Mon faiblesse

Природа разрушения всегда проста, но от этого она не становится менее пугающей.  Сломать — всегда легче, чем пытаться восстановить всё по крупицам. Однако даже на выжженной дотла земле, если приложить упорство, однажды сможет расцвести цветок.  Префектура Киото знала это не понаслышке, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы восстановить хотя бы подобие нормальной жизни в городе Джаку. Здесь треть территорий была не просто разрушена — она казалась выжженной прямо из недр земли. Шигараки был чем-то большим, чем просто злодеем. Полыхающая в нём ненависть, ядовитая злоба и первобытная темнота в своё время сжигали не только улыбки и надежду — они забирали жизни. Не сотнями — тысячами, и абсолютно без разбору. Старики, дети, женщины, мужчины.. Ему было плевать. И возвращаться сюда... было по-настоящему, откровенно страшно. Тогда, в тот роковой день — а как позже оказалось, дни — само время замирало в агонии.  Адреналин не покидал тело ни на секунду; все отчаянно бросались в бой, даже не замечая, как перешагивают четвёртый лимит причуды и ломают собственные кости. В том хаосе боль была лишь досадным шумом, на который никто не имел права отвлекаться. Ведь на кону стояло слишком многое. Слишком многое для того, чтобы позволить себе вспомнить: это место с великой радостью готово спрятать твоё тело в своей выжженной, пропитанной смертью земле. Позволять себе думать о том, что всего в паре десятков километров отсюда её тело тогда покидала сама жизнь — она не позволяла. Ни секунды. Лишь в очередной раз тужилась до звона в ушах и в пятый заход поднимала обломки рухнувшего дома по частям. — Чуть правее, Очако! — крикнула Тсую, внимательно наблюдая за разгрузкой. Огромные машины, специально сконструированные для столь неровной почвы, в свои кузова по частям умещали останки прежних домов. Миссия по восстановлению все ещё шла полным ходом,а переодически — к большому сожалению — вытаскивали неопознанные тела. Голова уже слабо кружилась, но Урарака лишь до крови кусала губу, маневрируя чуть правее. Она держалась из последних сил, борясь с диким желанием просто швырнуть эту груду камней вниз, а не плавно опускать её, как того требовали правила безопасности. Наконец закончив, Очако просто осела на землю. Гравитация, которой она так умело управляла весь день, внезапно взяла реванш, придавливая её к камням. Она тут же почувствовала крепкое плечо подруги — Тсую подставила его вовремя, становясь её единственной опорой в этом хаосе. — Хорошо поработала, Очако-чан, — уже абсолютно спокойно произнесла Фроппи, мягко улыбнувшись. В её голосе не было жалости, только признание их общей, изматывающей победы над завалами. — Да... — выдохнула Очако, прикрывая глаза.  Грязная маска мешала дышать, а в голове вязкой пеленой крутились недавние события, перемешиваясь с дикой усталостью. Выход на миссию — на целых пару дней, подальше от удушающих стен академии и вечного запаха его гари — позволил девушке на время — трусливо, но блаженно — забыться. Сбежать от реальности в работу казалось единственным способом не сойти с ума окончательно. Перестать истязать себя мыслями и догадками. Но всё же в висках без остановки пульсировал один и тот же вопрос: «Да что, черт возьми, происходит?!» С того самого дня, когда она — пусть и ненамеренно — подслушала чужой разговор сквозь тонкие стены собственной комнаты прошло три дня. И её мысли окончательно зашли в тупик. А обезьянка, которая внутри её разума обычно любила крутить сальто и хлопать в тарелки,уже закатила глаза и строчила заявление об увольнении. Потому что это уже была какая-то полная херня. Урарака честно пыталась не думать. Она искала обходные пути, отчаянно концентрируясь на обвалах и монотонных поручениях — и, черт возьми, у неё получалось. Ровно до того момента, пока тело не переставало работать. И тут мозг, со всей своей явной нелюбовью к собственной хозяйке, вновь втаскивал её в ту самую мысль, от которой она так трусливо бегала. Кацуки Бакуго. Хотелось биться головой о стену.  Хотелось с помощью причуды взлететь до самой стратосферы и оттуда, с безумной высоты, рухнуть вниз уже без невесомости. Очако окончательно потеряла ту жалкую нить — да что там нить, тот облезлый, надорванный огрызок понимания, который еще теплился между ними. Сначала они взаимно игнорировали друг друга, явно не желая лишний раз бередить раны.  Затем он сам подошел к ней — неожиданно, смущая до дрожи в коленях, а после — трусливо сбежал, оставляя ее в кругу разбросанных моти. Потом он открыл ей дверь в тот злосчастный день — выбил из неё всю дурь, впервые открыто назвал по фамилии, а следом... просто выставил за порог. Затем он подходил с претензиями.  