тем, что сидит у неё в рюкзаке. Я не спрашиваю, что там. Золотисто-коричневый? Не знаю. Может, просто её настроение. Может, просто мы. Я делаю глоток её пива. Тёплое, мерзкое, но я пью, потому что это её. Потому что когда я пью это, мне кажется, я ближе. Ближе к её венам, к её пульсу, к той херне, которая заставляет её просыпаться с криками по ночам. It's in the pills that bring you down. Мы не едим таблетки. Наша таблетка — это время. Я перематываю его так часто, что у меня уже рябит в глазах. Ради неё. Чтобы она улыбнулась. Чтобы она не разбила бутылку об голову придурка в баре. Чтобы она просто была жива. — Макс? — её голос хриплый со сна. Она не открывает глаза, просто шарит рукой по соседнему сиденью, ища меня. — Ты ещё здесь? Я всегда здесь, Хлоя. Даже когда меня нет. Я не отвечаю. Я просто смотрю, как её пальцы сжимают пустоту. Я должна взять её за руку. Но я не могу пошевелиться. Я слишком занята тем, что запоминаю, как свет от солнца за окном падает на её синие волосы. Она похожа на ангела. Ангела, который научил меня материться, курить и не бояться темноты. Ангела, который сейчас лыбится во сне, потому что ей снится, как мы сваливаем из этого гребанного города. Спойлер, Хлоя: мы никуда не свалим. Потому что ты и есть тот город, из которого я хочу сбежать. Но без тебя я — просто пустая Polaroid-камера без плёнки. It's between you and me. Между нами всегда было что-то токсичное. Ещё с детства. Мы просто не знали, как это называется. Думали, дружба. Потом думали, что-то больше. А теперь я думаю — это просто зависимость. Ты — мой никотин. Моя доза. Мой маленький смертельный коктейль. Хлоя наконец открывает глаза. Они синие. Того же оттенка, что и её волосы. — Чего пялишься, Хиппи? — она ухмыляется, но в глазах — что-то тёплое. Что-то, от чего у меня сворачивается желудок. Я улыбаюсь в ответ. — Думаю, как сильно я готова проёбывать свою жизнь ради тебя. Она смеётся. Думает, это шутка. Но я не шучу. Я смотрю на её губы, на её дурацкую татуировку на плече, на то, как она тянется за новой сигаретой, и в моей голове пульсирует одна фраза. Снова и снова. I'd break the back of love for you. Я сломаю хребет нашей любви. Я сломаю хребет любой другой любви. Я сломаю хребет всему, что встанет между мной и твоими синими волосами. Просто чтобы ты продолжала на меня так смотреть.

It's in the water baby It's in the pills that bring you down It's in the water baby It's in the bag of golden brown

Знаешь, что самое смешное? Я думала, что я тут главная наркоманка. Серьёзно. Джойс шеймит меня за траву, Нейтан с его порошками считает меня своей конкуренткой, а весь этот гребанный город смотрит на меня как на потенциальный труп. Мол, Хлоя Прайс, синие волосы, синяки под глазами, синяя участь. А потом приезжает Макс. И я понимаю, кто тут реально зависимая. Она щёлкает своим Polaroid'ом. Кадр. Ещё кадр. Ещё. — Хлоя, смотри сюда. Хлоя, улыбнись. Хлоя, не двигайся. Я стою как идиотка на фоне забора, пока она бегает вокруг с этой своей коробкой, ловя идеальный свет. Для неё это не просто фотки. Для неё это — доза. — Макс, ты меня уже засняла со всех ракурсов, — говорю я, закатывая глаза. — У меня скоро лицо сотрётся от вспышек. Она не слышит. Она смотрит на меня так, будто я — её личное откровение. Будто я — тот самый кадр, который она искала пять лет в Сиэтле. И знаешь, что я чувствую? Страх. Потому что когда она так смотрит, мне хочется быть этой фоткой. Идеальной. Застывшей. Не той, кто просыпается в три ночи и орёт, потому что приснился папа. Не той, кто должна выбирать между счёт за свет и новой пачкой сигарет. It's in the water, baby. Она говорит, что это я — её вода. Её океан. Её потоп. Но на самом деле это она — моя игла. Она появилась — и вся моя боль перестала быть просто болью. Она стала чем-то острым. Конкретным. Она стала тем, что можно