«Акустический эксперимент»

      Сандроне терпеть не могла людей. Они были шумными, непредсказуемыми, ломались быстрее её механизмов и требовали куда больше обслуживания. Куклы были проще. Они не врали. Не предавали и не оставляли её одной. Коломбина — тоже.       Она пела в пустых коридорах штаба Фатуи, и её голос разливался по камню, как тонкий слой инея, вибрировал в стенах, на потолке, в полу. Сандроне делала вид, что проходит мимо случайно. Третий раз за вечер.       — Ты снова считаешь шаги? — мягко спросила Коломбина, не оборачиваясь.       Сандроне замерла. Она действительно считала. От одной арки до другой — двадцать семь. От её двери до зала — восемьдесят три. От момента, когда Коломбина начинала петь, до того, как у Сандроне странно тянуло в груди — примерно тридцать секунд.       — Я анализирую акустику, — сухо ответила она.       Коломбина тихо рассмеялась. Смех был не громче дыхания.       — И какие выводы?       Сандроне могла бы перечислить: частота, резонанс, чистота тембра. Но вместо этого сказала:       — Ты звучишь по-другому, когда я здесь.       Тишина окутавшая комнату стала плотной. Почти материальной. Коломбина повернулась. Её глаза были закрыты, как всегда, но Сандроне отчётливо чувствовала, что на неё смотрят.       — А ты перестаёшь дышать, когда я пою, — спокойно ответила Коломбина.       Сандроне вспыхнула бы, если бы позволяла себе такие реакции.       — Неверные данные.       — Могу проверить.       Коломбина неторопливо шагнула вперёд — плавно, словно плывя по воздуху. Остановилась совсем близко. Слишком близко для формального расстояния между Предвестниками. У Сандроне перехватило дыхание. И она вдруг поняла: ни один механизм в мире не объяснит это чувство. Это не сбой. Не ошибка расчётов. Не неправильный алгоритм. Ей хотелось, чтобы Коломбина продолжала петь. Только для неё.       — Если я попрошу тебя… — тихо начала богиня, — ты останешься?       Сандроне молчала. В голове крутились формулы, схемы, логические цепочки. Множество вариантов отступления — ни один из которых она не хотела применять. И тогда она сделала единственное нелогичное действие за весь вечер — присела в кресло у камина. Она не отвела взгляда. Не сказала ни слова. Просто молча уставилась на неё. Когда Коломбина начала петь, дыхание Сандроне медленно выровнялось. Стало глубже.       Огонь в камине потрескивал, механизмы в мастерской стихли, и звук заполнял пространство — аккуратно, точно, как будто знал где ему место. Сандроне сидела неподвижно, сцепив пальцы на подлокотнике. Ни одного лишнего жеста. Ни одной выданной эмоции.       Если бы её позже спросили, зачем она осталась, она бы холодно приподняла бровь и отрезала:       «Я проводила акустический эксперимент. Длительное воздействие повторяющейся мелодии на концентрацию. Результаты удовлетворительные». И, возможно, добавила бы:       «Шум оказался терпимым».       Она никогда не сказала бы, что с каждой нотой напряжение в груди ослабевало. Что голос Коломбины действовал точнее любого механизма. Что тишина после песни пугала её больше, чем любой сбой. Когда мелодия стихла, Сандроне заговорила:       — Допустимо, — произнесла она ровно. — Можешь повторить завтра. В тех же условиях.       Будто это приказ. Будто не просьба. И только огонь в камине знал, что она, затаив дыхание, не отводила глаз от Коломбины до самого конца песни.