Затем — не подпускал к ней Изуку. Потом он ластился к ней, словно хищник, впиваясь зубами в кожу. (от этого воспоминания Очако ночами не могла сомкнуть глаз, не понимая, как вообще позволила ему такое...) А следом он орал на неё, втаптывая в грязь словами о том, что она — никто. Что лучше бы она горела в аду и никогда к нему не приближалась. А теперь он, скаля зубы, заявляет Деку, что она — занята. Бегство само по себе — вещь рискованная, а когда ты бежишь по замкнутому кругу, оно превращается в форменную глупость.  От него ей не убежать.  Даже если они оба хотели этого больше всего на свете, их общая связь внутри плевала на километры и префектуры. Сегодня их помощь здесь больше не требовалась. Недостаток героев — это одно, но позволять всё сваливать на — может и не такие уж и хрупкие,но — плечи школьников — комиссия пока себе не позволяла, оставшуюся работу предназначив про-героям.  Совсем скоро она вместе с Тсую и остальными ребятами вернётся в удушающие стены академии. И что ещё хуже — в тесное пространство общежития, где каждый шаг Бакуго будет отзываться в её сознании оглушительным взрывом. С этим нужно было что-то делать. Срочно. Иначе, глядя на бесконечные развалины вокруг, её не будет покидать пугающее ощущение, что смотрит она вовсе не по сторонам, а в собственное отражение. Выжженное, поломанное и заваленное обломками чужой ярости. *** Возвращение в академию ощущалось как переход из одного измерения в другое.  Едва их группа переступила порог общежития, как на них обрушилась волна тепла, шума и искренней радости. Ребята высыпали в холл: кто-то хлопал по плечам, кто-то совал в руки горячий чай, а Мина уже вовсю обнимала Тсую, громко причитая о том, как сильно они скучали. Очако улыбалась.  Она честно пыталась отвечать на вопросы, кивать и казаться «прежней Ураракой», но её взгляд непроизвольно, почти инстинктивно, сканировал пространство. У диванов, на кухне, в тени лестницы... Его там не было. Кацуки Бакуго словно аннигилировался из этой реальности, оставив после себя лишь звенящую пустоту. И Очако не знала, чего в ней больше: облегчения от того, что не придется сейчас выдерживать его тяжелый взгляд, или глухой, саднящей боли от этой очередной порции игнора. С трудом добравшись до своей комнаты, Очако первым делом скинула грязную, пропитанную гарью форму и ушла в душ.  Горячие струи воды нещадно били по плечам, но она едва это чувствовала. Очако яростно натирала голову шампунем — тем самым, изрядно разбавленным водой, «ведь там ещё на донышке осталось!» — ощущая, как под её пальцами рождается скудная пена. Эта привычка экономить была её якорем, напоминанием о том, кем она была до того, как этот мир — и она сама — сошёл с ума. Горячая вода обжигала кожу, смывая серую пыль Джаку, но она была бессильна против той липкой, удушающей «херни», что поселилась в её голове. Очако прислонилась лбом к влажному кафелю, позволяя пару заполнить лёгкие. Тепло медленно проникало под кожу, выгоняя из костей холод выжженной земли. Тяжёлые, обжигающие капли вводили в состояние полудрёмы, когда мысли перестают быть чёткими, превращаясь в вязкий кисель. Ей нужно было просто отдохнуть.  Просто поспать. Просто забыть о том, что за стенкой, всего в нескольких метрах, находится человек, который назвал её «занятой», прежде чем в очередной раз выставить за порог своей жизни. *** Спала она неспокойно: постоянно ворочалась, проваливаясь в липкие кошмары и периодически выныривая из них в холодном поту.  В какой-то момент, устало потерев глаза, Очако поняла — попытки уснуть бесполезны. Во рту пересохло, а с досадой обнаружив, что последняя бутылка воды была выпита ещё перед отъездом в Джаку, она лишь устало простонала в подушку. Нет, серьёзно, весь мир явно вступил в какой-то тайный заговор против неё. Описать такую серию неудач, опираясь на показатели здравого смысла, было попросту невозможно! Раз воды нет — придётся спускаться на первый этаж и топать в сторону кухни через всё здание. Кое-как нацепив тапочки с единорогом, у которых за плечами уже была своя долгая и мучительная история выживания, она вышла из комнаты в гулкую тишину коридора. Тапочки едва слышно шаркали по полу. Коридор тонул в мягком, призрачном свечении луны, пробивающемся сквозь панорамные окна. Очако нажала на кнопку вызова лифта и невольно зажмурилась, когда двери разъехались, ослепляя её ярким, стерильным светом. Она спустилась на первый этаж, стараясь даже не дышать. Но стоило дверям лифта открыться снова, как сердце буквально ушло в пятки. Дыхание сбилось в рваный ком, а все внутренние рецепторы соулмейта словно облизнулись в предвкушении. Это могло значить лишь одно. Он здесь. Чёртов Бакуго Кацуки, который привык вещать всем вокруг, что «спать идёт строго в восемь вечера», явно начинал терять легитимность своего титула.  Иначе было просто невозможно объяснить, почему именно сегодня и именно сейчас — в два часа ночи — ему резко приспичило спуститься в общую гостиную первого этажа.  