прокручивать в голове снова и снова, как заезженную кассету. It's in the pills that pick you up. Макс — это моя таблетка. Моя верхняя полка. Когда она рядом, я готова рвать и метать. Готова сжечь этот город. Готова поверить, что мы свалим отсюда и будем жить как люди. Но когда её нет рядом... я падаю. Жёстко. Вниз. Bite the hand that feeds. Однажды она перемотала время прямо передо мной. Я видела это. Своими глазами. Она дёрнулась, поморщилась — и вдруг бутылка, которую я только что разбила, снова стала целой, а мои пальцы даже не порезались. — Как ты это сделала? — спросила я тогда. Она улыбнулась. Такой своей дурацкой, виноватой улыбкой. — Ради тебя — всё что угодно. И вот тогда я поняла: это не суперсила. Это передоз. Она убивает себя ради меня. Каждый раз. Чуть-чуть. Перематывает, перекраивает, переписывает реальность, чтобы я не упала, не разбилась, не сдохла. Tap the vein that bleeds. Её вена — это время. И она режет её снова и снова. Ради меня. Я смотрю, как она сейчас возится с фотками, как вытряхивает проявитель, как гладит пальцами свежий снимок, где я смеюсь на фоне заката. На её лице — этот грёбаный кайф. Этот блеск в глазах. И мне хочется заорать. — Макс. Она поднимает голову. — Ты в курсе, что ты больная? — В смысле? — она хмурится. — В прямом. Ты готова ломать реальность ради меня. Ты готова ломать себя. Свою жизнь. Своё будущее. И ты называешь это любовью? Она молчит. Смотрит на меня. И в её глазах — та же хуйня, что у меня, когда я смотрю в её голубые глаза. — А ты? — тихо говорит она. — Ты готова ломать всё ради меня? Down on my bended knees. Я опускаю взгляд. Потому что ответ — да. Я готова стоять на коленях перед всем миром, лишь бы она продолжала на меня так смотреть. Я готова сдохнуть в этом пикапе, лишь бы она была рядом. Я готова взорвать Аркадию-Бей к чертям, если она попросит. I'd break the back of love for you. Я сломаю хребет своей гордости. Я сломаю хребет своей ненависти к этому городу. Я сломаю хребет себе, если придётся. — Ты даже не представляешь, на что я готова, Макс, — говорю я, отворачиваясь, чтобы она не видела моих глаз. Но она всё равно подходит. Кладёт голову мне на плечо. Её волосы пахнут дождём и проявителем. — Представляю, — шепчет она. — Потому что я готова на то же самое. И мы стоим так. Две зависимые. Две наркоманки. Одна с фотоаппаратом, другая в своей черной шапочке. И между нами — вода. Та самая, в которой мы обе тонем.

It's in the water baby It's in your frequency It's in the water baby It's between you and me

Я стою на краю маяка. Ветер рвёт мои волосы, хлещет по лицу солёной водой. Внизу — она. Аркадия-Бей. Город, где я родилась, где научилась дышать, где впервые взяла в руки Polaroid. Город, который я убиваю. Ураган уже здесь. Он жрёт дома, как голодный зверь. Я слышу, как кричат люди. Как воют сирены. Как всё, что я знала, превращается в щепки. А рядом со мной — Хлоя. Она смотрит на меня. В её синих глазах — небо, которое сейчас рушится. — Макс, — говорит она. — Ты должна это сделать. Я знаю, о чём она. Фотография в моей руке промокла насквозь. Та самая. Где бабочка. Где первый прыжок. Где начало конца. Если оставлю её — Хлоя умрёт. Снова. Как тогда, в туалете. Но город выживет. Если я порву — Хлоя будет жить. А всё остальное смоет в океан. It's in the water, baby. Вода повсюду. В воздухе, в слезах, в этом долбаном урагане, который я накликала своей любовью. Я перематывала время столько раз, что потеряла счёт. Ради неё. Чтобы она улыбнулась. Чтобы не разбила бутылку. Чтобы просто была жива. Каждый раз я платила. Каждый раз вода поднималась чуть выше. Теперь пришёл счёт. — Макс, — Хлоя берёт моё лицо в ладони. Её руки дрожат. Или это я дрожу? — Ты не виновата. Ты просто... ты просто любила меня. Bite the hand that feeds. Я укусила руку, которая дала мне этот дар. Я использовала