Mon faiblesse

Страх перед собственными проблемами — это не про будущих легенд. Учась на геройском курсе, ты привыкаешь, что страх не имеет права голоса. Он не должен крутиться на языке и уж тем более затуманивать разум. В стенах UA это слово — абсолютное табу. И Урарака свято чтит это правило!  Она вовсе не боится. Она просто совершает... тактический отход. Очень, очень мудрый и своевременный отход! И вовсе Очако Урарака не избегает Изуку Мидорию. Обладательница милых, а по мнению некоторых нитроглицериновых личностей — пиздецки огромных — щёк, просто просто внезапно полюбила спринт по коридорам сразу после уроков.  Это ведь так естественно — за секунду до исхода учителя превращаться в тень и исчезать в лабиринтах академии, как дикий зверь в джунглях. И её одинокие обеды с жалким бенто  на запретной крыше — это просто... традиция. Да. Давняя личная традиция. Ложь, повторенная трижды, правдой не становится, но Очако очень старалась в неё верить. Обед Очако выглядел жалко в сравнении с тем изобилием, которое дымилось внизу на столах одноклассников в школьном кафетерии. Но «здравый смысл» и «тяга к экономии» — а отнюдь не трусливое бегство от Мидории — заставляли её давиться холодной, наспех сваренной сосиской здесь, в одиночестве. Это ведь так логично: жевать копеечный перекус, глядя на пустой горизонт, вместо того чтобы ловить на себе полные вины зелёные глаза за общим столом… Ведь так, Урарака?.. Совсем не страшно. Просто... рационально. Она тяжело вздохнула, чувствуя, как нелепо выглядит со стороны. Взгляд замер на бенто: белый рис и огрызок сосиски, который казался Очако зеркальным отражением её собственного состояния. Внезапная, острая, как удар под дых, грусть накрыла её с головой. Смотреть на этот нищий обед было невыносимо, и Урарака сама не заметила, как по щеке покатилась одинокая слеза.  «Это просто ветер, — судорожно убеждала она себя, шмыгая носом. — Здесь просто слишком ветрено». Она грубо вытерла щеки ладонями, отодвинув бенто в сторону. Есть перехотелось в один миг; теперь хотелось только… думать. Хотя бы раз логично. «Так, — мозг лихорадочно составлял отчет о катастрофе. — Пункт первый: у меня есть соулмейт. Это Бакуго. Он меня едва терпит и уж точно не планирует ничего рома— Стоп! С чего я ВООБЩЕ взяла, что с ним— НЕТ! Это биология! Эти сны и инстинкты! Только это! Так… ну и… Деку-кун…» При упоминании Изуку в голове воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Словно миллиард мыслей разом испарился, оставив после себя лишь гул в ушах и пустоту, которую она не могла назвать по имени. Ладони Очако сжались до белизны, а ногти больно впились в кожу. Ей нужно было почувствовать хоть что-то, кроме этой нарастающей пустоты. А что Деку? Этот вопрос завис в воздухе, требуя ответа, который Очако больше не могла дать. Она обыскала каждый закоулок своего сознания, каждую клетку тела, но не нашла ничего. Ни трепета сердца. Ни привычного румянца. Только мёртвая тишина, прерываемая лишь воспоминанием о другом, обжигающем касании, которое медленно стирало всё, что она знала раньше. Бакуго… — Очако! — дверь на крышу распахнулась с оглушительным грохотом, и в проёме возникла разъярённая Мина. — Нашла всё-таки! Хватит уже от меня бегать! У Урараки в голове в этот миг даже воображаемая обезьяна впала в ступор, от шока позабыв хлопнуть в свои тарелки. — Что? —  спросила непонимающе шатенка. Голос прозвучал так невинно, что Ашидо уставилась на неё как на умалишённую. — Ты весь день носишься по школе, будто за тобой демоны гонятся, — Мина сделала шаг вперёд, прищурившись. — Словно избегаешь чего-то... или кого-то. Ашидо аккуратно прикрыла дверь на крышу, отсекая гул школы, и ветер тут же рванул подол её юбки. Она присела рядом с Очако, поникнув всем телом. — Я сделала что-то не так? — грустно пробормотала Мина, спрятав глаза за густой челкой. — Что?! — Урарака впала в такую панику, что замахала руками, желая немедленно успокоить подругу. — Нет, что ты! Вовсе нет! Я избегаю не тебя! Глаза розововолосой внезапно снова заискрились, и на их дне зажегся тот самый хитрый огонек. — Попалась! — выпалила она торжествующе. — А?.. — Ты сама призналась! Ты всё-таки от кого-то удираешь! — Мина буквально светилась, довольная своим простым, но чертовски эффективным маневром. Очако замерла и с досадой хлопнула себя по лбу. Она иногда напрочь забывала, почему её подруга носит почётное звание «розового демоненка». — Блин, Мина, не пугай меня так! — она слабо ткнула её в плечо, на что та тут же — ЯВНО НЕ! — искренне принялась от всего сердца извиняться,звонко смеясь.  Когда их тихий смех затих, на крыше повисла напряжённая тишина. Хиханьки да хаханьки закончились так же внезапно, как и начались. Они обе — как самые настоящие подруги — кожей почувствовали, что атмосфера изменилась. Воздух стал тяжёлым, словно перед грозой, предвещая разговор, от которого Очако так отчаянно бегала всё утро. Ашидо хранила молчание, что было для неё почти физически невозможно. Она сосредоточенно изучала линию горизонта, следила за редкими птицами и пересчитывала прутья в школьном ограждении. В ней внезапно проснулась та редкая чуткость, которая позволяла вовремя запереть своего любопытного монстра в клетке. Мина кожей чувствовала: сейчас не время для допросов. Сейчас Очако нужно просто собрать себя по кусочкам. Урарака смотрела на профиль подруги и чувствовала, как в груди разливается обжигающая благодарность. В эту секунду она готова была расцеловать Мину в её розовую мордашку, забыв про Бакуго, про Деку и про весь этот мужской мир, который за последние дни превратил её жизнь в сплошную зону боевых действий. — Я поцеловала Деку-куна, — почти прошептала Урарака, старательно изучая носки своих ботинок, лишь бы не встречаться взглядом с подругой. Глубокий вдох. Ещё более глубокий выдох. Тишина длилась ровно секунду, прежде чем взорваться. — ЧТО-О-О?! — Рёв Ашидо эхом отразился от стен академии.  