Причины этой аномалии оставались неизвестными, но сам факт того, что идеальный график будущего Номера Один дал такой сокрушительный сбой, заставлял Очако замереть на пороге лифта, боясь даже дышать. «Я просто пойду в сторону кухни, возьму попить и уйду.» «Я просто пойду в сторону кухни, возьму попить и уйду.» «Я просто...» Мантра в голове Очако пульсировала в такт шарканью её тапочек-единорогов. Она повторяла эти слова как заклинание, пытаясь убедить саму себя, что этот 180-сантиметровый эпицентр её кошмаров — всего лишь часть интерьера. Что можно просто пересечь общую комнату, не вдохнув его запах гари и не утонув в этой тяжёлой, сонной ауре соулмейта. Но чем ближе она подходила к кухонному острову, тем тише становился голос разума, окончательно капитулируя перед реальностью. Тихое шарканье тапочек по полу казалось оглушительным в пустой гостиной. Очако замерла у кухонного островка, так и не решившись потянуться к крану. В паре метров от неё, на том самом злосчастном диване, сидел Кацуки. Его высокая фигура в полумраке казалась монолитной, застывшей. Он сидел спиной к ней, откинув голову на мягкую спинку, и смотрел куда-то в пустоту панорамного окна. — Долго ещё там столбом стоять будешь? — его голос, низкий и надтреснутый, разрезал тишину. — Уснула на ходу, круглолицая ? Она вздрогнула, чувствуя, как соулмейт-связь болезненно пульсирует в такт его словам. Он не оборачивался, но она кожей ощущала его тяжёлое, неритмичное дыхание. — Мне просто нужна вода, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не знала, что ты здесь. Бакуго медленно, почти лениво повернул голову через плечо. Его взгляд, подёрнутый пеленой бессонницы и какой-то затаённой ярости, впился в её лицо. Он выглядел измотанным. Даже сидя, он казался слишком масштабным для этой комнаты, подавляя своей аурой всё живое. — «Не знала», — он коротко, зло усмехнулся, и этот звук был похож на хруст битого стекла. — А я знал. Чувствовал, как ты там ворочаешься. С нашего четвертого этажа чувствовал, как ты пить хочешь. Горло пересохло, да? Очако сжала край столешницы, не сводя глаз с его тёмного силуэта. Из этого, казалось бы, нормального вопроса яд сочился так — что хоть бойлер подставляй. — Почему ты не в своей комнате, Бакуго-кун? Опять режим нарушаешь? — тихо спросила она. Он наконец полностью развернулся к ней, перекинув руку через спинку дивана. В лунном свете его алые глаза казались двумя тлеющими углями, в которых выгорали остатки его былого самообладания. — Тебя это ебать не должно, — процедил он, не сводя с неё тяжелого, давящего взгляда. Тупик. Очако почувствовала, как внутри всё окончательно обрывается. Она действительно не знала, как разговаривать с этим сухарём, который умудрялся одновременно душить её своей защитой и отталкивать с такой силой, что в ушах начинало звенеть. Так много всего хотелось ему сказать — да что там «сказать», предъявить! Ей хотелось накричать на него за этот ад из эмоций, поблагодарить за нежданную защиту перед Изуку и тут же смутиться от этой порочной близости соулмейта. Слов было так много, что они встали в горле комом, не давая дышать. В итоге Очако лишь плотно сжала губы и в спешке отвернулась, первой сдаваясь в этой невыносимой игре в гляделки. Она просто не выдерживала этого тяжёлого, обжигающего взгляда, который прошивал её насквозь. — Слышь, — его голос за спиной прозвучал так низко и властно, что у Очако затылок словно обожгло реальным пламенем. Он продолжал пялиться на неё с таким нескрываемым напором, что воздух в кухне начал вибрировать. — Мне твоя спина неинтересна. Повернись и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Руки против воли начали слабо подрагивать, словно её отчитывал строгий родитель, поймавший на месте преступления. Но Урарака тоже была не из железа. Весь её лимит выносливости остался где-то там, в пыльных руинах Джаку, а сейчас она чувствовала лишь тупую, ноющую усталость, которая медленно мешалась с бессильной обидой. — Разговор? — она обернулась, и её взгляд в упор встретился с его углями. Голос дрогнул, но она не отвела глаз. — Ты только что сказал, что меня волновать не должно, почему ты здесь. Так о чём нам тогда разговаривать? «Если... если я всё равно для тебя никто?..» — горько закончила она уже про себя, не рискуя произнести это вслух. Повисло тяжёлое, совершенно нехарактерное для Бакуго молчание. Казалось, воздух в гостиной загустел, превращаясь в чистый нитроглицерин, готовый детонировать от любого вздоха. Но долго такой роскоши, как тишина, Кацуки позволить себе не мог. Его кадык судорожно дёрнулся, а взгляд потемнел от невыносимого, удушающего напряжения. — Заебала ты меня, — выдохнул он, и в этом грубом, сорванном голосе было больше боли, чем злости. Он