Точка невозврата

​Девять утра в Каннаме — это симфония спешки: стук каблуков, шум дорогих моторов и аромат свежеобжаренных зерен. Чимин уже сидел за столиком у окна в маленьком кафе «Le Silence», которое он любил за отсутствие навязчивой музыки. Перед ним стоял черный кофе без сахара и ноутбук. ​Чонгук вошел ровно в 09:00. Он был одет просто: широкие черные брюки, объемная белая футболка и кепка, надвинутая на глаза. В руках он сжимал потрепанную кожаную папку. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, но в его движениях была странная, лихорадочная энергия. ​— Доброе утро, — Чонгук сел напротив, ставя папку на стол. ​— Выглядишь неважно, Чонгук-ши, — Чимин не отрывался от экрана. — Надеюсь, это не скажется на сегодняшней вокальной сессии. ​— Я работал над той песней, — Чонгук пододвинул папку к Чимину. — Ты сказал принести записи по проекту, но... здесь то, что я обещал. Можешь не смотреть сейчас. Можешь вообще не смотреть. Но я должен был это отдать. ​Чимин медленно перевел взгляд на папку. Кожа была потертой на углах — Чонгук явно часто носил её с собой. Чимин открыл её. Внутри были не аккуратные распечатки, а листы из блокнота, исписанные быстрым, размашистым почерком Чонгука. Кляксы, зачеркнутые слова, пометки на полях. ​«Твоя тишина громче моих криков...» — зацепился взгляд Чимина за одну из строчек. ​— Это не для альбома, — повторил Чонгук, когда официант поставил перед ним двойной эспрессо. — Это просто... хроника моих последних пяти лет. Там нет попыток вернуть тебя. Там только попытка зафиксировать пустоту, которую ты оставил. ​Чимин медленно перелистывал страницы. Он видел даты. Некоторые записи были сделаны спустя месяц после его побега. Некоторые — год назад. Это был дневник одержимости, превращающийся в дневник раскаяния. ​— «Я видел тебя в отражении витрины в Лондоне. Знал, что это не ты, но бежал три квартала, пока не упал», — прочитал Чимин вслух тихим, ровным голосом. ​Чонгук вздрогнул и отвел взгляд за окно. Его челюсть была напряжена. — Тогда я еще не понимал, что ищу призрак. ​— Почему ты отдаешь это мне сейчас? — Чимин закрыл папку. — Ты хочешь, чтобы мне стало тебя жалко? ​— Нет, — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты перестал ждать от меня удара в спину. Человек, который написал это, больше не может причинить тебе боль. Он слишком хорошо знает её вкус сам. ​Чимин долго молчал, постукивая пальцами по крышке папки. Он чувствовал, как внутри него шевелится что-то давно забытое — не страсть, не страх, а глубокое, человеческое сострадание. ​— Ладно, — наконец сказал Чимин. — Я заберу это. И я прочту. Но сейчас — к делу. У нас проблема с переходом во втором куплете. Твой тембр слишком подавляет мою партию. Нам нужно найти баланс. ​Пока они обсуждали технические детали, в другом конце Сеула, в роскошном ресторане «J-Eat», Сокджин накрывал стол на двоих в закрытом кабинете. Сегодня у него был выходной, но для Чимина он всегда держал двери открытыми. ​Когда Чимин приехал спустя два часа, Джин встретил его широкой улыбкой, которая, впрочем, не затронула его обеспокоенных глаз. ​— Ты выглядишь так, будто решаешь судьбы мира, Чимини, — Джин разлил по бокалам прохладный чай. — Или просто судьбу одного непутевого макнэ? ​— Он отдал мне свои дневники, хён, — Чимин сел в кресло, чувствуя, как силы покидают его. — Пять лет его жизни на бумаге. Там столько... темноты. ​Джин вздохнул, пододвигая к нему тарелку с легкими закусками. — Чонгук всегда был экстремалом в эмоциях. Если любил — то до удушья, если страдал — то