Птицы, которые до этого мирно щебетали на ограждении, в панике сорвались с мест, рассыпаясь по небу, словно дробь. Мина буквально набросилась на Очако, вцепляясь в её плечи и тряся так сильно, что у той едва суставы не поотлетали. Чёрные глаза Ашидо горели такой дозой энтузиазма, что ими можно было бы запитать всё общежитие UA на неделю вперёд. — И КАК ОНО?! — вопила она прямо в лицо подруге, игнорируя тот факт, что Урарака выглядит так, будто сейчас хлопнется в обморок. — Искры летели?! Земля содрогнулась?! Изуку наконец-то перестал бормотать под нос и показал, что у него есть яйца?! Очако пыталась что-то выдавить, но из горла вырывался только жалобный писк. — Почему у тебя такое лицо, будто ты сожрала ведро лимонов и запила их чистым уксусом?! — продолжала Мина, придвигаясь ещё ближе, так что их носы почти соприкасались. — Это же был ПОЦЕЛУЙ, Очако! Момент из сказки! Почему ты выглядишь так, будто вернулась с похорон собственного здравого смысла?! Очако обхватила её плечи,стараясь сжаться в как можно более крошечный комок. Но внутри всё кипело. И в какой-то момент плотину сорвало. Она вскинула голову, и её крик, надрывный и почти отчаянный, хлестнул по тишине крыши. — ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ СОУЛМЕЙТ, МИНА! — голос Очако отразился от вентиляционных труб мощным шлепком, заставив последних смелых птиц на карнизе синхронно сигануть вниз с единственной мыслью: Ну нахер.. Мина, сидевшая рядом, вздрогнула и на секунду застыла с открытым ртом. А потом её лицо озарилось таким щенячьим, диким восторгом, что Очако на мгновение ослепла от этого сияния. — Соулмейт?! — взвизгнула Ашидо, хватая подругу за предплечья и едва не подпрыгивая на месте. — Очако! Это же... это же легендарно! 8% населения! Настоящая магия! О боже, я знала, что ты особенная! Она на мгновение зажмурилась от счастья, уже представляя свадебные колокола и идеальную романтическую историю, но тут её мозг, разогнавшийся до скорости света, резко ударил по тормозам. Стоп. Мина открыла глаза и медленно перевела взгляд на лицо подруги, которая сейчас выглядела так, будто её только что приговорили к казни. Если у Очако есть соулмейт... и если она сидит здесь, рыдая над одинокой сосиской и избегая «своего Изуку» весь день... — Погоди... — голос Мины стал неестественно тихим, а восторг в глазах начал медленно сменяться ледяным, пробирающим до костей осознанием. — Если у тебя есть соулмейт... и ты бегаешь от Деку-куна... Она медленно отстранилась, всё еще сидя на полу, и прикрыла рот ладонью. В её глазах теперь плескался не восторг, а настоящий, первобытный ужас перед масштабом открывшейся истины. — Это значит, что твой соулмейт — не Изуку? — прошептала она, и это прозвучало как приговор. — Очако... Господи... Значит, тот поцелуй... он... Мина замолчала, боясь даже представить, через какой ад сейчас проходит подруга. Осознать, что парень, которого ты считала любовью всей жизни, — «не тот», а где-то ходит человек, к которому тебя привязала сама природа... Ашидо замерла, и в наступившей тишине было слышно только то,как свистит ветер и играется с юбками двух сидящих учениц. Её глаза, обычно сияющие неуемным восторгом, сейчас казались непривычно огромными и застывшими. Имя соулмейта жгло ей язык, оно рвалось наружу, заставляя губы мелко подрагивать от невыносимого, почти физического любопытства.  Кто это?  Кто этот человек, сумевший перечеркнуть год её преданности Деку?  Кто этот счастливчик — или проклятый, — который теперь владеет каждой клеткой её тела по праву природы? Но один взгляд на Очако — сжавшуюся, изломанную, судорожно цепляющуюся за собственные колени на холодном бетоне — подействовал на Мину как ведро ледяной воды. Она вдруг отчетливо поняла: её «хочу знать» сейчас будет подобно удару наотмашь по открытой ране. Пытать подругу расспросами в такой момент было бы не просто эгоизмом, а настоящим предательством. Ашидо медленно, почти невесомо, придвинулась ближе и по-хозяйски обхватила Очако за плечи, притягивая к своему теплому боку.  В голове Мины на мгновение вспыхнул образ Киришимы — его дурацкая, солнечная улыбка, его абсолютная, до боли в груди, недогадливость в ответ на все её намеки... И её накрыло ледяной волной ужаса. Она представила, каково это — узнать, что у Эйджиро есть соулмейт. И что это не она. Что Мать-Природа уже поставила клеймо на его сердце, выбрав для него другую женщину, просто потому что да. От этой мысли у Мины перехватило дыхание, и она крепче сжала пальцы на плече подруги, словно пытаясь защитить её от этой жестокой биологической лотереи. — Блин, Очако... — выдохнула она, утыкаясь носом в её взъерошенные волосы. Голос Мины звучал глухо, надтреснуто, лишившись своей привычной звонкости. — Это же... это же просто полный отстой. Хуже не придумаешь. Бедная ты моя... Она не спрашивала «кто». Она просто сидела рядом, разделяя с Очако эту тяжелую, пахнущую дождем и безысходностью тишину, понимая, что в мире соулмейтов «любовь» — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. — Я думала... — начала Очако, с такой силой протирая глаза кулаками, что кожа вокруг них покраснела. Голос