смотрел на неё так, будто она была единственной причиной, по которой он всё ещё дышит и одновременно — почему он хочет сгореть дотла. — Из-за тебя меня столько раз тошнило, сука. Сердце против воли сковало ледяной обидой. Неужели она действительно настолько ему противна? Неужели само её присутствие в его жизни вызывает у него лишь рвотный рефлекс? Очако открыла рот, готовая выплеснуть всё своё отчаяние, но Кацуки перебил её на первом же судорожном вздохе. — Твоя причуда — такая хуйня, Урарака. И силёнок тебе не хватает. Я вообще не ебу, как ты этот Джаку своей блевотнёй не залила. Она застыла, не понимая, что за бред он несёт. Ярость уже готова была аннигилировать остатки её терпения, как вдруг осознание ударило наотмашь, принося с собой колючее чувство стыда и всепоглощающую вину. В безумном ритме спасательных работ она совершенно забыла о главном. Все последствия её усталости, явной переработки сверх лимита и физического истощения — всё это каторгой отдавалось в теле её соулмейта. Кацуки не просто знал, что ей плохо. Он проживал каждую её судорогу, каждую вспышку тошноты и каждый хруст её костей в собственном теле. Чувство вины и стыда настолько плотно затуманили разум, что тело Очако двинулось само, ведомое древним, непреодолимым инстинктом соулмейта. Она сделала шаг вперёд, нарушая все границы, что они так тщательно выстраивали. Её рука бережно легла на его скулу, резко поворачивая лицо Кацуки к себе. Глаза Очако округлились от ужаса и осознания — она смотрела на него с таким искренним шоком, что этот вечный двигатель ярости невольно застыл. То ли от её отчаянного взгляда, то ли от обжигающего прикосновения пальцев, то ли от всего сразу. — Господи... — выдохнула она, и её голос надломился. — Ты в порядке?  Часы словно перестали тикать, а всё вокруг — внезапно перестало иметь значение. Кацуки смотрел на неё не менее удивлённо, чем она на него, кожей ощущая, какими невероятно мягкими оказались её руки. Подушечки её пальцев, до странного схожие с нежными кошачьими лапками, сейчас казались ему самым опасным оружием в мире — они прожигали его броню эффективнее любых взрывов. Но тишина не могла длиться вечно.  Как только осознание этой позорной, тягучей близости ударило Кацуки в голову, он резко, почти испуганно отдёрнулся. Его рука с силой перехватила её запястье, отводя её ладонь от своего лица, будто это было раскалённое клеймо. — Ты... — он запнулся, и его взгляд в полумраке кухни вспыхнул дикой, затравленной яростью в перемешку с каким-то непонимаем. Его кадык судорожно дёрнулся, выталкивая хриплое, надломленное: — Да пошла ты нахуй, Урарака. Он резко подскочил с дивана, едва не перевернув его своим напором. Отворачиваясь от неё, Кацуки судорожно провёл ладонью по волосам, будто пытаясь физически вытравить из памяти ощущение её мягких пальцев на своей щеке. Его «анархия» внутри сейчас не просто искрила — она выжигала всё живое. Очако, внезапно вырванная из этого странного, тягучего транса, замерла с протянутой в пустоту рукой. Она лишь неловко хлопнула глазами, глядя на его широкую, напряжённую спину, и выдавила из себя единственное, на что хватило сил: — Чего?.. Кацуки на мгновение замер. Он лишь слегка повернул голову, глядя на неё исподлобья, словно загнанный в угол пёс. Он скалил зубы, пытаясь вернуть себе привычную маску агрессии, но его уши, полыхающие густым, багровым цветом в холодном лунном свете, выдавали его с потрохами. — Ебанутая ты, — выцедил он, и в этом было столько же признания, сколько и злости. — Всегда знал, но чтобы настолько... Неловкая, липкая тишина. Очако смотрела ему в спину, и внутри всё клокотало от бессилия — она абсолютно, тотально его не понимала! В глубине души, где-то за слоями усталости, ещё теплилась безумная надежда, что он прямо сейчас наденет очки, мягко улыбнется и скажет: «Да, конечно, Урарака, сейчас я переведу тебе всё это с древнего диалекта Бакуговского на нормальный человеческий». Но чудо не произошло. Кацуки уже успел отвернуться и широкими шагами направился в сторону лифта, заставляя её застыть на месте, как соляной столп. Они снова ничего не решили. Они снова не поговорили. Она снова абсолютно ничего не  понимает. Она снова… Нет. Сколько можно бегать? Сколько можно делать вид, будто им нечего обсуждать, пока их общая связь выжигает внутренности? Сколько можно натягивать на себя геройский костюм, до дрожи в коленях боясь взглянуть в глаза собственной душе? Судорожно выдохнув, Очако сорвалась с места. Тапочки-единороги глухо шлепнули по полу, когда она в два прыжка настигла его и мертвой хваткой вцепилась в край его футболки, дергая на себя. Сегодня Очако Урарака не сбежит. — Ебанулась совсем уже? — Кацуки замер на месте, чувствуя, как ткань его футболки натянулась до предела. Он не оборачивался, но его голос вибрировал от