его не для спасения мира. Я использовала его для неё. Для её смеха. Для того, чтобы она продолжала дышать. Tap the vein that bleeds. Я вскрыла вену времени. И теперь оно истекает кровью на моих глазах. Я смотрю на фотографию. Бабочка. Маленькая, хрупкая. Убить её — спасти город. Сохранить её — убить всех. — Хлоя, — мой голос звучит чуждо. Как будто говорит кто-то другой. — Я не могу. — Можешь. — Она сжимает мои пальцы. — Ты самая сильная, кого я знаю. Ты перематывала грёбаное время ради меня. Ты можешь всё. — Я не про это. Я поднимаю глаза. — Я не могу не выбрать тебя. В её зрачках отражается взрыв. Где-то там, в городе, рухнула ещё одна улица. — Макс... — Нет, — я отступаю на шаг. Фотография всё ещё в моей руке. — Ты, слушай. Ты думаешь, я тут стою и выбираю между городом и тобой? Нет. Я выбираю между пустотой и смыслом. Я сжимаю фото так, что края впиваются в ладонь. — Без тебя я — просто девочка с фотоаппаратом, которая делает снимки пустоты. Без тебя мои фотографии — просто бумага. Без тебя... — голос срывается. — Без тебя моя любовь — это просто слово. I'd break the back of love for you. Я сломаю хребет своей совести. Я сломаю хребет своей морали. Я сломаю хребет этому городу, этим людям, этому миру. Я сломаю хребет всему, что встанет между мной и её синими волосами. — Макс, не надо, — шепчет Хлоя. Она плачет. Я никогда не видела, чтобы она плакала. — Ты потом возненавидишь меня. Ты возненавидишь себя. — Уже ненавижу. Я улыбаюсь. Сквозь слёзы, сквозь ветер, сквозь конец света. — Но это ничего не меняет. Я разрываю фотографию. Не резко. Медленно. Как будто целую на прощание. Бабочка падает в воду. И в этот момент я чувствую, как что-то ломается во мне. Какой-то стержень. Какая-то последняя надежда на то, что я хороший человек. I'd break the back of love for you. Я сломала. Хлоя падает на колени. Она кричит. Или это ветер? Я не понимаю. Я смотрю на неё. На её волосы, мокрые от дождя. На её глаза, которые всё ещё смотрят на меня с такой болью, с такой любовью, что это разрывает меня изнутри. — Мы будем жить с этим, — говорю я. — Мы будем жить с этим вместе. Она поднимается. Обнимает меня так, будто я последний человек на земле. Так и есть. Последний. Потому что Аркадия-Бей больше не существует. А мы — существуем. Мы стоим на краю маяка, обнявшись, пока ураган дожирает всё, что было до нас. Вода поднимается. Она лижет наши ноги, наши колени, нашу боль. It's in the water, baby. Вода — это мы. Мы — это потоп. Я опускаю голову ей на плечо. Закрываю глаза. В голове пульсирует: I'd break the back of love for you. Я сломала. Я сломала всё. Но она жива. Она дышит. Её сердце бьётся рядом с моим. И значит — я сделала правильный выбор. Неправильный, больной, эгоистичный, безумный — но правильный. Потому что без неё этот город был бы просто могильником. А с ней... с ней даже руины кажутся домом.

It's in the water baby It's in the pills that pick you up It's in the water baby It's in the special way we fuck

Мы ехали молча три часа. Я за рулём, потому что у Хлои трясутся руки. Она смотрит в окно, хотя за окном — только темень и редкие фары встречных машин. Аркадия-Бей осталась где-то позади. Вместе с ураганом, вместе с криками, вместе со всем, что мы убили. Я не знаю, куда мы едем. Я знаю только, что она рядом. Где-то за пределами города, в какой-то дыре с названием, которое я даже не прочитала, мы находим мотель. "Придорожный рай". Реклама врёт, но нам плевать. — Останемся здесь, — говорю я. Хлоя кивает. Она не произнесла ни слова с тех пор, как мы сели в машину. Номер пахнет дешёвым освежителем и чужими жизнями. Две кровати, покрывала в цветочек, телик на тумбочке. Всё как везде. Я закрываю дверь, и тишина становится громче. — Хлоя. Она стоит посреди комнаты, как статуя. Смотрит на свои руки. На них нет крови, но мы обе знаем, что она