Чао, дорогой!

      Декабрь, 1990 год. Москва.       Пробуждение было похоже на падение рояля с лестницы — громко, болезненно и совершенно не вовремя. Первый же проблеск сознания отозвался в висках гулким, тяжёлым молотом. Я даже глаз открывать не стала, сразу поняв: вчерашнее шампанское решило устроить в моей голове персональный ад.       «Боже, Борисовна, ну сколько раз тебе повторять: не доверяй пузырькам», ехидно прокомментировал внутренний голос, который, в отличие от меня, чувствовал себя на удивление бодрым. «Ты уже не в том нежном возрасте, чтобы закусывать алкоголь одними лишь комплиментами молоденьких мальчиков».       Я осторожно, боясь, что голова просто отвалится и покатится по полу, приоткрыла один глаз. Потолок. Чужой. Слишком казённый, с дурацкой лепниной по углам. Память начала возвращать фрагменты ночи рваными, чересчур яркими вспышками: лифт, зеркала, его наглый взгляд, тяжесть его тела и этот сумасшедший ритм, от которого до сих пор ныло всё тело.       Я почувствовала на своём плече тяжелую, обжигающе горячую руку. Филипп спал, уткнувшись носом в изгиб моей шеи, и его ровное, глубокое дыхание щекотало мне кожу. Во сне он казался почти безобидным: разметавшиеся по подушке чёрные кудри, приоткрытые губы, выражение абсолютного, безмятежного счастья на лице. Он выглядел как человек, который только что сорвал главный куш в своей жизни и теперь видит об этом десятый сон.       «Ну и натворила ты дел, Алла», — подумала я, глядя на его длинные ресницы. Спортивный интерес удовлетворён, азарт угас, и теперь этот спящий Аполлон казался мне просто огромной, неудобной проблемой, которую нужно как-то незаметно выставить за дверь своей жизни. Желательно прямо сейчас.       Я начала медленно, буквально по миллиметру, высвобождаться из его хватки. Тело предательски отозвалось ломотой в мышцах. Филипп что-то невнятно пробормотал во сне и попытался притянуть меня ближе, но я вовремя подсунула ему край одеяла. Он обхватил его рукой, чмокнул и затих.       Сползти с кровати, не издав ни звука, оказалось задачей не из лёгких. Каждое движение отдавалось в висках пульсирующей болью. Я замерла на краю матраса, пытаясь унять головокружение. В номере стоял густой запах секса, его парфюма и остывшего пепла — настоящий натюрморт грехопадения.       — Господи, Алла, ты же взрослая женщина, — прошептала я одними губами, глядя на свои босые ноги на ковре. — И куда тебя вечно заносит?       Я встала и огляделась в поисках своей одежды. Картина была драматичная: моя кофта сиротливо свисал со спинки стула, одна туфля валялась у двери, другая — под столом. А вот и колготки… Я подняла их двумя пальцами и со вздохом отбросила в сторону. Капрон был безнадёжно разорван. Киркоров вчера был настоящим варваром, и, надо признать, в тот момент мне это даже импонировало. Но сейчас, при сером свете декабрьского утра, это выглядело просто как порча имущества.       Я начала одеваться, поминутно поглядывая на кровать. Филипп спал крепко — молодость брала своё. Он и не подозревал, что его «трофей» уже вовсю планирует исчезновение. Каждое застёгивание пуговицы казалось мне оглушительным щелчком, но он даже не пошевелился. Его сказка закончилась вместе с действием алкоголя. Дальше начинается суровая жизнь, милый.       Москва в декабре — это всегда смесь колючего, злого холода на тёмных улицах и душного, хмельного тепла в бесконечных залах. Мы о чём-то шутим, почти соприкасаясь плечами, прижимаясь к холодным металлическим поручням лифта, который с едва слышным гулом несет нас вверх. Зеркальные стенки отражают нас, и я невольно любуюсь этой картинкой: он — нелепо-красивый, вызывающе высокий, с копной смоляных кудрей, и я — в своём неизменном балахоне-кофте, скрывающем всё лишнее, с рыжим вихрем волос и приятным туманом в голове. И зачем я столько выпила этого шампанского? Знаю ведь, что оно «берёт» меня ровно через два бокала, мягко ударяя в ноги и превращая мир в декорацию к оперетте, но продолжаю баловать себя этой пузырьковой лёгкостью. Вот же, дурочка!       — Пропой ещё раз, Филиппчик, — прошу я, щурясь от навязчивого, слишком яркого света плафона. В памяти всплывают строчки с помятого листка, который он судом всучил мне утром, глядя преданными глазами.       — Нет тебя прекрасней... — его голос в тесном пространстве лифта звучит неприлично низко, он вибрирует где-то у меня под кожей, отзываясь томной дрожью внизу живота. Филипп делает шаг ближе, почти вплотную, обдавая меня густым запахом парфюма, табака и юношеского азарта. — Нет тебя желаннее, и голос твой, словно звуки флейты…       Моя голова идёт кругом. Нет меня желаннее? К чему он завёл эту шарманку? Что пытается доказать — мне, девушке со стажем, или самому себе, мальчишке, решившему штурмовать неприступную крепость?       