её дрожал, срываясь на шёпот. — Я думала, что соулмейты — это чёртовы победители. Что у них есть всё. Что им даже усилий прилагать не надо, ведь, блин, как попрёшь против того, что тебе нравится всем твоим естеством? Её нижняя губа мелко задрожала, и она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать подступающий ком. — Но оказывается, что любовь по венам не течёт, Мина. Я чувствую каждое его настроение нутром, чувствую, когда ему больно, чувствую, как всё моё тело буквально скулит по нему, как побитый пёс... Она резко вскочила на ноги, возвышаясь над подругой на фоне ослепительного солнца, и её тень упала на Мину тяжёлым пятном. — Но ещё недавно моё сердце билось только для НЕГО! — Очако почти выкрикнула это, и в её голосе зазвенела чистая, неразбавленная боль. — Это не мои чувства! Не мои! Ты не представляешь, как это тяжело, когда ты годами мечтаешь только об одном — сблизиться с любимым человеком, а в итоге... в итоге тебе желудок выкручивает от его касаний! Буквально! Словно мои собственные клетки признали его ядом только потому, что природа выбрала для меня кого-то другого! Очако судорожно сжала ткань пиджака на груди, сминая дорогую эмблему академии вместе с тонкой блузкой. Сердце под пальцами колотилось так, будто пыталось вырваться из этой клетки. — А я ведь мечтала иметь соулмейта, — её голос сорвался, превратившись в горький шепот. — Думала, что это — самое романтичное, что может быть на планете... Но это... Он... Он такой— Дверь на крышу в очередной раз распахнулась, с грохотом ударившись об ограничитель. Девушки синхронно вздрогнули, и Очако замерла, не успев закончить фразу, которая могла бы стать её приговором. — Щекастая, сука, сколько можно ныть?! — процедил Бакуго, вылетая на крышу как шаровая молния. — От твоего уныния у меня уже виски разрывает! Ты можешь хоть одну гребаную минуту не заливать школу своими с— Он резко осекся, заметив застывшую рядом Мину. В воздухе повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как на горизонте окончательно улетают последние, самые стойкие птицы. Кацуки замер, его алые глаза сузились, а из ладоней повалил густой, едкий дым. Он только что прямым текстом подтвердил всё, что Очако не успела договорить. Мина медленно перевела взгляд с разъяренного Бакуго на побледневшую Урараку. Её челюсть медленно, но верно стремилась к бетонному полу. — «У тебя виски разрывает»?.. — эхом повторила Ашидо, и её голос дрогнул от осознания. — Бакуго... ты... ты чувствуешь её..? Кацуки замер, и его лицо за долю секунды приняло оттенок спелого граната, а затем стало мертвенно-бледным. До него дошло, что он только что выплюнул. Он выложил карты на стол, а Мина Ашидо была последним человеком во вселенной, кто должен был их увидеть. — ЗАКРОЙ ПАСТЬ, РОЗОВАЯ, ИЛИ Я ТЕБЯ НА ОРБИТУ ОТПРАВЛЮ БЕЗ ОБРАТНОГО БИЛЕТА! — взревел он, и из его ладоней вырвались яростные, оранжевые искры, с шипением разрезая прохладный воздух на крыше. Мина моргнула раз, другой, а её челюсть всё еще опасно стремилась к бетонному полу. — Но... ты сказал, что от её нытья у тебя виски разрывает... Бакуго, это значит, что ты... — Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ! — Кацуки сделал шаг в её сторону, и дым из его рук стал густым и черным. — Ничего не слышала, ничего не видела, а если пикнешь хоть слово этому Дегенерату с зелеными патлами, я клянусь, от твоей комнаты останется только воспоминание и куча пепла! Очако стояла, словно парализованная, чувствуя как через связь её захлестывает волна его чистого, агрессивного стыда.  Бакуго не владел собой. Он был как раненый зверь, который кусает всё вокруг, лишь бы никто не заметил его слабости. — Вон отсюда, Ашидо! — прорычал он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой детонации. — Живо! Одна нога здесь, другая — в аду, пока я не потерял терпение! Мина, несмотря на то что была до смерти напугана, бросила на Очако один-единственный взгляд — полный шока и глубокого сочувствия, после чего сорвалась с места и пулей полетела к дверям, не оглядываясь. На лестнице осталось только эхо её быстро удаляющихся шагов. На крыше воцарилась тишина. Тяжелая, душная и пахнущая порохом. Бакуго стоял спиной к Очако, его плечи мелко дрожали от ярости. — Ненавижу тебя, Щекастая... — выдохнул он так тихо, что она едва услышала. — Ненавижу то, что должен чувствовать твой гребаный вой в своей голове. Будучи окончательно перегруженной этим днем, Очако вышла с транса, подлетев к нему и со всей силы ткнула пальцем ему в грудь, прямо в жесткую ткань школьного пиджака. — ТЫ! — вскрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте. Она ткнула в него еще раз, чувствуя под пальцами его бешено колотящееся сердце. — Зачем ты вообще пришел?! Боже, Кацуки, она теперь точно знает, что это ты! Несмотря на всю любовь к Мине, Очако прекрасно осознавала горький факт: «розовый демон» могла растрепать секрет первому встречному просто на эмоциях. Тайна соулмейтов официально может перестать быть тайной UA.  — Я?! Ты охуела, Щекастая?! — Бакуго, чей пиджак был привычно расстегнут, а галстук — забыт в шкафу, перехватил её руку. Он бесцеремонно дернул её за палец и в ответ сам ткнул в её грудь своим, заставляя Очако попятиться. — ЭТО ТЫ ХУЛИ НОЕШЬ ПОСРЕДИ БЕЛОГО ДНЯ?! У меня в башке из-за тебя как будто гребаный оркестр из соплей репетирует! Чё тебе уже опять не так?! Они стояли в паре сантиметров друг от друга, тяжело дыша. Кацуки выглядел опасно в своей помятой форме, с взъерошенными волосами и взглядом, который обещал либо уничтожить её, либо... сделать что-то похуже. — Мне всё не так! — выпалила Очако, чувствуя, как лицо заливает краской не то от ярости, не то от его пугающей близости. Она снова попыталась ткнуть его в плечо, но Кацуки, не желая уступать ни сантиметра, сделал резкий выпад своим указательным пальцем в ответ. В пылу перепалки и взаимного тыканья его рука соскользнула чуть ниже положенного, и палец Бакуго с размаху приземлился прямо в мягкую податливую ткань белой блузки — в самую середину её левой груди. На секунду на крыше воцарилась такая тишина, что было слышно, как внизу в столовой кто-то уронил ложку… — НЕ ТРОГАЙ МОЮ ГРУДЬ, ИЗВРАЩЕНЕЦ! — возопила Урарака на всю академию, отскакивая от него так, будто её ударило током.  Её лицо вмиг приобрело оттенок спелого томата, а руки сами собой взметнулись, закрывая пострадавшую зону. Бакуго замер с протянутой рукой, и его мозг явно выдал критическую ошибку системы. Он стоял в полном ахуе, глядя на свой палец так, будто тот только что совершил государственную измену. В следующую секунду жар от его лица можно было почувствовать за километр — Кацуки покраснел до самых кончиков ушей, а его ладони начали непроизвольно искрить от дикого, неконтролируемого стыда. — ДА КТО ТЕБЯ ТРОГАЕТ, ДУРА?! — заорал он в ответ, испуганно отдергивая руку за спину, словно она была в кислоте. — Я ЦЕЛИЛСЯ В ПИДЖАК! ТЫ САМА ПОДСТАВИЛАСЬ, ЩЕКАСТАЯ! СДАЛАСЬ МНЕ ТВОЯ ГРУДЬ, СЛЫШИШЬ?! — ТЫ ТКНУЛ В МЕНЯ! ТЫ ПРЯМО ТКНУЛ! — Очако уже едва ли не плакала от смущения, продолжая вопить. — У ТЕБЯ ОДНО ЭТО В МОЗГУ! — ЗАТКНИСЬ! У МЕНЯ В МОЗГУ ТОЛЬКО ТО, КАК ТЕБЯ ПРИШИБИТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ОРАЛА! — Кацуки искрил так, что вокруг него начал образовываться ореол из дыма и пламени. — ИЗВРАЩЕНЕЦ?! ДА Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ВООБЩЕ С КРЫШИ СБРОШУ, ЧТОБЫ НЕ СЛУШАТЬ ЭТОТ БРЕД! Очако стояла с пылающими щеками, всё ещё прикрывая грудь руками и выкрикивая обвинения, но где-то глубоко под этим слоем стыда и крика она вдруг осознала нечто пугающее. Она и сама не заметила, как одним лишь своим шумным появлением, своим запахом жжёного сахара и этой агрессивной, колючей энергией он выжег в ней всю ту серую, липкую грусть, что ещё мгновение назад плыла в ней бесконечной рекой.  Бакуго просто ворвался в её личный ад и бесцеремонно вышвырнул оттуда всех демонов, заменив их своим собственным, чистым и понятным бешенством. Это было несправедливо.  Это было неправильно.  Но в присутствии этого взрывного идиота Очако впервые за весь день почувствовала, что снова может дышать полной грудью.  Тоска, в которой она тонула, испарилась в долю секунды, испепелённая жаром его близости. Она ненавидела его за это.  Ненавидела то, что достаточно было одного его «Щекастая!», чтобы мир перестал быть серой клеткой, а превратился в поле боя, на котором она наконец-то чувствовала себя живой. Кацуки уже было непроизвольно потянул к ней руки — то ли чтобы встряхнуть за плечи и выбить остатки дури, то ли чтобы просто сгрести в охапку и заткнуть это невыносимое «нытьё» своим присутствием. Но в ту же секунду в мозгу вспыхнул кадр его пальца, утопающего в мягкой ткани блузки. Он резко, почти испуганно, отдернул руки к чертям, словно они коснулись оголенного провода под напряжением. Лицо Бакуго полыхнуло густым багровым цветом, а по шее поползли предательские пятна. — Тьфу, бля! — прорычал он, резко разворачиваясь. Он зашагал в сторону выхода с такой скоростью, будто за ним гнался легион Ному. Его широкие плечи в школьном пиджаке ходили ходуном, а из-под сжатых кулаков валил едкий, черный дым. — Сучка... Ненормальная... Стерва! — бурчал он себе под нос, и его голос эхом разлетался по крыше. — Сдалась мне твоя грудь, Щекастая... Ходячее недоразумение! Хомяк недоделанный! Он почти дошел до двери, продолжая извергать проклятия в адрес её «щекастости» и своего «невезения», но через связь Очако чувствовала совсем другое. От него фонило таким диким, паническим смущением вперемешку с тягучим желанием вернуться, что её саму едва не сбивало с ног.  Он бежал не от неё, он бежал от того, как сильно его к ней примагнитило этим «инцидентом». Кацуки уже почти скрылся в дверном проёме, продолжая извергать проклятия про «тупых хомяков», когда голос Очако заставил его буквально примёрзнуть к месту. — А ТЫ... ТЫ ВООБЩЕ... ТЫ ПРОСТО УЖАСНЫЙ ГРУБИЯН, КАЦУКИ! — выкрикнула она, топнув ногой по бетону так сильно, что её короткие каштановые пряди смешно подпрыгнули. — ДА, СЛЫШАЛ?! БОЛЬШОЙ, ВЗРЫВНОЙ И НЕВОСПИТАННЫЙ ГРУБИЯН! Бакуго замер, не убирая руки с дверной ручки. Его плечи мелко дрогнули. «Ужасный грубиян»? Серьёзно? После того как он размазал ее на тренировке,после всего этого эмоционального ада и «инцидента с пальцем», она называет его... этим? — И У ТЕБЯ... У ТЕБЯ САМАЯ УЖАСНАЯ ПРИЧЁСКА В ЮЭЙ! — добавила она вдогонку, чувствуя, что нужно добить его чем-то по-настоящему «жёстким». — ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК ЁЖ, КОТОРЫЙ УПАЛ В ТОСТЕР! Кацуки медленно повернул голову. Его лицо всё ещё пылало от стыда, но теперь к нему примешалось чистое, нескрываемое офигевание вперемешку с остатками раздражения. Он посмотрел на неё через плечо, прищурив алые глаза, а из уголка его рта вырвался низкий, вибрирующий рык. — «Грубиян», Щекастая? — прохрипел он, и его голос задрожал от того самого душного напряжения, которое Очако почувствовала до самых кончиков пальцев на ногах. — Это всё, на что тебя хватило? После того как ты назвала меня извращенцем, ты перешла к цитатам