есть. — Хлоя, пожалуйста, скажи что-нибудь. Она поднимает глаза. В них — океан. Тот самый, который мы только что утопили. — Я не знаю, как с этим жить, Макс. Я подхожу. Медленно, будто к дикому зверю. Осторожно беру её лицо в ладони. — Вместе. — Что? — Вместе будем учиться. Я целую её. Сначала просто касание губ. Потом глубже, жаднее, отчаяннее. В этом поцелуе — всё, что мы не сказали. Весь ужас, вся вина, вся любовь, которая стоила нам мира. Она отвечает. Её руки впиваются в мою куртку, тянут, сжимают. Мы падаем на ближайшую кровать, запутавшись в одежде и друг в друге. — Макс, — выдыхает она мне в шею. — Макс, я боюсь. — Чего? — Что ты пожалеешь. Что однажды утром проснёшься и поймёшь: я не стоила этого. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Слушай сюда, Хлоя Прайс. Она замирает. — Я перематывала время ради тебя. Я ломала хребет своей совести ради тебя. Я убила целый город ради тебя. И если ты ещё не поняла — ты стоишь всего. Ты стоишь каждой слезы, каждой капли крови, каждой разрушенной стены. — Макс... — Я люблю тебя. Несмотря ни на что. Вопреки предопределенности. Просто люблю. У неё дрожат губы. — Тогда докажи, — шепчет она. — Как? — Сделай так, чтобы я забыла. Хотя бы на одну ночь. Сделай так, чтобы я чувствовала только тебя. Я наклоняюсь и целую её снова. Дальше всё происходит само. Я стягиваю с неё футболку, и она дрожит — то ли от холода, то ли от всего сразу. Целую её ключицу, татуировку с алыми розами, спускаюсь ниже. Она пахнет дымом, дождём и концом света. — Хлоя, — шепчу я, касаясь губами её живота. — Ты самая красивая, кого я видела. — Врёшь. — Ни разу. Она приподнимается на локтях, смотрит на меня сверху вниз. Синие волосы разметались по подушке, глаза блестят от слёз, которые она сдерживает. — Тогда покажи. Я показываю. Медленно. Осторожно. Так, будто у нас есть вечность. Хотя у нас есть только эта ночь и бесконечная дорога впереди. Я касаюсь её везде. Каждого шрама, каждой веснушки, каждой точки, где она чувствует боль. Я целую её руки, которые сжимали руль, пока мы уезжали из ада. Я целую её ноги, которые несли её прочь от смерти. Я целую её сердце — через грудь, через рёбра, через кожу. Я целую её живот, дрожащий, живой. Я целую её между ног, ведь у моей любви нет стопов. Она стонет, выгибается, кусает губы. Её пальцы сжимают мои волосы, тянут, направляют. — Макс... Макс, не останавливайся. Я и не собираюсь. Потому что в этом движении, в этом ритме, в этом жарком, липком, настоящем — я снова чувствую себя живой. Не той, кто решал кому жить, а кому умереть, а той, кто просто любит. Когда всё заканчивается, мы лежим в обнимку под дешёвым покрывалом. За окном идёт дождь. Вода стучит по стеклу, напоминая о том, что мы оставили позади. It's in the water, baby. — О чём думаешь? — шепчет Хлоя, водя пальцем по моему плечу. — О том, что это первый раз, когда я не хочу перематывать время. — Почему? — Потому что этот момент идеален. А идеальное нельзя исправить. Она приподнимается, опираясь на локоть, и смотрит на меня. Её глаза — те же синие, что и всегда. Но теперь в них нет страха. Только усталость, нежность и что-то похожее на надежду. — Ты дура, Колфилд. — Знаю. — Моя дура. — Знаю. Она ложится обратно, прижимается ко мне всем телом. Я чувствую, как бьётся её сердце. Ритм, который я буду слушать до конца своих дней. — Макс. — М? — Мы справимся? Я смотрю в потолок. Думаю о городе на дне океана. О людях, которых мы не спасли. О цене, которую мы заплатили. — Мы уже справляемся, — говорю я. — Каждый день. Вместе. — Обещаешь? — Обещаю. Она вздыхает и засыпает. А я ещё долго смотрю на её синие волосы, разбросанные по подушке, и думаю о том, что любовь — это не только свет. Иногда это тьма. Иногда это разрушение. Иногда это выбор, который никто не поймёт. Но это — наш выбор. И я сделаю его снова. Тысячу раз. Ради неё.