Лифт со звоном открывается, и мы выходим в полупустой коридор гостиницы. Каблуки глухо тонут в толстой ковровой дорожке, съедающей звуки наших шагов.       — Вам нравится, Алла Борисовна? — Филипп заглядывает мне в лицо с таким искренним восторгом, будто ждёт смертного приговора или, наоборот, немедленного коронования.       Он смотрит так заворожённо, что я почти тону в этом шоколадном взгляде. Эти огромные глаза... В них столько чистого, неразбавленного обожания, что во мне просыпается всё самое противоречивое: от почти материнской нежности до самой последней, ничем не прикрытой пошлости. Хочется поддаться его наивным признаниям, на мгновение забыть, кто я на самом деле, и ощутить себя просто неискушённой девчонкой. Но здравый рассудок внутри ехидно шепчет: «Алла, не обольщайся, это просто слова. Очередная попытка усесться на хвост твоей славе, не более».       — Скучновато, Филя, — отрезаю я, когда мы останавливаемся у его двери. Его номер ближе, а мои ноги уже окончательно отказываются имитировать бодрость и шагать до конца коридора. — Весёлое бы что-то спел, задорное. А это — тягомотина для сельских клубов.       — Вы не понимаете… — Киркоров моментально тускнеет. Плечи опускаются, этот щенячий взгляд гаснет. Обиделся. Какой же он ещё мальчишка.       Что ж, лучше я сейчас его «приземлю» своим авторитетом, чем потом буду краснеть за его промахи на «Встречах». Слова-то, может, и неплохие, но драйва в них нет. Пусто.       — Я тебе напишу песенку, не переживай. Мы что-то с Илюшей придумаем, — добавляю я чуть мягче, пытаясь сгладить углы. Всё-таки он старался.       — Это песня для Вас! — вдруг перебивает он, и в его голосе впервые за вечер проскальзывает негодование. Я хмурюсь, вскидывая бровь. Ишь ты, голос подал.       — Если, Филипп, будете возникать, то вообще без песен останетесь, — чеканю я, включая режим «Примадонны», который обычно заставляет людей в радиусе пяти метров стоять по стойке смирно. – Она не подходит под концепцию «Рождественских встреч».       — Так не пойдёт. Я столько искал её именно для Вас, а Вы…       — А я — замужняя женщина, — я лукаво склоняю голову набок, чувствуя, как шампанское окончательно берёт бразды правления в свои руки. Я просто играю в эту игру, наслаждаясь своей властью. — Ты забыл, Филечка?       — Этот муж Вам не подходит! Вашим мужем буду я! — заявляет он так уверенно, что я едва не прыскаю со смеху. Ему только кулака на столе не хватает для полноты картины великого завоевателя женских сердец. Хотя, о его похождениях ходят уж если не сплетни, так целые мифы. Будто он любит и спит только с теми, у кого имя начинается на букву «А». Странный он…       — Какая наглость! — я делаю шаг в его сторону, почти касаясь грудью его крахмальной рубашки.       Чем ближе я подхожу, тем выше он кажется. Приходится задирать голову, чтобы смотреть в эти пылающие глаза. Мне не нравится чувствовать себя маленькой, это слабая позиция, но сдавать назад сейчас — значит признать поражение в этом дурацком словесном поединке.       — Вы такая красивая… — выдыхает он, и его большая ладонь, горячая и чуть подрагивающая от волнения, ложится на мою щеку. Я должна бы его одёрнуть, высмеять, оттолкнуть... Но не могу. Замираю, глядя на его уста. — Какие у Вас губы…       В горле моментально пересохло. «Я красивая?» — эхом отзывается в голове. Какая чушь, Алла, ты же знаешь себе цену. Нет, я не должна вестись на этот дешёвый гипноз. Только не я. В конце концов, я же не девочка из его сотен подружек!       — Они ещё и очень умелые, — я выдавливаю дерзкую усмешку, обжигая его своим фирменным взглядом. — Молодой человек, танцевать Вы, может, и научились, а вот танцевать — не целовать! Чего Вы ждёте? Разрешения из министерства культуры или благословения мамы?       Мой пьяный бред он воспринимает как стартовый пистолет. Через долю секунды его пухлые, требовательные губы накрывают мои. Я хотела поиздеваться, хотела продолжить кокетничать, но слова застревают где-то внизу, когда его руки находят мою талию и рывком прижимают к нему. Мои плечи тонут в его хватке, он держит меня так крепко, будто я — его законный трофей, который он наконец-то добыл. Внутри всё вспыхивает. Мои тайные фантазии обретают плоть под моими же пальцами. Сейчас я узнаю на практике, что там скрывается за этим вычурным кожаным ремнём. Спортивный интерес? Возможно. Но когда он буквально вжимает меня в стену своего номера, пятясь внутрь и ногой с грохотом захлопывая дверь, мне становится глубоко плевать на определения.       