из книжек для дошкольников? Он сделал шаг обратно на крышу, отпуская ручку двери. — «Ёж в тостере», значит? Раз уж тебе так не нравится моя причёска, может, подойдёшь поближе и сама попробуешь её уложить? Раз уж теперь всё равно все узнают, что ты — моё, блять, гребаное проклятие?! Он стремительно начал приближаться, а Урарака в свою очередь, наоборот - отходила.. — Никуда ты не пойдёшь, пока не извинишься перед ежом... — прохрипел Кацуки, и его пальцы сомкнулись на её запястье, как стальной капкан. Он резко дёрнул её на себя. Очако почувствовала, как её грудная клетка врезалась в его твёрдый, как скала, торс. Запах карамели и горячей кожи ударил в голову сильнее любого наркотика. Бакуго наклонился, и его нос почти коснулся её щеки. — Ну же, Щекастая... — прорычал он прямо ей в ухо, и Очако почувствовала его обжигающее дыхание на шее. — Повтори. Скажи мне прямо в лицо, что я грубиян, а потом попробуй сбежать. Посмотрим, кто первый сломается. Урарака замерла, чувствуя, как её колени превращаются в желе. Она уже открыла рот, чтобы выдать очередное «милое» оскорбление, как вдруг… ТРРРРРРРРРРЫНЬ!  Звук звонка на урок разрезал тишину крыши, как взрыв. Оба подпрыгнули, будто их ударило током. — О черт... — пискнула Очако, лихорадочно вырывая руку. — Это... это звонок на совместную тренировку с классом «Б»! Бакуго застыл, и его лицо за долю секунды сменилось с «хищника» на «ученика, которому пиздец». — Влад Кинг... — выдавил он, и его глаза расширились от подлинного ужаса. — Этот кровожадный псих нас прибьёт, если мы опоздаем на разминку! Влад Кинг не был похож на Айзаву. Он не спал в мешке. Он стоял с секундомером и заставлял бегать штрафные круги, пока ученики не молили о смерти, особенно если опоздавшие были из «этого заносчивого класса А». — ШЕВЕЛИСЬ, ЩЕКАСТАЯ! — взревел Бакуго, бросаясь к дверям и едва не сбивая Очако с ног. — Если из-за тебя мне придётся делать двести отжиманий в грязи, я лично тебя в ней утоплю! — Это ты меня держал, ты... ты, большой ёж! — крикнула она в ответ, несясь за ним вниз по лестнице и чувствуя, как всё романтическое напряжение было зверски убито школьным уставом. ***  Действуя как истинный профессионал по игнорированию Деку весь учебный день, Очако устало брела в сторону общежития.  К её огромному и приятному удивлению — никто в классе не подходил к ней с коварными расспросами.  Это значило только одно: Ашидо в очередной раз подтвердила свой титул «лучшей подруги», сохранив тайну за семью печатями. Урараке даже стало стыдно. Она ведь всерьез думала, что Мина разболтает всё первому встречному... Мда, ну и кто из них после этого так себе подруга?  Совесть кольнула.  — Урарака-сан... — внезапно раздался до боли знакомый, мягкий голос где-то позади. Очако мгновенно задеревенела. Плечи напряглись так, будто на них обрушилась вся тяжесть здания ЮЭЙ, а по лбу скатилась предательская капля пота. Она узнала этот голос из тысячи. Изуку. Её тело, «настроенное» на взрывную частоту Бакуго, тут же выдало защитную реакцию: сердце забилось в рваном, тревожном ритме, а в животе неприятно засосало. Соулмейт-связь будто предупреждала — «чужой» на горизонте. — Урарака-сан, постой, пожалуйста, — Изуку догнал её, запыхавшись, и в его зеленых глазах плескалась такая доза надежды и вины, что Очако захотелось просто взлететь и не возвращаться на землю. — Нам... нам нужно поговорить. О том, что случилось. Я весь день места себе не нахожу Рванув к общежитию, её нагнали и здесь. — Урарака-сан, постой! — Изуку догнал её, преграждая путь к спасительным дверям общежития.  В его глазах было столько искреннего сокрушения, что Очако физически почувствовала, как её собственное тело начинает бунтовать. Её кожу покалывало от «неправильного» присутствия, а в голове набатом бил голос Бакуго: «Не смей давать ему касаться себя!» — Изуку, я... — она судорожно сглотнула, чувствуя, как по лбу катится холодный пот. — У меня просто ужасно разболелась голова. Весь день как в тумане. Давай не сейчас, ладно? Мне нужно просто лечь. — Именно поэтому я не могу тебя оставить! — Деку сделал шаг ближе, и Очако непроизвольно отшатнулась, едва не споткнувшись о бордюр. — Ты бледная, Очако-сан. Я провожу тебя до комнаты, помогу донести сумку... Я не прощу себе, если ты упадешь в обморок из-за того, что я... что я тогда натворил в саду.. Он уже протянул руку, чтобы подхватить её за локоть, и Очако зажмурилась, ожидая того самого тошнотворного разряда от чужого касания... — А НУ УБРАЛ ОТ НЕЁ СВОИ КЛЕШНИ, ЗАДРОТ ЕБАНЫЙ! — Громовой рык разорвал воздух, и из-за декоративных кустов вылетел Бакуго. Он не просто шел — он буквально летел, окутанный облаком едкого дыма и искр. Кацуки в одно мгновение оказался между ними, грубо отпихивая Изуку плечом и собственнически задвигая Очако себе за спину. Его школьный пиджак был расстегнут, а от всей его фигуры фонило такой дикой ревностью, что даже птицы на деревьях замерзли. — Каччан?! — Деку в ахуе отпрянул, хлопая глазами. — Ты что здесь делаешь? Я просто помогаю Урараке-сан, ей плохо! — Ей станет ЕЩЕ ХУЖЕ, если ты не исчезнешь с горизонта в ближайшую секунду! — Бакуго оскалился, и из его ладоней повалил густой черный дым. Через связь Очако почувствовала его бешенство — чистое, первобытное и... странно облегчающее. — Она идет со мной. А ты, Дегенератор, катись в свою нору и не смей даже смотреть в её сторону! — Но Бакуго... — Изуку попытался проявить твердость, сжимая кулаки. — Ты не можешь просто так решать за неё! — ЕЩЕ КАК МОГУ! — взревел Кацуки, оборачиваясь к Очако и хватая её за запястье так крепко, что она едва не взлетела. — Пошли, Щекастая! Я сам тебя «провожу», так, что мало не покажется! — Но Бакуго... — Изуку не отступил. Он сделал шаг вперед и осмелился положить руку на плечо Кацуки, пытаясь успокоить его своим этим «геройским» тоном. — Ты не можешь просто решать за неё. Урарака-сан плохо себя чувствует, я только... В ту же секунду Бакуго прошило.  