опасного, удушающего напряжения. — Руки убрала. Но сегодня Очако не собиралась отступать. Она вцепилась в плотный хлопок так крепко, будто от этого зависела её жизнь — или то, что от неё осталось после Джаку. Её взгляд, устремлённый в его широкую, затянутую в домашнюю футболку спину, был твёрже любого гранита. — Куда ты идешь? — её голос прозвучал удивительно ровно, хоть и с тихим вздохом — без тени того привычного трепета, который он так легко подавлял своей агрессией. — Опять в свою комнату? Опять за ту самую стену, где ты будешь делать вид, что меня не существует? Кацуки медленно, почти механически повернул голову. В полумраке холла его алые глаза полыхали диким, затравленным огнём, а уши всё ещё предательски горели багровым цветом. Его «анархия» внутри просто вскрылась от этой внезапной, тихой силы девчонки, которую он так старательно пытался выставить за порог своей жизни. — Сказал же... пошла ты нахуй, — выцедил он, но рука его непроизвольно дёрнулась, выдавая бешеное желание развернуться и вжать её в ближайшую к ним стену. Сегодня Очако Урарака не сбежит.  И ему она этого сделать не позволит. Она потянула плотную ткань футболки на себя сильнее, вкладывая в это движение все остатки своих сил. Сдвинуть этого кабана с места почти не получилось — он стоял в лунном свете как вкопанный, — но само это упрямое, почти отчаянное усилие заставило Кацуки замереть. — А вот... а вот и не пойду! — выпалила Очако, так и не сумев придумать в два часа ночи ничего более эпичного. Она смотрела ему прямо в глаза, тяжело дыша и не разжимая пальцев на его черной футболке. В этой нелепой фразе, в её растрёпанных волосах и дрожащих пальцах было столько искреннего, нефильтрованного вызова, что у Кацуки внутри всё окончательно перемкнуло. Его сердце просто капитулировала перед этой нелогичной, честной силой девчонки, которая решила стоять до конца. Сегодня Очако Урарака не сбежит.  И он — тоже. — Присосалась, блять, как банный лист... — проворчал он, но всё же медленно, почти неохотно развернулся к ней всем телом.  Каждое его движение выдавало тяжелое, выстраданное признание: она добилась своего. Он не уходит. Бакуго навис над ней, заслоняя собой лунный свет, и в этой полутьме его алые глаза казались опасно темными. Он не пытался высвободить край своей футболки, который Очако всё ещё судорожно сжимала в кулаке. Напротив, он словно специально подался вперёд, сокращая и без того призрачную дистанцию. — Ну и чё ты хочешь от меня? — выцедил он, и в этом хриплом вопросе было столько же вызова, сколько и обречённости. Его «анархия» внутри окончательно затихла, замирая в ожидании её следующего удара прямо в сердце. Очако смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание, словно перед ней было второе пришествие. В этой лунной тишине её собственный голос показался ей чужим — тонким, ломким, но удивительно твёрдым. — Поговорить хочу, — тихо прошептала она, не разжимая пальцев на его ткани. Бакуго уставился на неё, и на мгновение в его взгляде промелькнуло что-то похожее на болезненное узнавание. Он шумно выдохнул, а затем раздражённо цокнул, разворачиваясь и направляясь обратно к дивану.  Пальцы Очако наконец соскользнули с измятого хлопка, выпуская его несчастную футболку из плена тонких пальцев. Он сел, широко расставив ноги и откинувшись на спинку, всё так же не глядя на неё, но всем своим видом показывая, что побег отменён. — Ну и чё встала? — бросил он через плечо, и в этом грубом ворчании Очако впервые за долгое время услышала не приказ уйти, а разрешение остаться. Окончательно вынырнув из очередного транса, Очако неловко поправила растрёпанные после сна волосы — жест бессмысленный, но помогающий хоть на секунду занять дрожащие пальцы. Она медленно опустилась на диван, стараясь держаться самого края, на противоположной стороне от этого эпицентра нитроглицерина и ярости. Но даже там скрыться не получилось. Кацуки сидел, по-хозяйски широко расставив ноги и откинувшись на спинку, занимая собой почти всё свободное пространство небольшого дивана.  В этой давящей ночной тишине Очако кожей чувствовала исходящее от него тепло; его колено почти касалось её коленки, и эта призрачная, едва уловимая близость искрила в её сознании сильнее, чем любой из его взрывов. Повисла очередная, вязкая тишина. Если пару добрых секунд Кацуки ещё как-то это терпел, то вскоре его ещё сильнее нахмуренная бровь стала отчётливым приказом к действию. Очако кожей чувствовала, как его терпение аннигилируется в этом лунном свете, не оставляя ей шансов на отступление. — Т-а-ак, — неловко протянула она, до боли сжимая руки в замке. — М-Мы... мы соулмейты. Очередная пауза. Звенящая, нелепая и такая тяжёлая, что Очако захотелось просто провалиться сквозь этот диван прямиком в Джаку, и желательно — прямиком под землю.. — А, нихуя