Шум в коридоре окончательно заглох. Мы замерли в полумраке, и только наши тени на стене казались какими-то чересчур лишними. Филипп снова прижал меня к двери, не давая и шанса на отступление, хотя я и не собиралась бежать. Его ладони, широкие и горячие, собственнически легли мне на бёдра, бесцеремонно сминая дорогую ткань платья. Он целовал меня так, будто пытался выпить до капли, с каким-то юношеским надрывом. Его язык властно исследовал мой рот, и я поймала себя на мысли, что мне это чертовски нравится — быть просто женщиной в руках этого наглого мальчишки.       Я запустила руки под его пиджак, нащупывая пряжку ремня. Холодный металл поддался не сразу — пальцы слегка дрожали от хмеля и непривычного, острого волнения. Когда ремень наконец ослаб, я скользнула ладонью ниже, нащупывая через тонкую ткань боксеров его член. Он был горячим, пульсирующим и… Господи, он был просто огромным! Я ощутила, как по телу пробежала электрическая судорога. Похоже, слухи о его «талантах» не были преувеличены ни на йоту.       Филипп издал какой-то гортанный звук, полустон-полурык, и, подхватив меня под ягодицы, буквально впечатал в кровать. Матрас спружинил, принимая нас в свои объятия. Я оказалась под ним — маленькая, почти невесомая в сравнении с его мощным, поджарым телом.       — Алла Борисовна… Боже, Алла… — лихорадочно шептал он, расправляясь с моими колготками.       Его пальцы цеплялись за кружево, он действовал порывисто, торопясь получить желанное. Я помогла ему, извиваясь под его весом, чувствуя, как кожа к коже становится невыносимо жарко. Когда он наконец полностью освободился от одежды, я увидела его целиком — безупречного, статного, с этой атласной кожей, на которой виднелась чёрные вихри, и копной взлохмаченных кудряшек. Он навис надо мной надвигающейся грозой, и я, вопреки остаткам здравого смысла, потянулась ему навстречу.       Он вошёл в меня одним мощным, затяжным толчком. Я выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его напряжённые предплечья, и вскрикнула — не от боли, а от той запредельной полноты, которую он принёс с собой. Он заполнил меня так плотно, что на мгновение показалось, будто внутри не осталось места даже для самого короткого вздоха.       Филипп начал двигаться — медленно, издевательски глубоко, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр своего скольжения внутри. Я чувствовала, как он растягивает меня, как его член задевает самые потаённые чувствительные точки, вызывая искры перед глазами. С каждым новым движением его ритм становился всё более рваным, неистовым. Он больше не спрашивал разрешения — он брал то, что, как он искренне считал, принадлежало ему по праву этой сумасшедшей ночи.       Я окончательно потеряла счёт времени. Были только его потные ладони, сжимающие мои запястья над головой, густой запах его кожи и этот бесконечный, изматывающий ритм. Я слышала, как жалобно скрипит кровать в такт его мощным толчкам, слышала своё собственное, срывающееся на всхлип дыхание. В какой-то момент он, не прерывая движений, перевернул меня на живот, прижимая лицом к прохладной подушке и входя сзади — ещё резче, ещё бесцеремоннее. Я чувствовала его лобок, ритмично бьющийся о мои ягодицы, и этот напор окончательно вышибал из меня остатки сознания.       Кульминация настигла нас внезапно, словно обвал в горах. Внизу живота всё скрутилось в тугой, раскалённый узел, который в мгновение ока взорвался миллионом обжигающих брызг. Я содрогалась под ним, не в силах вымолвить ни единого слова, а Филипп, навалившись на меня всем своим тяжелым телом, излился на мои бёдра. Его сердце колотилось о мою спину, как сумасшедшее, заглушая все остальные звуки.       Через целую вечность он осторожно перекатился на бок, увлекая меня за собой и крепко, почти до боли, прижимая к своей груди. Он что-то шептал — нежное, глупое, восторженное, — но я уже не слушала, уплывая в тяжелое забытье. Эйфория медленно остывала, сменяясь липким ощущением чужого пота и осознанием того, что шампанское в моей голове неумолимо превращается в тяжёлый, чугунный молот. Как же хочется спать…       Я осторожно подошла к трюмо, стараясь не задеть краем платья тяжёлое кресло. Из зеркала на меня взглянула женщина, которую я знала слишком хорошо, но которую редко показывала публике: растрёпанная, с размазанной под глазами тушью, придающей взгляду какую-то порочную глубину, и подозрительно блестящими глазами.       «Ну и вид, Борисовна», — усмехнулась я своему отражению, кокетливо поправляя рыжий вихрь волос. Даже в таком состоянии я не могла отказать себе в удовольствии оценить масштаб катастрофы с долей самолюбования. Номер Филиппа был залит серым, недружелюбным светом, который безжалостно подсвечивал каждую морщинку на лице. Это ужасно! Я нашла свою сумку на полу и принялась лихорадочно искать косметичку. Руки слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от того самого шампанского, которое продолжало методично вбиваться в мой затылок.       Пока я приводила лицо в относительный порядок, Филипп на кровати внезапно шумно вздохнул и перевернулся на другой бок. Я замерла с ватным диском, перестав дышать. Сердце предательски ухнуло куда-то в район желудка. Если он сейчас проснётся и начнёт эти свои «утренние нежности» — я просто не выдержу. Его восторженный взгляд будет сейчас хуже ожога. Я же не железная. Он потянул на себя одеяло, обнажив широкую бронзовую спину, на которой отчётливо виднелись следы моих ногтей — три длинные красные полосы. Я невольно залюбовалась этой картиной. Но любование длилось недолго. Желание оказаться как можно дальше от этой комнаты, от этого запаха и от этой ответственности за чужие чувства росло с каждой секундой.       Я обулась, зашипев от боли в натруженных ступнях. Каблуки казались сейчас орудием пыток, но босиком я уходить не собиралась. Гордость — это единственное, что я заберу из этого номера в целости и сохранности.       Сумка на плечо, последний взгляд на спящее тело. Филипп спал так сладко, что на мгновение мне стало его даже жаль. Он ведь действительно верит, что сегодня его жизнь изменилась навсегда. Бедный мальчик. Он ещё не знает, что я не меняю жизни — я их просто иногда украшаю своим присутствием. А потом ухожу. Вряд ли ему нужны мои проблемы, он слишком молод. До ужаса молод. Я двинулась к двери, ступая по ковру с грацией сапера на минном поле. Каждый шаг отдавался звоном в голове.       Я нажала на ручку. Механизм сработал почти бесшумно, но в утренней тишине этот легкий щелчок показался мне громом. Я выскользнула в коридор, прикрыв дверь настолько плотно, насколько позволяла совесть, и не оборачиваясь пошла к лифту. Холодный воздух гостиничного холла ударил в лицо, принося мимолётное облегчение.       Весь день прошёл по операции «Невидимка». Если бы кто-то утром сказал мне, что я, Алла Пугачёва, буду прятаться в собственном театре за пыльными портьерами и вжиматься в холодные стены, заслышав издалека мужской смех, я бы рассмеялась этому человеку в лицо своим самым громовым смехом. Но реальность, обильно сдобренная диким похмельем и липким чувством неловкости, диктовала свои унизительные правила.       Первым делом, едва переступив порог и скинув пальто на руки ошарашенной секретарше Людочке, я выдала серию распоряжений, достойную штаба обороны.       — Людочка, деточка, слушай внимательно и не перебивай. У меня сегодня тяжелейший, практически смертельный приступ мигрени. Плюс — подозрение на инфекционный грипп и, возможно, временная, частичная потеря дара речи. Понимаешь? — я потёрла виски, в которые методично, с частотой ударов отбойного молотка, бил невидимый мазохист.       — Но, Алла Борисовна, у нас же… — начала было она.       — Люд! Слушай, что я говорю. И если Киркоров покажется на горизонте — прикрывай грудью свой флот, — перебила я её, стараясь не морщиться от звука собственного голоса. — Скажи, что я уехала. Загород. На Северный полюс. В космос, чёрт возьми! В общем, меня нет в этой реальности. Поняла?       Но Филипп, судя по доносившимся из коридора бодрым отголоскам, сдаваться не собирался. Его энергия была просто противозаконной для десяти утра. Откуда в человеке столько сил после такой ночи? Казалось, он не шёл по коридору, а летел на крыльях своего триумфа, и этот полёт грозил обернуться для меня катастрофой.       Около полудня в кабинете стало невыносимо душно. Стены давили, а запах кофе, который Люда приносила уже в третий раз, вызывал лишь новые приступы тошноты. Мне жизненно необходимо было пробраться в костюмерную — проверить, как идёт работа над костюмами балета. Это был весомый повод, чтобы рискнуть.       Я приоткрыла массивную дверь своего кабинета, огляделась по сторонам, как партизан на оккупированной территории, и, прижав папку к груди, шмыгнула в коридор. Всё было тихо и спокойно, но удача изменила мне возле буфета. Оттуда тянуло запахом свежих булочек и чая, и именно там я увидела его. Издалека эта знакомая, вызывающе высокая копна черных кудрей возвышалась над толпой артистов, как маяк. Он стоял к окну спиной, что-то оживлённо и чересчур громко рассказывая коллегам. В руках у него был чудовищно огромный букет алых роз. Не дай Бог он кому-то рассказал! Господи, какой же это позор будет!       