Через связь прошел резкий, обжигающий импульс — Очако вся сжалась от этой близости Изуку, и тело Кацуки отреагировало на это как на прямой удар под дых. То самое «покалывание», которое он пытался игнорировать, превратилось в раскаленную иглу, вонзившуюся прямо в сердце. — УБРАЛ ГРЕБАНУЮ КЛЕШНЮ, ДЕГЕНЕРАТ! — рявкнул Бакуго, с яростью смахивая руку Деку. Вместо того чтобы уйти, Кацуки вцепился в воротник школьной формы Изуку и с силой впечатал его в стену у входа. Из его ладоней повалил густой, едкий дым, а в воздухе отчетливо запахло острой гарью и чистой ненавистью. — Думаешь, ты тут самый заботливый, да?! — прошипел Бакуго, и его лицо оказалось в паре сантиметров от лица ошарашенного Мидории. — Заткни свой фонтан, Задрот! Её «плохое самочувствие» — не твоя забота! Вали бормотать в свои тетрадки, пока я окончательно не потерял терпение! — Бакуго, прекрати! — пискнула Очако, пытаясь вклиниться между ними. Она была в ужасе, потому что понимала: Бакуго не может выкрикнуть правду. Он вынужден играть роль обычного агрессивного придурка, хотя на самом деле его выворачивает от их соулмейт-резонанса. Изуку, хоть и был дезориентирован, не собирался сдаваться. Вокруг его плеч проскочили остатки. Зеленые искры «Одного за всех». Он перехватил запястье Бакуго, пытаясь высвободить свой воротник. — Я не оставлю её с тобой, когда ты ведешь себя как психопат! — выкрикнул Деку в ответ. — Урарака-сан боится тебя, ты что, не видишь?! Связь между Бакуго и Очако в этот миг едва не сдетонировала от этой лжи. Кацуки чувствовал её страх, но это был не страх перед ним — это была паника от того, что они сейчас сравняют это место с землей. — Ни черта ты не знаешь о том, чего она боится! — Бакуго замахнулся свободной рукой, готовый к удару, хотя понимал, что драка «ни из-за чего» прямо у входа в общагу — это прямой билет к Айзаве на ковер. — Хочешь почувствовать, как пахнет настоящий страх, Деку?! Ну давай! Очако больше не могла этого выносить. Это бесконечное «тыканье» в её пространство, этот запах пороха, смешанный с зелеными искрами… Её соулмейт-связь и остатки терпения сдетонировали одновременно. Она резко вскинула руки, и кончики её пальцев вспыхнули мягким розовым светом. — ДА ХВАТИТ! — сорвалась она на крик, и в ту же секунду гравитация у входа в общежитие приказала долго жить. Бакуго и Мидория, вцепившиеся друг в друга, внезапно почувствовали, как почва уходит из-под ног. Они беспомощно взмыли в воздух, размахивая руками, словно два неуклюжих поплавка. — Деку! — Очако шагнула вперед, и её взгляд был тяжелее любого метеорита. — Я сказала тебе «нет»! Я сказала, что хочу побыть одна! Неужели это так тяжело понять?! Твоя «забота» сейчас душит меня сильнее любого злодея! Изуку замер в воздухе, его зеленые глаза расширились от шока. Он никогда не видел Очако такой... суровой. Глядя на её нахмуренные брови, он почувствовал, как сердце в груди предательски пропустило удар, а затем забилось в каком-то новом, пугающе быстром ритме. В этот момент он впервые по-настоящему испугался её потерять — не как друга, а как нечто гораздо более важное. Затем Очако медленно перевела яростный взгляд на Бакуго, который барахтался рядом, пытаясь поймать равновесие. — А ты, Бакуго! — она ткнула в него пальцем, хотя он висел в паре метров от неё. — Ты-то чего в драку полез?! Слова нынче по тройному тарифу идут или что?! Ты не мой телохранитель, и уж точно не имеешь права решать, с кем мне разговаривать! Кацуки замер, глядя на неё сверху вниз. Через связь его окатило такой волной её чистой, концентрированной ярости и уверенности, что его собственное сердце застучало как бешеный мотор, выбивая чечетку о ребра. Он смотрел на неё — злую, сильную, парящую над этим дерьмовым миром — и понимал: эта девчонка только что заставила сердце дрогнуть. И ему это, черт возьми, безумно нравилось. Они оба висели в воздухе, глядя на неё, и в этот миг Очако Урарака была единственным центром их вселенной. Очако уже открыла рот, чтобы выдать парням последнюю порцию нравоучений, как вдруг... словно кто-то открыл в её животе клетку с раскаленными углями. Тяжелая, пульсирующая волна внезапного, неуместного возбуждения ударила в неё с такой силой, что у неё едва не подогнулись колени. Это было не её. Это был Кацуки.  Связь жадно впитала его дикий восторг от её агрессии и вкачала его прямо ей в кровь. — Ой... — пискнула она, и её лицо за долю секунды приобрело пунцовый, почти светящийся оттенок. Она вскинула на Бакуго яростный, затуманенный внезапным желанием взгляд. Сердце колотилось о ребра, а запах жженого сахара стал почти удушающим. Это было слишком. Слишком много химии, слишком много биологии, слишком много его. В панике она судорожно сложила ладони вместе, отменяя действие причуды без всякого предупреждения. — Отменить! — вскрикнула она, и гравитация вернулась с силой удара молота. Бакуго и Мидория, совершенно не готовые к резкому возвращению в реальность, с глухим стоном рухнули на бетонный постамент.  