Лакост

Дом у края света Стекло машины было заляпано грязно-фиолетовой пылью, смешанной с чем-то, что уже нельзя было назвать дождем. Генри Лэмбтон заглушил двигатель и остался сидеть, глядя на скромный частный дом Егора Линча. Очередной поход к мистеру Линчу обрушился крахом. Мысль, тяжелая и холодная, как камень в желудке. Конечно, Генри знал о приближающемся апокалипсисе, но не думал, что так скоро. Что именно сейчас, когда лед между ними, скрипя и треща, начал давать первые трещины. Но, впрочем, даже конец света, похоже, не мог остановить этой странной, тягучей необходимости быть здесь. «Все закончится очень плохо, — прошептал он в тишину салона, повторяя собственный, заезженный, как пластинка, прогноз. — Все закончится просто ужасно». Формула Идеального солдата была найдена около полугода назад. Армия почти собрана. Ирония судьбы, горькая и полная: Егор Линч, его главный противник и критик, теперь стоял во главе этого легиона. Согласился работать на него. Принял сыворотку. Стал его командиром. Генри видел, как та самая «фиолетовая земля», ВГМ, ползла по планете, одолевая поля и леса. А теперь и небо сдавалось — окрашивалось в густые, тревожные тона, а облака плыли, словно кровавые сгустки. «Нам будет безумно стыдно, и мы еще пожелаем…» — мысль оборвалась. Он вышел из машины. Воздух был тяжелым, пахнущим озоном и тлением. Кроваво-красное солнце и небо кроваво-красное — этот сюрреалистический пейзаж уже не пугал, а лишь вызывал глухую усталость. Лэмбтон подошел, именно подошел, не подъезжал, к дому Линча. Этот дом, некогда бывший символом враждебного лагеря, сейчас казался ему роднее многих стерильных кабинетов в его империи. Единственное место, где маска «мистера Лэмбтона» давала трещину. «Мы не могли придумать более идиотской затеи», — констатировал он про себя, останавливаясь у двери. Выдохнул несвежий воздух. Не решался постучать. На нем был его безупречный классический костюм, щит из дорогой шерсти и шелка. Будто ничего не меняется. Все статично. Иллюзия контроля. Но я в красивой рубашке, надушенный модным лакостом, — с горькой иронией подумал он, поднося руку к двери. В последнее время Егор писал все реже, но в редких сообщениях настойчиво просил приезжать почаще. Генри был осведомлен о его шатком психическом состоянии. Сыворотка, стресс, груз командования и это давящее небо… Все делало Егора хрупким. «И мне до безумия страшно. Но, давай, увидимся просто», — это была последняя строчка в их переписке. Он постучал. Почти сразу послышались шаги. Дверь открылась. Егор Линч выглядел потрепанно, гораздо хуже, чем в прошлую встречу. Темные круги под глазами, резче проступили скулы, взгляд — острый, но где-то глубоко внутри помутневший. Хоть Генри и не говорил ему о полной картине нынешней ситуации в мире, тот, казалось, чувствовал правду кожей. Или как-то прознал. Сейчас это было не важно. «Заходи», — голос Егора был хриплым. «Это будет полный провал, безоговорочная капитуляция», — прозвучало в голове у Генри, пока он переступал порог. В гостиной, на потертом диване, они сидели рядом. Генри, после минутного колебания, взял его руки в свои. Контраст был поразительным, как и всегда. Длинные, холодные, ухоженные пальцы Лэмбтона — инструмент расчета и власти. И сухие, сильные пальцы Линча, исчерченные старыми шрамиками и мозолями, сейчас слегка потные от внутреннего напряжения. Генри гладил их большими пальцами, успокаивающим, монотонным движением. А Егор… Егор, кажется, успокаивал его. Своим доверием. Своим присутствием здесь, в этой крошечной крепости на краю пропасти. «Это будет падение вниз, падение в пропасть без дна», — вещал внутренний голос, но Генри заглушал его, глядя в лицо Егору. И снова Егор начал шептать. Их план. Вернее, его, Егора, доработанную, усовершенствованную версию плана. Генри слушал вполуха, прекрасно понимая, что ничего из этого уже не будет. Никаких тактических маневров. Никаких спасенных участков. Но он давал мистеру Линчу выговориться. Давал ему эту соломинку. «Сегодня на работу не стоит, — мягко перебил Генри, когда тот замолчал, переводя дух. — Останьтесь дома. Отдохните». «Нам с тобою, конечно, лучше дома остаться», — эхо согласия прозвучало в его мыслях. Он смотрел на сцепленные руки и думал о странности этого союза. Понимаю, что мы с тобой совсем не пара. И не испытываю я к тебе чего-то светлого, простого. Не было между ними ни юношеской влюбленности, ни теплой дружбы. Было что-то другое: признание равной силы, отчаянная необходимость в единственном понимающем взгляде перед финалом, странная ответственность за того, кого сам же в эту пучину и толкнул. Но все же ты согласился. Значит, что-то у нас взаимно. Я сам еще не понял что, но, наверное, и не пойму. Времени нет. Егор прижался лбом к его плечу. Доверчивый, почти детский жест, такой несвойственный суровому командиру. Генри замер, потом осторожно обнял его за плечи. «И, увидев нас вместе, перекрестится сатана», — промелькнуло с горькой усмешкой. Да. Будущее им совсем не светило. Оно было кроваво-красным, как это небо за окном. Оно вело в бездну. Но здесь, на этом потертом диване, в тихом доме, который стал их последним общим убежищем, пока еще можно было дышать. Дышать и держаться за руки — холодные и теплые, ухоженные и исцарапанные — как за последнюю, самую ненадежную и бесценную правду в мире.