Путь назад был отрезан — сзади, громко смеясь и топая, шли компания с моими друзьями. Я уже чувствую этот крик радости при виде меня! Единственным спасением была тёмная ниша со старым, полуразобранным роялем, занавешенная тяжёлым, пахнущим столетней пылью. Я нырнула туда за долю секунды до того, как он обернулся. Зажав рот ладонью, я молилась только об одном: чтобы мои духи, которые я щедро нанесла в кабинете, пытаясь перебить запах вчерашнего грехопадения, не выдали меня раньше времени. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я, затаив дыхание и боясь шевельнуться, наблюдала в крохотную щёлочку между шторами, как он проходит мимо. Филипп шёл походкой абсолютного триумфатора, едва ли не пританцовывая.       — Ребята, вы не видели Аллу Борисовну? — донёсся до меня его бархатный, раздражающе бодрый голос.       — Сказали, болеет она, Филипп. Совсем плохая с утра, мигрень лютая. Не велено беспокоить, — ответил кто-то из осветителей.       — Болеет? Странно… — в его интонации на мгновение промелькнула такая искренняя, непритворная тревога, что мне на секунду стало даже совестно. Но только на секунду. Разум и похмелье быстро задушили это слабое чувство.       Как только эхо его шагов затихло за поворотом, я выскочила из своего пыльного убежища, отряхивая балахон, и рванула в противоположную сторону, едва не впечатавшись в Преснякова с полной кружкой чая.       — Ой! Алла Борисовна, а вы чего это из-за штор-то… — начал Вова, округлив глаза.       — Тсс! Тихо, Володь! — я приложила палец к губам, делая страшное лицо. — Меня здесь нет. Ты видишь галлюцинацию. Призрак оперы, понял? Иди, пей чаёк и забудь, что видел меня в таком виде.       К обеду игра в прятки начала меня не просто утомлять, а вводить в состояние тихой ярости. Я чувствовала себя героиней второсортной комедии положений, где за дверью всегда прячется любовник, а в шкафу — муж. Чтобы добраться до черного входа и наконец-то сбежать на воздух, мне пришлось пересечь репетиционный зал, где как раз заканчивали прогон массовки.       Действовать нужно было радикально. Я накинула на голову чей-то чужой платок, найденный в гримёрке на вешалке, надвинула на нос огромные тёмные очки и, максимально сгорбившись, побрела вдоль стенки, изображая глубоко уставшую от жизни и ревматизма гардеробщицу. Мимо с хохотом проносились артисты, пахло канифолью, пылью и потом. Я уже почти коснулась пальцами заветной дверной ручки, когда за спиной раздалось:       — Девушка! Ой, простите, женщина… Простите, Вы не видели Илью Резника?       Этот голос я узнала бы даже в аду среди криков грешников. Я замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине потек холодный пот. Он стоял буквально в трех шагах. Шампанское в моей голове дало прощальный, оглушительный залп.       — Он в столовой, милок. Время обеда, — прохрипела я нарочито старческим, прокуренным голосом, уткнувшись носом в платок, меля бред сивой кобылы. Резник, небось, щас дома отсыпается.       — Спасибо огромное! Вы чудо! — бросил он и умчался в указанном направлении, едва не задев меня плечом.       Я выдохнула так громко и натужно, что на меня с подозрением обернулся осветитель, ковырявшийся в щитке.       «Доигралась, дура старая», — зло подумала я, срывая с головы этот жуткий платок. Я вернулась в кабинет через служебную лестницу, перепрыгивая через ступеньку, запёрлась на все имеющиеся замки и буквально рухнула в своё кожаное кресло. Голова раскалывалась уже просто немилосердно, а в душе клокотало глухое, тяжёлое раздражение. Этот мальчишка своей обезоруживающей непосредственностью, своим этим шоколадным взглядом умудрился превратить мой рабочий день в балаган. Он заставил меня, хозяйку этого всего кордебалета, чувствовать себя воровкой в собственном доме! Уму непостижимо!       Вечерело. Шум постепенно затихал, дневная суета сменялась спокойствием, но я знала — это затишье перед настоящей бурей. Филипп не из тех, кто уходит, не получив ответа. Он будет сидеть до упора, он вымотает всех, но добьётся своего.       Вечер опустился на Москву внезапно, укрыв здание синими сумерками. Я сидела в глубоком полумраке, не зажигая настольную лампу, и слушала тишину, которая звенела в ушах, прерываясь лишь далёким гулом коридоров. Весь этот нелепый день я провела, скрываясь в тени, сбегая от собственной слабости и этого высокого, кудрявого недоразумения.       Тишина взорвалась внезапно. В дверь постучали. Это был не робкий, заискивающий стук костюмерши и не деликатное вторжение Людочки. Это было требовательно, громко и чертовски уверенно.       — Алла Борисовна, откройте! — голос Филиппа просочился сквозь дубовую обшивку. — Я знаю, что ты там. Я видел, как в окне мелькнула тень.       Я не успела ответить, да и не хотела. Филипп ворвался в кабинет без приглашения, принеся с собой запах декабрьского мороза и огромный, вызывающе яркий букет роз, который в полумраке казался чёрным. Я даже не шелохнулась. Я застыла в своём кресле, продолжая делать вид, что изучаю какой-то список артистов, хотя буквы перед глазами уже давно слились в серую, бессмысленную полосу.       — Почему Вы бегаете от меня, Алла Борисовна? — он выпалил это с порога, и его голос дрожал от гремучей смеси обиды и какой-то нелепой, почти детской надежды.       Я медленно, намеренно тягуче отложила ручку, откинулась на высокую спинку кресла и посмотрела на него так, будто видела впервые. Или как смотрят на надоедливую муху, которая жужжит над ухом и мешает сосредоточиться на чем-то важном. Или как смотрят на идиотов.       — Филипп, не ори. Голова и так раскалывается, — ответила я тихо, почти лениво, стараясь, чтобы ни одна нотка в голосе не выдала моего утреннего дезертирства. — Никто от тебя не бегает. У меня много дел, а у тебя, кажется, их совсем нет, раз ты весь день пороги обиваешь.       — Я видел списки! — он вдруг сорвался на тот самый капризный, требовательный тон, который всегда меня в нём забавлял, но сегодня только разбередил раны. — Почему Пресняков поёт две песни, а я — одну? Я сегодня весь театр на уши поднял, но мне никто не ответил! Почему ему можно, а мне нет? Только потому, что он зять?!       Я усмехнулась, подпирая подбородок ладонью и глядя на него свысока.       — Почему Пресняков? — переспросила я с тонким, как игла, уколом в голосе. — Потому что Пресняков — звезда, Филя. Его люди знают, его любят, он собирает залы. А ты… Ты пока ещё только начинающий. Красивый, перспективный, но — начинающий. Так что довольствуйся тем, что тебе дают. Одна песня — это уже аванс за твои красивые глазки и старания.       Его лицо моментально пошло красными пятнами. Он с силой швырнул букет на свободный стул, и нежные лепестки обиженно посыпались на ковёр.       — Начинающий?! — он задыхался от возмущения, едва подбирая слова. — Значит, вчера ночью я был для вас кем-то другим, а сегодня я просто начинающий? Почему вы так со мной поступаете? Я же Вас люблю! Я всё готов ради Вас сделать, а Вы… Вы меня за человека не считаете! Просто за строчку в списке!       Я вздохнула, на мгновение закрывая глаза. Вот оно. Пошла в ход «тяжёлая артиллерия», в которую он вложил весь свой юношеский максимализм.       — Господи, Филипп, какая любовь? — я открыла глаза и посмотрела на него с искренней, неподдельной усталостью. — Посмотри на себя и посмотри на меня. Мне — сорок с лишним, я прошла огонь и воду, у меня шрамов на душе больше, чем у тебя песен в репертуаре. А ты? Тебе двадцать три! У тебя просто кровь играет, гормоны. Ты вбил себе в голову эту сказку про меня и себя. Зачем тебе это нужно? Иди, найди себе девочку-сверстницу, крути с ней любовь. Со мной такие игры не проходят, я из них давно выросла.       Он сделал несколько быстрых шагов, подходя ближе к столу. Его глаза подозрительно заблестели в свете уличных фонарей, заглядывающих в окно. Филипп стоял посреди кабинета, и его огромная фигура в этом полумраке казалась нелепой, словно он не вписывался в эти декорации. Он судорожно сжимал кулаки.       — Почему? Почему Вы меня не любите? Что во мне не так? — выкрикнул он, и его голос сорвался на непривычно высокой, болезненной ноте. — Я же всё для Вас! Я вчера… Я думал, что мы… Что это начало чего-то настоящего!       Я оставалась сидеть в кресле, глядя на него через разделяющее нас пространство стола, как через глубокий, непреодолимый ров. Внутри всё клокотало от его наглости и этого требования чувств, на которые я не была готова. Если бы я только знала, чем это всё кончиться!       — А за что тебя любить, Филипп? — я усмехнулась, и этот смех был похож на хруст ломающегося льда. — За то, что ты красивый? Так у меня половина квартета — красавцы. За то, что ты поёшь? Поют многие. Любовь — это не то, что выпрашивают после удачной ночи в гостинице, Филя. Ты возомнил себе чёрт знает что! Пришёл сюда, швыряешь букеты, качаешь права из-за песен… Ты просто капризный мальчишка, который дорвался до дорогой игрушки и теперь ревёт, потому что игрушка не хочет играть по его правилам!       — Я не мальчишка! — он с силой ударил кулаком по ладони, и его глаза налились яростью. — Вы меня просто используете! Вам удобно держать меня на вторых ролях, давать мне одну песню, пока Володя поёт две! Вы холодная, Алла! Вы просто каменная!       