Сублимация

Будильник Миши срабатывает задолго до рассвета. Он садится в кровати, всё ещё не до конца проснувшись, и убирает от себя тяжёлую руку, которая лежит на нём по-хозяйски, собственнически. Выключает будильник, трёт ладонями лицо — усталость въелась под кожу, — и на ощупь, в полной темноте, идёт в ванную. Щелчок замка — тихий, почти беззвучный. Свет зажигается, и Миша чистит зубы, стараясь не смотреть в зеркало. Он не хочет видеть засосы на шее, спутанные волосы, следы пальцев на бёдрах. Фиолетовые синяки — метки принадлежности — покрывают его тело так плотно, что кожа давно перестала быть просто кожей. Душ. Полотенца на местах. Одевается он снова в темноте, под храп — единственный звук, который нарушает тишину дома. Спускается вниз, сразу к корзине с бельём, которое сложил прошлым вечером. Достаёт форму, раскладывает на гладильной доске и гладит. Часы на кухне тикают, утюг скользит по ткани, и Миша доводит её до идеала — складка к складке, ни единой морщинки. Кухня пахнет хлоркой и чистящими средствами. Едой здесь не пахнет никогда — Миша моет всё до стерильности каждый вечер, оттягивая момент, когда придётся лечь в постель. Иногда Слава спускается сам и уводит его. Иногда — нет. Миша каждый раз надеется на «нет». Он собирает ланч-боксы: бутерброды разрезаны ровно пополам, морковь нарезана одинаковыми брусочками, брауни — просто чтобы занять руки. К тому времени, как он заканчивает, за окном уже светает. Миша трёт глаза и думает о том, какого это — проспать хотя бы один день. Никого не ждать, ничего не делать. Просто не существовать для других хотя бы несколько часов. Он убирает контейнеры в холодильник и начинает завтрак. Яйца с молоком, бекон на сковороду, тосты. Руки двигаются сами — механически, как у робота, который миллион раз выполнял одну программу. Он и правда делал это миллион раз. Каждый день одно и то же. Иногда французские тосты, иногда блины, иногда кексы — мелкие различия, которые ничего не меняют. Он встаёт в темноте, моется, гладит эту дурацкую форму (и мечтает сжечь её в камине), готовит завтраки и обеды, убирает пустой дом, а вечером снова трёт кухню до блеска, прячась от Славы единственным доступным способом. Каждый день. Даже в субботу. Потому что, не дай бог, в выходные на столе не окажется горячей еды. Миша смотрит на шипящий бекон. Жир скапливается под ломтиками, потрескивает, кипит. Он думает: а что, если сунуть руку прямо туда? Ожог, больница, выходной. Однажды он уже ударился головой об пол, и Слава был с ним добр целый день. Заказал пиццу, разрешил смотреть телевизор. Это был хороший день. Миша считает хорошие дни. Их так мало, что хватило бы пальцев одной руки. Он откидывает бекон на бумажное полотенце, и в этот момент на кухню влетает Оли. Стук когтей по плитке, виляющий хвост, носом в ноги. Миша выпрямляется, натягивает улыбку и достаёт миску. Оли ест жадно, но поглядывает на него — словно спрашивает, всё ли в порядке. Миша гладит её по голове и ничего не отвечает. Она не узнает. Не должна. Они взяли Оли через несколько месяцев после того, как съехались. Миша тогда только что закончил школу, если можно так сказать про человека, который школу не заканчивал. Слава предложил завести собаку, и Миша ухватился за эту идею. Ему казалось, это что-то хорошее. Общее. Теперь он понимает: собака — это ещё один способ держать его на месте. Он никогда не уйдёт, потому что не бросит Оли. И никогда не позволит себе сорваться, потому что она всё видит. Она видит. И молчит. И Миша сходит с ума от этого молчания. В самый последний момент на кухню спускается Слава. Форма сияет, выглаженная до блеска — это Миша старался. Слава целует его в щеку, и Миша даже не вздрагивает. Привык. Просто накладывает еду на тарелку и ставит перед ним. «Доброе утро», — говорит Слава. Миша кивает, не поднимая глаз. Он садится завтракать только когда все уже едят. Половина тоста, кусочек бекона, немного яиц. Жуёт механически, глядя в тарелку. Завтрак заканчивается. Остаются только двое. Миша ненавидит эти моменты больше всего. Когда Слава рядом, а между ними ничего нет — ни еды, ни посуды, ни Оли. Только воздух, который становится плотным, как вода. Он сразу начинает убирать со стола. Тарелки в раковину, вода — горячее, надо отмыть всё до скрежета. Оли крутится под ногами, скулит, рычит,». Слава смотрит на неё, и ей хватает одного взгляда, чтобы убраться прочь. Миша трёт сковороду. Сильнее. Ещё сильнее. Антипригарное покрытие, может, и не выдержит, но ему плевать. «Думаю, она уже взрослая достаточно, — говорит Слава из-за спины. — Что за агрессия с утра?» Она просто собака. Безобидная. Хочется сказать это вслух, но Миша молчит. Трёт. Трёт. Трёт. Слова застревают в горле, как кость. Он давно научился их глотать. «Что приготовить на ужин?» — спрашивает он, не оборачиваясь. Слава встаёт, оставляет пустую тарелку и стакан на столе. До раковины он их не донесёт — зачем? У него есть Миша. В доме всегда есть бутылки из-под пива, стаканы в ванной, пачки из-под чипсов на журнальном столике. Убирать за собой не обязательно. Для этого есть прислуга. «Сделай стейк», — бросает Слава. «Стейк», — повторяет Миша. — «Хорошо». Он продолжает тереть сковороду и не слышит, как Слава подходит. Только чувствует руки на талии — большие, тяжёлые, прижимающие к горячему телу. Миша замирает. Он всегда чувствовал себя маленьким рядом со Славой. В семнадцать, когда они только встретились, разница в восемь лет казалась пропастью. Теперь Мише столько же, сколько было Славе тогда, но пропасть никуда не делась. Он всё такой же маленький. И слабый. Руки сжимаются крепче. Слава дышит ему в затылок. Миша смотрит на мыльную воду в раковине и считает секунды.