себе, — Кацуки медленно повернул к ней голову, и его взгляд был полон такого ядовитого сарказма, что по коже пробежал мороз. — Я же, блять, не знал. Серьёзно, Урарака? Это твоё великое откровение в два часа ночи? Он коротко, зло усмехнулся, и его кадык судорожно дёрнулся. Высокий, пугающий в своём раздражении, он словно специально ещё сильнее подался в её сторону, сокращая и без того жалкое расстояние между их коленями. — Ты три дня выжигала мне мозги своей грёбаной тошнотой, а теперь решила просветить меня насчёт биологии? Ты за этим за футболку мою цеплялась? Он продолжал напирать, не давая ей и шанса на вдох. Кацуки словно специально перехватывал инициативу, превращая те жалкие крупицы уверенности, что Очако с трудом собрала в кулак, уже в подобие ничтожных молекул. Его близость в этом полумраке ощущалась как физическое давление. — Ну... Нет! И вообще, прости! — она вспыхнула, густо краснея от жгучего смущения. Боже, какой же он сухарь! Очако чувствовала, как её боевой дух внутри просто капитулирует перед его грубостью. Как вообще можно обсуждать такие тонкие, душевные материи с человеком, который на любую попытку искренности отвечает колючим сарказмом и обвинениями в её блевотине?.. — Я пытаюсь сказать... — Очако замахала руками, жестикулируя явно больше необходимого, словно пыталась поймать в воздухе те самые ускользающие слова. — Что... Кацуки громко, раздражённо цокнул. Этот звук в пустой гостиной прозвучал как выстрел, мгновенно обрывая её жалкие попытки объясниться. — Блять, Щекастая, сука, — он подался вперёд, и его алые глаза в полумраке вспыхнули нетерпеливым огнём. — Ты можешь ещё медленнее коту яйца тянуть? Рожай уже, Урарака! У меня лимит терпения до краев набитым был  ещё в тот момент, когда ты за лифт схватилась! Очако уже сама не понимала, от чего краснеет сильнее: от удушающего смущения или от закипающей внутри злости на этого непробиваемого сухаря. Её щёки полыхали так, что лунный свет казался холодным льдом на их фоне. — Да подожди ты! — она вскинула руки, жестикулируя так отчаянно, будто пыталась отгородиться от его давящей ауры. — М-мне... мне нужно собраться! Голос сорвался на высокой ноте, и она до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Как он не понимает?! Как можно «рожать» признания, когда он сверлит её взглядом, словно собирается аннигилировать саму идею их разговора? — Собирайся быстрее, — выцедил он, и в его низком голосе проскользнула пугающая, порочная хрипотца. — У тебя ровно десять секунд, Урарака. Иначе я решу, что ты притащила свои коротколапки на этот диван только для того, чтобы в очередной раз мозги мне поебать... Десять... девять... — Какие-какие лапки?! — Очако внезапно выпрямилась, и её глаза округлились от такого искреннего, ошарашенного недоумения, что Кацуки невольно запнулся на собственном отсчёте. Она не верила что Бакуго Кацуки сейчас сравнил её с котом! — У меня нормальные руки, Бакуго! Ты... ты вообще на что намекаешь?! Вся её подготовка к «серьёзному разговору», весь этот пафос моментального признания рассыпались в прах. Она замерла, уставившись на свои ладони, словно впервые их видела, и теперь переводила ошалелый взгляд с пальцев на его яростное, пылающее лицо. Какая, к чёрту, нерешительность, когда этот сухарь только что сравнил её с... чем-то мелким и пушистым?! — ...Шесть... пять... — Кацуки продолжал чеканить цифры, хотя его взгляд на мгновение дрогнул, когда Очако подалась вперёд. — Бакуго! — её голос сорвался, и она почти коснулась своими «нормальными руками» его коленей, прежде чем вовремя отдернуть их. — Да подожди ты со своим счётом! Ты... ты в тот день... Ты сказал Деку, что я занята! Зачем?! Зачем ты это сделал, если я для тебя — «никто»?! Наступила мёртвая, звенящая тишина. Даже лунный свет, казалось, застыл в воздухе. Кацуки медленно, почти лениво моргнул, и его лицо приняло то самое выражение «честной ярости», за которым он прятал всё своё дерьмо. — Чего? — он коротко, зло усмехнулся, и его кадык судорожно дёрнулся. — Я не говорил такого, Урарака. Ты в своём Джаку окончательно перегрелась? Или у тебя от причуды уже галлюцинации пошли? Он уставился на неё в упор, не мигая, и в его алых глазах было столько невозмутимой, наглой уверенности, что Очако на секунду реально засомневалась в собственном слухе. — Ч-что? Да врёшь ты! — Очако даже задохнулась от такой неприкрытой, наглой лжи, а её кулачки непроизвольно сжались. Она подалась вперёд, почти касаясь своими коленями его ног. — Сам же знаешь, стены тут тонкие! Я всё слышала! Каждое твоё слово про то, что я... занята! Кацуки медленно, почти лениво выдохнул, и его взгляд стал пугающе спокойным, хотя уши вспыхнули ещё ярче, выдавая его с потрохами. Он медленно наклонился к ней, сокращая расстояние до опасного предела, от которого у Очако перехватило дыхание. — Слышала, значит? — его голос вибрировал от вкрадчивой, ядовитой издёвки. — Охереть теперь. Оказывается, Урарака Очако у нас не только святоша, но ещё и подслушиватель века? — он хищно сощурился, и в его алых глазах промелькнул порочный огонёк триумфа от того, как легко он перевёл стрелки. — Ты чё, реально прижималась ухом к стене, пока я там с Деку разбирался? Тебе настолько нечего делать в своей комнате, что ты решила подрабатывать шпионом? — он коротко, зло усмехнулся. — И после этого ты мне ещё про «врёшь» задвигаешь? Тебе самой не совестно, а, «честная» ты наша?   