Это было последней каплей. Всё мое раздражение, накопленное за день беготни по гримёркам и пряток за роялем, вырвалось наружу.       — О, пошли обвинения! — я вскочила с кресла так резко, что оно с грохотом отлетело назад, ударившись о шкаф. — Каменная? Да я просто адекватная! В отличие от тебя, у которого в голове только пайетки, блёстки и собственное «я». Ты весь день превратил в балаган! Ты сорвал мне работу, ты извёл Люду, ты устроил здесь истерику… Ты мне надоел, Киркоров! Слышишь? Надоел до тошноты! Твои розы, твои песни, твои истерики — всё это сейчас вызывает у меня только одно желание: помыть руки с мылом!       Я замолчала, тяжело дыша и глядя, как вздымается его широкая грудь под тонкой рубашкой. Казалось, после таких слов любой нормальный человек развернулся бы и ушел, но Филипп только сильнее сжал кулаки.       — Помыть руки? — он сделал шаг вперед, почти вплотную к столу, и в его голосе зазвучала какая-то пугающая, фанатичная решимость. — Значит, вчера Вам не было противно? Вчера Вы не искали мыло, когда прижимали меня к себе! Почему Вы сейчас врете? Вы боитесь, Алла!       — Филипп, закрой рот! — я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Ты переходишь все границы. Не смей попрекать меня вчерашним вечером. Это была минутная слабость, ошибка, о которой я уже трижды пожалела!       — Ошибка? — он горько усмехнулся, и на его лице отразилось такое неподдельное страдание, смешанное с эгоцентризмом, что меня передёрнуло. — Вы так называете всё, что не вписывается в ваш график? Я не ошибка! Я артист! Я человек, который отдал Вам сердце, а вы меряете всё количеством песен! Да если бы вы дали мне хоть каплю надежды, мне плевать было бы на эти списки! Но Вы прячетесь за работу, за свой возраст... Вы боитесь любви, потому что ею нельзя командовать!       Я смотрела на него, и во мне закипало что-то первобытное. Его капризная уверенность в том, что он имеет право судить меня, его это «Вы боитесь»… Он стоял такой высокий, такой наглый в своём отчаянии, и требовал, требовал, требовал. Он не понимал, что своей этой «любовью» он просто высасывает из меня остатки воздуха после тяжёлого дня.       — Командовать? — я вышла из-за стола, сокращая расстояние между нами до минимума. Мои каблуки впивались в ковёр, я буквально вибрировала от ярости. — Ты пришёл в мой театр, в мой кабинет, и смеешь учить меня жизни? Ты, который ещё вчера не знал, с какой стороны подойти к микрофону, чтобы не выглядеть смешным? Ты возомнил, что одна ночь даёт тебе право копаться в моей душе?       — Я имею право на правду! — выкрикнул он, и я увидела, как на его шее вздулась жилка. — Вы не можете просто вычеркнуть меня! Я не декорация в Вашем шоу! Я люблю Вас, и вы это знаете!       Мне пришлось максимально опрокинуть голову назад, чтобы в упор смотреть в его пылающие глаза. В этот момент я чувствовала, что, если он скажет ещё хоть слово, я не выдержу — я вмажу ему так, чтобы искры полетели. Физическая боль была бы честнее этой словесной перепалки. Я хотела ударить его, чтобы он наконец замолчал, чтобы он почувствовал хоть каплю той тяжести, которую я тащила весь этот день.       — Пошёл… Вон, — прошептала я, и мой голос был страшнее любого крика. — Сейчас же. Собирай свои пожитки, и чтобы ноги твоей здесь не было. Ты уволен. И не смей больше даже смотреть в сторону моего кабинета.       — Увольняете? — он смотрел на меня сверху вниз, и его губы дрожали от невысказанных ругательств и слёз. — За правду?       — За наглость, Филипп. За то, что ты не умеешь принимать реалии. Пошёл вон!       Филипп стоял неподвижно ещё несколько секунд, и я видела, как в его глазах гаснет последняя искра того обожания, с которым он вошёл сюда. Теперь там была только горькая, концентрированная обида оскорблённого самолюбия. Он резко развернулся и бросился к двери. У самой ручки он замер, спина его напряглась, как струна. Я ждала, что он обернётся и начнет извиняться, но нет — мальчишка решил уйти эффектно. Он рванул тяжёлую дверь на себя и выкрикнул в коридор, так, чтобы его услышал каждый застрявший здесь артист:       — Я ещё вернусь!       — Не дай бог! — отрезала я, глядя на его удаляющуюся тень.       Дверь захлопнулась с таким неистовым грохотом, что в шкафу жалобно звякнул хрусталь. Я осталась стоять посреди внезапно наступившей тишины. На ковре, словно немые свидетели побоища, лежали лепестки роз, раздавленные его тяжёлыми ботинками. Я медленно дошла до кресла и буквально рухнула в него. Боже, какое же это было облегчение. Словно я только что сбросила с плеч ношу, которая мешала дышать. Ощущение свободы было почти физическим. Больше никаких пряток по углам, никаких заискивающих взглядов в зеркалах лифта, никакого этого удушающего, пафосного «я Вас люблю» на каждом шагу.       — Наконец-то, — выдохнула я, закрывая глаза.       Я достала из ящика стола пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой и с наслаждением затянулась, глядя, как серый дым медленно растворяется в сумерках кабинета. На сегодня спектакль был окончен.       Следующее утро началось подозрительно тихо. Я сидела за своим столом, вертя в руках тяжёлую зажигалку. В углу кабинета уборщица уже всё вымела, но мне казалось, что я до сих пор чувствую этот приторный запах алых роз и юношеского отчаяния.       Дверь открылась без стука, но в этот раз я не вздрогнула. По уверенной походке я знала — это Женя. Болдин прошёл к креслу, по-хозяйски уселся и закурил, выпуская облако дыма в потолок.       — Ну и что это за демарш, Аллочка? — спросил он непринуждённо, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая обычно предвещала долгие административные разборки. — В театре только и разговоров, что ты выставила Филипчика с вещами на выход. Мальчик вчера вылетел отсюда как ошпаренный, глаза по пять копеек. Что стряслось? Песню не ту выбрал?       — Песню, Женя, песню, — я криво усмехнулась, не глядя на мужа. — И ноту взял слишком высокую. Фальшивить начал.       — Да ладно тебе, — Болдин хмыкнул, стряхивая пепел. — Он же к тебе как к божеству. Бегает, заглядывает, Алла Борисовна то, Алла Борисовна сё... Мы же всегда к этому как к шутке относились. Ну, влюблен мальчишка, бывает. Он талантливый, яркий, зритель на него идёт. Зачем ты его так рубишь? Верни парня, он же пропадёт без твоего крыла.       Меня начало потряхивать. Это его спокойное покровительство Филиппу сегодня било по натянутым нервам, как железный прут.       — Вернуть парня? — я медленно подняла на Женю взгляд. — А ты не хочешь спросить, не много ли этот парень на себя берёт? Этот наглый мальчик вчера пришёл ко мне и начал выставлять счета. Почему Преснякову две песни, а ему — королю эстрады в собственном воображении — всего одна? Он границ не видит, Женя. У него нет ничего святого, кроме своего отражения в зеркале. Он хочет всё и сразу, прямо здесь и сейчас. А я таких не терплю.       — Алла, ну он же молодой, горячий, — Болдин продолжал гнуть свою линию, явно не понимая, по какому тонкому льду он сейчас ходит. — Ты же сама всегда говорила, что артист должен быть наглым. Ну, перегнул палку, с кем не бывает? Ты его вчера, говорят, чуть ли не по стенке размазала. Пожалей пацана, он же тебя боготворит.       Я резко встала, и кресло жалобно скрипнуло. Раздражение, которое я копила с самого утра, вырвалось наружу.       — Боготворит? — я подошла к окну и резко дернула штору, заливая кабинет серым московским светом. — Да он не меня боготворит, Женя, а свою возможность быть рядом со мной! Он возомнил себе, что если я разок улыбнулась ему чуть шире, чем остальным, то теперь он может открывать дверь в мой кабинет ногой и диктовать, кому сколько песен петь! Это не наглость, это хамство. И я не собираюсь разводить здесь детский сад для обиженных мальчиков.       Болдин поднял брови, удивлённый такой резкой переменой в моём настроении.       — Ты чего так закипятилась? Раньше тебя это только забавляло. Неужели Филиппчик действительно нашел твою слабую точку?       Я замерла, вглядываясь в грязный снег на подоконнике. Слабую точку... Если бы ты знал, Женя, какую точку он нашёл...       — Ничего он не нашёл, — отрезала я, оборачиваясь. Мой голос стал холодным и злым. — Просто надоел. Знаешь, как надоедает муха, которая жужжит над ухом? Вот и он так же. Жужжал-жужжал, пока я его не прихлопнула. И не надо мне тут лекций о талантах. Талантов много, а порядок здесь должен быть один.       — Ну, как знаешь, — Женя встал, понимая, что разговор закончен. — Твоя песня — твои правила. Но парень действительно хороший. Зря ты так с ним, жёстко.       — Жёстко — это когда я молчу, — бросила я ему вдогонку. — А пока я говорю — это ещё педагогика.       Когда дверь за Болдиным закрылась, я наконец-то смогла выдохнуть. Я подошла к столу, взяла зажигалку и с силой сжала её в кулаке. Весь этот цирк, вся эта ложь... И ведь никто не узнает. Ни Женя, ни Люся и даже Алина! Для них это просто ссора королевы с капризным фаворитом. И только я, закрывая глаза, до сих пор чувствую, как пахнет табак вперемешку с шампанским и как горят следы его хватки на моей коже. Тошно. Ну его, Киркорова.

Чао, чао, супермен,

Чао, чао, трубадур,

Чао, мнительный, холодный,

Вечно недовольный самодур.