до саморазрушения. Мы все видели, как он угасал эти годы. Намджун даже хотел отправить его в монастырь в горах, чтобы он просто перестал выть по ночам. ​— Почему вы мне не говорили? — Чимин поднял взгляд на старшего. — Все эти годы Юнги и Тэхён писали, что у вас всё «стабильно». ​— Потому что мы защищали твой покой, — серьезно ответил Джин. — Зачем тебе было знать о его мучениях, когда ты сам едва научился улыбаться в Париже? Мы боялись, что твоя доброта заставит тебя вернуться из жалости. А жалость — это худший фундамент для чего-либо. ​Чимин взял кусочек сыра, но так и не поднес его ко рту. — А сейчас? Ты думаешь, мне стоит его простить? ​— Простить — не значит впустить обратно в постель, — Джин откинулся на спинку стула. — Простить — это перестать носить этот груз на себе. Ты сейчас тратишь столько энергии на то, чтобы держать его на расстоянии вытянутой руки. Это тоже форма зависимости, Чимин. Ты всё еще строишь свою жизнь относительно него. Стань по-настоящему свободным. Посмотри на него как на коллегу. Как на друга. Или как на незнакомца, который сделал ошибку. ​Вечерняя репетиция в HYBE была сорвана из-за утечки информации. В сети появились снимки с их утреннего кофе в кафе. Кто-то из посетителей сделал фото через стекло. Заголовки пестрели: «Воссоединение века или тайный роман? Чимин и Чонгук снова вместе?» ​В офисе Намджун ходил из угла в угол, пытаясь дозвониться до пиар-отдела. ​— Это катастрофа, — ворчал Юнги, сидя за пультом. — Мы еще не выпустили ни одного тизера, а фанаты уже строят теории заговора. Чонгук, ты какого черта потащил его в публичное место? ​Чонгук сидел на диване, спрятав лицо в ладонях. — Это была моя идея. Я просто хотел поговорить в нормальной обстановке. ​— Нормальной обстановки для нас не существует, — отрезал Чимин, входя в студию. Он выглядел на удивление спокойным. — И хватит паниковать. Юнги-хён, Намджун, оставьте нас. ​Когда лидер и продюсер вышли, Чимин подошел к Чонгуку. Он положил руку на диван рядом с его головой, но не коснулся самого парня. ​— Завтра выйдет официальное заявление, — твердо сказал Чимин. — Мы скажем правду: мы обсуждали детали контракта моей академии с вашим лейблом. Бизнес. Только бизнес. ​— Чимин... мне жаль, что я снова подставил тебя под удар, — Чонгук поднял на него глаза, полные искреннего раскаяния. ​— Знаешь, что самое странное? — Чимин вдруг слабо улыбнулся. — Мне всё равно. Пять лет назад я бы умер от ужаса, увидев такое в новостях. А сейчас я просто думаю о том, как это повлияет на капитализацию моей компании. И знаешь что? Это отличный пиар. ​Чонгук удивленно моргнул. Он впервые увидел в Чимине эту новую черту — здоровую долю цинизма и непробиваемую уверенность в себе. ​— Ты действительно вырос, — прошептал Чонгук. ​— Я вырос из этой истории, Чонгук-а, — Чимин выпрямился. — И тебе пора. Прочти свою партию еще раз. Завтра запись вокала. И если ты сфальшивишь хоть на полтона из-за своих переживаний — я заставлю тебя переписывать её, пока ты не охрипнешь. ​Чимин вышел из студии, оставив Чонгука один на один с его чувствами. ​Позже той же ночью, лежа в своей кровати, Чимин открыл кожаную папку. Он листал дневники до самой последней страницы. Там, под датой «вчера», была всего одна строчка: ​«Он пахнет свободой. И это самый прекрасный аромат, который я когда-либо вдыхал, даже если мне не суждено им дышать вместе с ним». ​Чимин закрыл глаза. Впервые за пять лет он не чувствовал себя жертвой. Он чувствовал себя человеком, который держит в руках чужую судьбу, но больше не хочет её ломать.