От таких обвинений и его обжигающей близости Очако невольно попятилась, пока не упёрлась поясницей в жёсткую ручку дивана. Путей к отступлению больше не было. Щёки горели так, что лунный свет казался холодным льдом на их фоне. — Ч-что? Да я... Нет! Эй! — она замахала руками, пытаясь отпихнуть его давящую ауру. — Я не подслушивала! Просто... просто стены действительно как картонка! Кацуки хищно усмехнулся, и его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно наклонился ещё ближе, буквально вминая её в спинку дивана своим присутствием и не давая вздохнуть. — Не ожидал от тебя чего-то столь низкого, круглолицая. Хотя... — он окинул её издевательским взглядом сверху вниз, — с твоим-то ростом только и остаётся, что по низам шариться и уши к стенам прикладывать. У вас там, в провинции, все такие любопытные «полурослики»? — Бакуго! — сорвалась она на вскрик, задыхаясь от его вопиющей наглости. Очако смотрела на него снизу вверх, и её глаза наполнились слезами отчаяния и злости. Его слова жалили больнее, чем усталость в Джаку. Он не просто отрицал правду, он выставлял её саму чем-то грязным и жалким. Очако шмыгнула носом. Сначала это был лишь тихий, почти неслышный звук, но следом по щеке скатилась первая тяжёлая капля, разбиваясь о воротник её пижамы. Она больше не могла. Весь этот ад в Джаку, хронический недосып, его бесконечные издевательства и это проклятое «никто» — всё смешалось в один удушающий, невыносимый ком. Кацуки, который секунду назад хищно нависал над ней, готовый добить очередным сарказмом про рост, внезапно замер. Его челюсть едва заметно дёрнулась, а алые глаза округлились. Он смотрел на то, как её плечи начинают судорожно подрагивать, и чувствовал, как внутри него что-то с грохотом обваливается. — Эй... — его голос, до этого стальной и уверенный, вдруг дал осечку, превратившись в невнятный хрип. — Ты чего... Щекастая? Ты чё, реально реветь вздумала? Очако не отвечала. Она просто закрыла лицо ладонями, и из-под пальцев вырвался первый, по-настоящему надрывный всхлип.  Она плакала от бессилия, от того, что не могла достучаться до этого сухаря, и от того, что её собственное тело всё ещё тянулось к нему, несмотря на всю причинённую боль. Бакуго впал в ступор.  К такому его жизнь не готовила. Он мог сразиться с Лигой Злодеев, мог выжить после прямого попадания Шигараки, но против женских слёз он оказался абсолютно безоружен.  Его кадык судорожно ходил ходуном, а уши полыхали так ярко, что, казалось, они сейчас начнут дымиться прямо в этом холодном лунном свете. — Да блять... — он судорожно провёл рукой по волосам, в отчаянии оглядываясь по сторонам, словно ища подсказки в пустой тёмной кухне. — Перестань. Слышишь? Хватит уже мокроту разводить! Он неловко подвинулся вперёд, и его огромная ладонь на мгновение зависла в воздухе, прежде чем он, словно преодолевая физическое сопротивление пространства, грубовато, но на удивление осторожно схватил её за плечо. — Всё, хватит! — рявкнул он, но в этом крике не было ни капли злости — только чистейший, концентрированный ахуй. — Я... я не говорил, что ты шпионка! Просто... просто ты мелкая и... Твою мать, Урарака, просто замолчи и дыши! Не придумав ничего лучше — а вернее, просто подчиняясь какому-то первобытному, дикому инстинкту соулмейта, — Кацуки резко подался вперёд ещё сильнее.  Его вторая ладонь потянулась к её другому плечу, и теперь уже обе широкие ладони обхватили её за плечи. Он одним рывком притянул её к себе, едва ощутимо, почти неуклюже обнимая. Бакуго замер, боясь даже вздохнуть.  Его сердце колотилось где-то в горле. Он никогда в жизни никого так не обнимал. Девочки всегда были для него либо массовкой, либо врагами, но то, что он чувствовал сейчас — эту хрупкость, это прерывистое дыхание у своей груди, — выжигало в нём всё напускное безразличие. Вместо того чтоб посмеяться над чужой слабостью руки сражались с желанием прижать нежнее, аккуратнее.. Очако затихла почти мгновенно.  Словно по щелчку, её рыдания сменились глубоким, судорожным вздохом. Она уткнулась носом в его шею, впитывая в себя его резкий, дурманящий запах нитроглицерина и карамели. Тепло, исходящее от его огромного тела, обволакивало её, как защитный кокон. В этой ночной тишине кухни, под холодным светом луны, её вся то «да пошел этот Бакуго!» внутри наконец-то затихло.  