Очако даже не обернулась проверить, целы ли их кости. Не заботясь о стиле и достоинстве, она развернулась на пятках и припустила к дверям общежития быстрее, чем Иида на форсаже. — Ненавижу вас обоих! — бросила она через плечо, хотя в глубине души знала: ненавидит она только то, как сильно её собственное тело сейчас требует близости этого взрывного блондина, который всё ещё соскребал себя с асфальта. Она влетела внутрь, оставляя обоих парней в полном шоке и тишине, которую нарушал только треск дымящихся ладоней Бакуго.   Изуку так и остался сидеть на бетоне, не замечая собственных пылающих щек. Его взгляд был намертво прикован к дверям общежития, за которыми уже давно скрылась Очако, оставив после себя лишь шлейф невесомости и странного, обжигающего смущения. Кацуки, который поднялся первым, по-злому зыркнул на него сверху вниз. В его глазах не было просто гнева — там плескалось торжество хищника, который точно знает, чья это добыча. — Сука, отъебись от неё уже, Задрот ебучий! — прорычал он, и из его ладоней повалил тяжелый дым. Мидория медленно перевел на него взгляд. Смущение вперемешку с жгучим стыдом за свой недавний полет мешалось в нем с внезапным, острым подозрением. — Каччан... ты что... — Изуку запнулся, глядя на то, как уверенно Бакуго заявляет свои права. — Ты что-то знаешь? Почему тебя вообще это так сильно интересует? — Не твоё собачье дело, — отрезал Кацуки, делая шаг к двери. Он обернулся через плечо, и его ухмылка была острее лезвия. — Просто запомни: она уже занята. Шок накрыл Изуку ледяной волной. Он почувствовал, как внутри всё похолодело. — Что?.. Кем?! — выкрикнул он в спину удаляющемуся блондину. — Каччан, о чем ты говоришь?! — Не твоё ебучее дело, — бросил Бакуго, даже не обернувшись. Он вошел в общежитие, и автоматические двери с мягким шипением отрезали его от ошарашенного Задрота. Кацуки сделал три шага по холлу и внезапно замер, уставившись в стену. «Блять, нахуя я это сказал?!» — пронеслось в голове оглушительным взрывом. Его ладони непроизвольно полыхнули, оставляя на кафельном полу черные подпалины. Он же только что, мать его, практически прямым текстом заявил Мидории, что Урарака — его!  Секретность? Конспирация? Идите нахер, инстинкты соулмейта решили, что сейчас самое время поиграть в ебучего альфа-самца. Теперь Деку не просто будет путаться под ногами, он будет рыть. Он будет смотреть на них двоих своими чертовыми аналитическими глазами, пытаясь вычислить этого «таинственного» парня.  А Бакуго, судя по тому, как у него до сих пор покалывало палец после того нечаянного касания её груди, скрывать правду становилось всё труднее.  И самое стремное — искушение становилось всё сильнее. Ведь мало того, что всё его естество требовало Урараку с головы до пят клеймить, помечать как свою территорию каждым укусом и касанием, так ещё и в совокупности с его семнадцатилетним возрастом — в самом разгаре чертова пубертата — это было, сука, подобно пытке. Это была не просто связь душ. Это был зов плоти, умноженный на подростковое желание размножаться.  Каждое воспоминание о том, как его палец утонул в её груди, отзывалось внизу живота тяжелым, тягучим свинцом. Его буквально выворачивало от желания сорваться с места, выломать дверь в её комнату и... — Твою мать... — прорычал он под нос, с силой ударяя кулаком по стене, чтобы хоть как-то перебить эту пульсирующую в висках жажду.  «Что ты со мной творишь?!» Он чувствовал через связь её панику, её смущение и этот сводящий с ума  ,словно специально запомнившийся - аромат персиков, который теперь, казалось, пропитал даже воздух в коридоре.  Мозги напрочь отключились, оставив только один четкий, животный приказ.  «Иди к ней. Сейчас же». ***  Впервые в жизни Кацуки искренне радовался тому, что Очако жила на том же блядском этаже, что и он. По крайней мере, ему не нужно было придумывать оправдания, какого хуя он забыл в женском крыле, и параллельно выслушивать тупые ойканья от каждой из своих чёртовых одноклассниц. Он шёл по коридору, чувствуя, как руки мелко подрагивают — гремучее сочетание дикого напряжения, накопившегося за день возбуждения и просто, блять, всей этой абсурдной ситуации в целом. Кацуки не то что постучал — он едва не проломил её дверь одним мощным ударом кулака. Звук эхом разнёсся по этажу, и у Урараки просто не осталось другого выбора, кроме как открыть.  Она, ещё не успевшая переодеться после занятий, всё ещё была в школьной форме: белая блузка, плотно облегающая её фигуру, и короткая юбка, которая сейчас казалась Бакуго самой опасной вещью на свете. — Бакуго, что ты тут де-.. — начала она, испуганно округлив глаза. — Сука, ненавижу тебя, — процедил он сквозь зубы. Кацуки ввалился в комнату, не дожидаясь приглашения, и захлопнул дверь за спиной с оглушительным щелчком замка.  Он начал наступать на неё, медленно и неотвратимо, заставляя Очако пятиться вглубь комнаты, пока её подколенья не упёрлись в край кровати. Через связь её обдало таким густым, концентрированным жаром его желания, что воздух в комнате вмиг стал невыносимо тесным.  Его взгляд, потемневший от желания и злости на самого себя, буквально пригвоздил её к месту. Кацуки повалил её на матрас, нависая сверху и вжимаясь всем телом. В этот миг он внезапно застыл, и мир вокруг словно схлопнулся до размеров этой комнаты.  Ему никогда раньше не доводилось вот так — грубо, собственнически — вжимать девчонку в её же собственную кровать.  Но, чёрт возьми, эта картина ему понравилась. Очако лежала под ним, растрёпанная, с разметавшимися по подушке каштановыми волосами и бешено вздымающейся грудью.  