It's in the water baby It's in your family tree It's in the water baby It's between you and me

Три года спустя. Портленд встретил нас дождём. Но здесь он другой. Не тот солёный, злой, пропитанный смертью дождь Аркадии. Здесь вода пахнет кофе, мокрым асфальтом и чем-то живым. Я курю на крыльце нашей квартиры. Третью за сегодня, Макс считает. Но Макс сейчас спит, уткнувшись носом в мою подушку, и ей похер на мои легкие. Первые полгода после Аркадии были адом. Мы не говорили об этом. Просто не могли. Я просыпалась по ночам с криками — мне снились лица. Те, кого я не знала, но кого убила. Мать в закусочной. Парень, который только хотел купить молоко. Девочка, ровесница Макс, с такой же чёлкой. А Макс просыпалась от моих криков. И мы просто сидели на полу в какой-то дешёвой квартире, курили в окно и молчали. Потому что говорить было нечего. Мы сделали выбор. Мы живём с ним. Всё. It's in the water, baby. Вода — это вина. Она течёт по нашим венам вместо крови. Но знаешь, что странно? Мы не сломались. Я думала, что эта хуйня нас раздавит. Что мы возненавидим друг друга. Что каждое утро я буду просыпаться и видеть в её глазах вопрос: "Оно того стоило?" Но нет. Она смотрит на меня иначе. Она смотрит на меня так, будто я — её трофей. Её награда за самую высокую цену, которую можно заплатить. И от этого взгляда мне хочется жить. По-настоящему. Не просто дышать, а жить. Сегодня у неё открытие. Макс теперь не просто щёлкает Polaroid'ы для Инстаграма. У неё своя выставка. Маленькая галерея в центре, где-то между кофейней и секонд-хендом. Тема — "Цена света". Она говорит, это про фотографию. Я знаю, что это про нас. Я прихожу за час до открытия, пока никого нет. Она стоит посреди зала в своей дурацкой клетчатой рубашке, закатанные рукава, волосы растрёпаны, и поправляет какие-то лампы. На стенах — Аркадия. Наша Аркадия. Не та, что утонула. Та, что была до. Свалка, двухколёсный автобус, маяк, динозаврик на капоте. И мы. Я смеюсь на фоне забора. Я сплю на диване. Я курю, прищурившись от солнца. Я смотрю на неё — с той самой любовью, от которой у неё подкашиваются колени. — Хлоя? — она оборачивается, и на лице — этот свет. Тот самый, ради которого я готова была сжечь мир. — Ты рано. — Хотела застать тебя в естественной среде обитания, — ухмыляюсь я, подходя ближе. — Документалка же, всё такое. Она закатывает глаза, но улыбается. — Ты курила? — Не начинай. — Ты курила, я чувствую. — Может, я просто хочу умереть молодой и красивой, — пожимаю плечами. — Чтобы ты меня запомнила такой. Она вдруг замирает. Подходит вплотную. Берёт моё лицо в ладони. Те самые, что рвали фотографию на маяке. — Ты не умрёшь, — тихо говорит она. — Я не дам. — Макс, ты не можешь контролировать всё. — Могу, — она смотрит мне в глаза. — Я уже однажды сломала всё ради тебя. Сломаю ещё раз. I'd break the back of love for you. Я слышу эту фразу в её голосе. Даже если она не говорит вслух. — Знаешь, — я касаюсь её запястья. — Ты больная. — Знаю. — Твой терапевт в курсе? — Мой терапевт в курсе, что я люблю тебя. Этого достаточно. Вечером, когда открытие заканчивается, мы сидим на крыльце нашей квартиры. Я курю (она уже забила), она пьёт тёплое пиво (потому что забыла убрать в холодильник). Дождь закончился. Где-то вдалеке шумит город. Живой, дышащий, полный людей, которые не знают, что такое выбирать между любовью и миром. — Хлоя, — говорит она, не глядя на меня. — Ты жалеешь? — О чём? — О том дне. О маяке. Я молчу. Докуриваю сигарету до фильтра. Кидаю бычок в банку. — Знаешь, что я помню? Она поворачивается. — Я помню не ураган. Не крики. Не воду. Я помню, как ты смотрела на меня в тот момент, когда рвала фото. Как будто я — всё, что у тебя есть. Как будто я — всё, что тебе нужно. Я смотрю на неё. Белый свет фонаря падает на её лицо, делает её призрачной, нереальной. — И я подумала тогда: если эта девочка готова уничтожить всё ради меня, то я, блядь, обязана сделать так, чтобы это было не зря. — Хлоя... — Я не жалею, Макс. Я жалею, что мы не сделали этого раньше. Что я потратила столько лет на ненависть к себе, когда могла просто позволить тебе любить меня. Она молчит. А потом кладёт голову мне на плечо. Прямо там, на крыльце, под светом фонаря. — Мы справимся? — шепчет она. Я целую её в макушку. Волосы пахнут дождём и проявителем. Вкус детства, вкус потерь, вкус дома. — Мы уже справляемся, — говорю я. — Каждый день. Вместе. It's in the water, baby. Вода — это слёзы, которые мы больше не льём. Вода — это дождь, который смывает прошлое. Вода — это мы. Мокрые, живые, настоящие. Я смотрю на небо. Где-то там, за облаками, Аркадия-Бей спит на дне океана. А здесь, на суше, дышит девочка с фотоаппаратом и девочка с синими волосами. И мы не идеальны. Мы уродливы, сломлены, виноваты. Но мы — есть. И эту любовь, сломанную, больную, невозможную — эту любовь никто не убьёт. Даже мы сами.