Ангел-хранитель.

Сухие стебли полыни цеплялись за края шорт, оставляя на коже белёсый налёт. Ветер дул ровно и монотонно. Пыль оседала на плечах, забивалась в складки чёрной футболки, смешивалась с потом и делала его незаметнее — днём на фоне выгоревшей травы, ночью на фоне асфальта и теней. Он шёл к городу, потому что в городе был Вальц. Другого смысла у этого направления не существовало. Мия держалась слева, на полшага позади. Не потому что боялась или уставала — она просто всегда так ходила, ещё живая. Маленькая, с чёрными волосами, заправленными за уши, и крыльями, которые рисовала в блокноте каждый вечер. Теперь крылья вышли наружу. Они не шевелились и не отсвечивали, просто висели за спиной мёртвым грузом, и Эйден старался на них не смотреть. Белое на сером небе, набросок углём по мокрой бумаге, который уже не стереть и не доделать. — Я слышу, как ты, — сказала она. Голос возникал не в ушах, а в затылке, там, где позвоночник переходит в череп. Эйден не оборачивался. — Я жив, и этого хватает, Мия. — Ты дышишь так, будто за тобой гонятся. — За мной всегда гонятся. Она помолчала. Потом её пальцы легли ему на запястье — но он почувствовал. Всегда чувствовал, даже когда не хотел. — Ты опять думаешь о той ночи. — Я думаю о Вальце. — Это одно и то же. Он сжал челюсть так, что скулы побелели. Нет, хотел сказать он, это не одно и то же. Вальц, человек в белом халате, монстр, что стоял у мониторов и смотрел на показатели, пока Мия истекала кровью на операционном столе. Искаженные воспоминания, но откуда ему было знать? Ин не сказал этого вслух. Вслух он вообще редко говорил то, что имело значение. — Я найду его, — произнёс Эйден, глядя перед собой. — И он ответит за то, что сделал. — А потом? — Что — потом? — Ты убьёшь Вальца. А дальше? Он не ответил. Дальше была пустота, которую он никогда не позволял себе рассматривать слишком долго. Месть имела форму, цвет и запах. Месть можно было потрогать, спланировать, отложить, достать и снова спрятать за рёбра. Дальше не имело ни формы, ни веса. — Ты умрёшь, — тихо сказала Мия. — Потому что тебе станет нечем дышать. — Я дышу сейчас. — Ты дышишь местью, Эйди. Он промолчал, потому что она была права. Права во всём, всегда, и именно поэтому ему хотелось, чтобы она замолчала. Чтобы перестала видеть его насквозь, перестала быть прозрачной и мёртвой и одновременно более живой, чем все, кого он встречал за последние три года. Но она не замолкала. Она шла рядом, не касаясь земли, и её присутствие было единственным доказательством того, что он всё ещё способен чувствовать что-то кроме холода. Лаборатория снилась ему три раза в неделю. Иногда чаще. Белый свет заливал всё без теней, и Мия лежала на столе, маленькая, с разорванной грудной клеткой, и её сердце ещё билось — отдельно от неё, в стеклянном контейнере, под присмотром равнодушных датчиков. В этом сне Эйден всегда стоял у двери и не мог войти. Ноги врастали в пол, язык немел, и единственное, что он мог сделать — смотреть, как медленно выравнивается линия на мониторе, превращаясь в прямую. В этом сне он никогда не успевал. В этом сне Вальц оборачивался и смотрел на него сквозь стекло с лёгким любопытством, как на экспонат. Просыпаясь, Эйден первым делом проверял, человек ли он. Проводил ногтем по предплечью, ждал реакции. Иногда она приходила — глаза наливались красным, сухожилия натягивались, и мир схлопывался в узкий коридор, в конце которого всегда кто-то умирал. Иногда он успевал уйти в стену, в потолок, в тёмные переулки, где можно было переждать, пока зверь внутри успокоится и свернётся клубком под рёбрами. — Ты не чудовище, — сказала Мия, когда сумерки начали сгущаться. Они вышли к окраинам. Впереди, за ржавой сеткой и грудой битого кирпича, начинался Вилледор. Но сегодня ему было всё равно. — Я видел, на что способен, — ответил он. — Если это не чудовище, тогда я не знаю определения этого слова. — Чудовище не помнит имени сестры. — Помнит. Чтобы мучить себя. — И чтобы не дать себе исчезнуть. Он остановился. Повернулся к ней впервые за час, вгляделся в черты, которые с каждым днём становились всё более размытыми. Контуры губ дрожали на ветру, волосы не двигались, и только глаза оставались прежними — тёмными, внимательными. — Зачем ты здесь, Мия? — Ты знаешь. — Скажи. — Потому что ты не отпускаешь. И потому что я не хочу уходить. Она подняла руку, коснулась его щеки. На этот раз тепло было настоящим — или он настолько хотел в это верить, что разница перестала иметь значение. — Ты ищешь Вальца не ради мести, — тихо сказала она. — Ты ищешь его, потому что пока ты ищешь — я с тобой. А когда поиск закончится, мне придётся уйти. Эйден стоял неподвижно. Ветер трепал его волосы, забивал пылью глаза, но он не моргал. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Знаю. — Тогда не уходи. — Я уже ушла, Эйден. Когда мне было шесть. Всё, что ты видишь — это твоя память. Твоя вина. Твоё сердце, которое не умеет прощать. — Я не прощу его. — Я не о нём. Она опустила руку, и тепло исчезло. Эйден снова остался один на один с ветром, с пылью, с городом, который распахивал перед ним тёмные провалы улиц. Где-то там, за этими стенами, в одной из многочисленных лабораторий, спрятанных от посторонних глаз, монстр продолжал свою работу. Он не знал, что Эйден ещё жив. Не знал, что та деталь выжила, превратилась в оружие и теперь идёт по его следу с настойчивостью смерти. Или знал. И ждал. Эйден перешагнул через ржавую сетку, ступил на асфальт, потрескавшийся и поросший сорняками. Город встретил его тишиной, а он не ускорил шаг. — Ты расскажешь мне о нём? — спросила Мия. Она снова была рядом. Не касаясь, не дыша, просто присутствуя. — О ком? — О Вальце. Каким ты его видишь, помнишь. Эйден перешагивал через трещины в асфальте, считая их про себя. Один, два, три. В детстве они с Мией соревновались, кто перепрыгнет больше. Она всегда выигрывала — лёгкая, быстрая, почти невесомая. — Я вижу его каждый раз, когда закрываю глаза. Белый халат. Руки в перчатках. Он держит шприц в руке но не использует — у него для этого есть другие люди. Он просто смотрит на экран, щурится, поправляет очки. — Ты помнишь его голос. — Я помню, что в нём не было злости. Он не ненавидел нас. Я не знаю почему. — Это плохо? — Это страшно. Они прошли мимо заброшенного магазина с выбитыми витринами. Внутри кто-то шевелился — не человек, слишком много конечностей, слишком быстрые движения. Эйден не остановился. Заражённый либо не заметил его, либо не счёл угрозой. Откуда в городе заражённый? — Ты хочешь, чтобы он тебя увидел, — сказала Мия. — Перед тем как умрёт. Ты хочешь, чтобы он знал, кто ты и зачем пришёл. — Да. — И что ты скажешь? — Я скажу: её звали Мия. Ей было шесть. Она рисовала ангелов и боялась темноты. А ты убил её, потому что ей не хватило антигена. — А если он не вспомнит? Эйден молчал долго. Так долго, что ночь окончательно вступила в свои права, и фонари на окраине зажглись тусклым, больным светом. — Тогда я покажу ему фотографию. Она всегда со мной. — Та, где я в больничной форме и без переднего зуба? — Да. — Я там страшная. — Не говори глупости. Мия улыбнулась. Улыбка вышла кривой, почти детской, и на секунду ей снова стало шесть, и она стояла в больничном дворе, щурясь от солнца, и ветер путал её волосы, и крылья за спиной были только в блокноте, ещё не проросшие сквозь лопатки. — Знаешь, — сказала она, — я иногда думаю: если бы я выжила, ты бы не стал тем, кто ты есть. — Стал бы. — Нет. Ты бы нашёл другую работу. Женился. Завёл детей. Приезжал бы ко мне по выходным, и мы бы пили чай и вспоминали, как бегали по полям. — Ты ненавидишь чай. — А ты ненавидишь выходные. Но мы бы делали вид. Эйден смотрел на неё и пытался представить этот разговор. Мия, взрослая, с крашеными волосами и нормальной работой. Он сам, постаревший, с сединой на висках и без вируса в крови. Чай. Воспоминания. Тишина, в которой не нужно ждать нападения. Он не смог. Картинка рассыпалась, не успев сложиться. — Этого не будет, — сказал он. — Знаю. — Она не выглядела расстроенной. — Но я люблю представлять. Впереди показались первые жилые дома. В окнах горел свет — жёлтый, тёплый, обещающий ужин и безопасность. Эйден знал, что безопасность эта обманчива. — Сегодня будешь искать? — спросила Мия. — Нет. Сегодня я буду слушать. — Что? — Город. Нужно узнать как пробраться через миротворцев, Вальц точно там. — А если он мёртв? — Он не мёртв. — Откуда ты знаешь? — Потому что я бы почувствовал. Мия не стала спорить. Она просто шла рядом, и её молчание было согласием. Ночь опустилась на Вилледор плотным, влажным одеялом. Эйден вышел на площадь перед старым зданием. Фонарь над входом мигал, вырывая из темноты куски асфальта, обломки кирпича, чью-то брошенную обувь. Он остановился, поднял голову к небу, затянутому облаками. — Я приду за тобой, Вальц, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не сегодня. Но скоро. Мия взяла его за руку. Он сжал пальцы — и на этот раз не провалился в пустоту. — Ты не можешь остаться? — Нет. Я уже не здесь. Я только в твоей голове. В твоей памяти. В твоём сердце. Но когда ты примешь правду — мне придётся уйти. — Не уходи. — Ты справишься. Она коснулась его щеки — тёплым, настоящим касанием — и отступила в темноту. Эйден хотел шагнуть за ней, но ноги не слушались. Он стоял под фонарём, смотрел, как её силуэт растворяется в воздухе, и чувствовал, как вместе с ней уходит часть его самого.