И в этом его восторге не было ни капли магии соулмейтов — это был чистый, незамутнённый мужской инстинкт. Его рука сама собой скользнула к её лицу. Бакуго осторожно, почти невесомо, провёл подушечкой большого пальца по её нижней губе. Она была невероятно пухлой, мягкой и влажной — как спелый персик, который так и хотелось раздавить.  Кацуки заворожённо смотрел на этот манящий изгиб, чувствуя, как внизу живота всё окончательно стягивается в тугой узел. Он начал медленно наклоняться, его дыхание уже обжигало её кожу, а губы почти соприкоснулись, когда Очако вдруг упёрлась ладонями ему в плечи. — Стой! — почти возопила она, заливаясь пунцовым румянцем. — В губы… Кацуки, в губы я хочу целоваться только по любви! Слышишь?! Это… это важно! Бакуго замер в паре миллиметров от её рта. В его глазах отразился такой искренний ахуй, что искры на ладонях едва не сдетонировали. Он шумно выдохнул ей в лицо, чувствуя, как пубертатная ярость борется с внезапным замешательством. — Сука… — пробурчал он, неохотно отстраняясь, но всё ещё не выпуская её из капкана своего тела. — Женщины — это просто пиздец какой-то. А ты, Урарака, ебнутая вдвойне. Нахрена усложнять то, что и так горит?! Он отвернулся на секунду, пытаясь справиться с бешеным ритмом сердца. Но биология была сильнее гордости. Чувствуя почти физическую необходимость коснуться её, пометить, почувствовать вкус её кожи, он снова посмотрел на неё — хмуро, по-медвежьи, но с какой-то отчаянной надеждой в алых глазах. — Слышь… — прохрипел Кацуки, и его голос сорвался. — А если… если не в губы… можно? Очако и рада была бы гордо выкрикнуть: «Нет! Ты совсем больной?!», и выставить его за дверь, но соулмейт-связь больше не просила разрешения — она требовала подчинения.  Перед глазами до сих пор стояли вспышки недавнего сна, от которых руки парой мелко подрагивали, а кожа внизу живота горела огнём. Не глядя на Кацуки и заливаясь пунцовым румянцем, она медленно потянула за край своего форменного галстука.  В оглушительной тишине комнаты раздался едва слышный щелчок: одна пуговица блузки, вторая…  Очако открыла ему доступ к своей шее и нежной линии ключиц, безмолвно давая своё согласие. Бакуго замер. Его зрачки расширились так сильно, что алая радужка превратилась в тонкое кольцо. Он не стал ждать второго приглашения. Он приник к её коже, обжигая своим дыханием, которое теперь пахло не просто порохом, а чем-то невыносимо сладким и душным.  Кацуки не начал с поцелуя — он начал с власти. Его зубы, острые и не знающие жалости, впервые сомкнулись на её плече, прямо у основания шеи. Очако издала сдавленный всхлип, выгибаясь под ним в дугу. Но это не был просто физический укус. Благодаря их связи случилось нечто за гранью логики: его слюна, коснувшись её кожи, вызвала в крови Очако настоящий химический взрыв. Через соулмейт-резонанс вкус её тела стал для Кацуки в десять, в сто раз слаще любого десерта.  Она была для него нектаром, чистым адреналином, который ударил в голову мощнее любой детонации. Он жадно слизывал влагу со следа своих зубов, чувствуя, как она буквально тает под ним, становясь всё вкуснее с каждой секундой. Это было его первое клеймо на ней. И в этот миг Бакуго осознал: он никогда не сможет остановиться, пока на этой коже не останется места для его новых автографов. — Ебать… — хрипло рыкнул Кацуки, остатки самообладания держав на божьем слове. Он двигался по её коже в каком-то безумном, рваном ритме: то впивался зубами собственнически и глубоко, то тут же зализывал и целовал это же место с какой-то больной, ненасытной нежностью.  У Очако перед глазами всё плыло.  Её ноги, зажатые под его весом, непроизвольно свело судорогой, а пальцы на стопах поджались в безвольном спазме. Всё её тело полыхало, пульсируя в такт его сердцу, которое колотилось о её грудную клетку как таран. А потом… потом она почувствовала это самое прикосновение. Зубы Кацуки сомкнулись на её плече, впиваясь в податливую плоть ровно в том самом месте, которое он пометил в её снах. Это было как мощнейший разряд тока.  Физическая боль смешалась с химическим безумием связи, заставляя Очако выгнуться под ним дугой, а из её горла вырвался прерывистый, гортанный звук. Сон стал плотью.  И эта плоть на вкус была для Бакуго как самый сладкий, запретный плод, от которого он не собирался отрываться уже никогда. Его слюна на её коже делала каждый следующий «укус» наркотическим, затягивая его всё глубже в этот омут,но.. ..все-таки выдержка Бакуго против их соулмейт-связи была на порядок мощнее: Урарака уже едва сдерживала прерывистое дыхание и слабое, почти бессознательное ерзанье под его весом.  В последний раз мазнув губами по её ключице и оставив там очередной ощутимый укус — как финальное клеймо на сегодня — он с трудом оторвался от её кожи и поднял голову. Его глаза горели нечеловеческим, алым пламенем, а зрачки были расширены до предела. — Так... в-все, харе уже... — прохрипел он, и его голос сорвался на низкое, вибрирующее рычание. Кацуки отчаянно пытался игнорировать тот факт, насколько вызывающе близко его стояк почти прижимался к её бедрам через тонкую ткань одежды. Связь в груди буквально орала, требуя довести дело до конца, но остатки здравого смысла всё ещё удерживали его от того, чтобы окончательно сорвать с неё всё лишнее. Повисла тяжелая,наэлектризованная тишина.Кожа будоражила разум,а на её лицо ради безопасности собственного,явно уже на одних только нитках держащегося рассудка,он старательно не смотрел,ведь румянец у неё был виден даже на шее.  Он чуть приспустился,хоть все внутри него орало наоборот,прижать стояк впритык,но спустился.. — Твою ж блять мать.