Прикосновение его горячих рук, пусть и такое неловкое, стало для неё единственным лекарством от его же ран. Они сидели на этом диване, замерев в самом странном и неправильном объятии в мире, и время для них официально перестало существовать. Относительно надышавшись его резким, дурманящим запахом — хотя соулмейт-натуре внутри Очако этого всегда будет мало — она медленно отстранилась. Кацуки нехотя разжал пальцы, и в его голове промелькнула предательская, обжигающая мысль: «Жаль, что так быстро». За этот минутный порыв нежности он мысленно со всей силы дал себе по еблу, возвращая на лицо привычную маску ледяного безразличия. — Не ври мне, Кацуки Бакуго, — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в алые глаза. Он раздражённо закатил глаза и шумно выдохнул, чувствуя, как его «анархия» внутри окончательно капитулирует перед её упрямством. — Блять, ладно, — процедил он сквозь зубы. — Так почему? — Очако подалась вперёд, не давая ему снова закрыться. — Почему ты это сказал Деку? — Без комментариев. В очередной раз настала очередь Очако ахуеть. Она возмущённо всплеснула руками, едва не задевая его колено. — Ты издеваешься?! Я серьёзно! — Я тоже, — отрезал он, хотя его уши в лунном свете полыхнули с новой силой. — Баку... — Блять, хорошо! — рявкнул он, но тут же осёкся, переходя на приглушённое, яростное ворчание. — Я погорячился, ясно? Ты не «никто». — он буквально пробурчал это, глядя куда-то в сторону панорамного окна, лишь бы не видеть её лица. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он вырывал куски собственного мяса. — А за этого хуесоса... за него я и слова больше не скажу. Забудь. Очако замерла. Почему-то именно в эту секунду она испытала такую невыносимую лёгкость, такую дикую радость на душе, что и Джаку, и вся та пустота — окончательно перестали существовать. Она не «Никто». И в мире Бакуго Кацуки это значило всё. Словно и не было этих бесконечных дней отчаяния. Словно между ними больше не стоял миллиард нерешённых вопросов и невысказанных обид. Очако, ведомая каким-то первобытным, чистым восторгом, рванулась вперёд и обхватила его, намертво сковывая в своих объятиях. В этот миг ей стало так пронзительно, почти пугающе хорошо. Казалось, она наконец-то докатила проклятый камень Сизифа до самой вершины, и тяжесть, что давила на её плечи с того самого дня в коридоре, внезапно испарилась. Очако уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как под её пальцами перекатываются напряжённые мышцы Кацуки. Улыбка сама-собой рисовалась на пухлых губах.  Ей было плевать, что завтра им снова придётся что-то решать.  Плевать, что он всё ещё злится на весь мир и на неё саму.  Сейчас, в два часа ночи, в этой вымершей гостиной, существовала только эта нелепая, отчаянная близость. Она не «никто». И этого было достаточно, чтобы её душа, свернувшись клубочком словно кошка — внутри наконец-то обрела покой. Тепло её тела снова обрушилось на него, ошпаривая кожу даже через слой хлопка и заставляя Кацуки широко распахнуть глаза. Мозг мгновенно аннигилировался от такой запредельной, немыслимой дерзости. О чём она вообще думает?! Кто дал этой девчонке разрешение даже допускать мысль о том, что она может вот так просто — когда ей вздумается — брать и обнимать его? Бакуго замер, чувствуя, как его собственные ладони начинают мелко, судорожно подрагивать. Каждая мышца в его теле была напряжена до предела от этой невыносимой, почти болезненной попытки не прижать её ближе. Не поддаться этому теплу, не вдохнуть этот запах, от которого в голове начинало нещадно искрить. В этой ночной тишине общежития, на этом проклятом диване, Кацуки Бакуго столкнулся с чем-то, к чему его не готовили в Юэй. И судя по тому, как бешено колотилось его сердце прямо под её щекой, его хвалёная броня дала первую, самую опасную трещину. — Так, всё, — Кацуки резко, почти грубо отстранил её от себя, хотя внутри него в этот момент всё вопило об обратном. Его ладони, всё ещё подрагивающие от этого короткого контакта, упёрлись ей в плечи, создавая между ними хоть какую-то дистанцию. — Обнимать будешь своего ебучего газона, ясно?! Очако лишь тихо шмыгнула носом и невольно улыбнулась сквозь остатки слёз. Эта его привычка поминать Деку в любой непонятной ситуации сейчас казалась ей почти милой. Она устало протёрла покрасневшие глаза кулачками, чувствуя, как тяжёлый камень в груди окончательно рассыпается в пыль. Бакуго сидел рядом, злой, взъерошенный, с полыхающими ушами, но он был здесь. И он признал, что она не «никто». В два часа ночи, в пустой гостиной общежития, Очако Урарака наконец-то позволила себе просто дышать. Бакуго резко встал с дивана, одним коротким, дёрганым движением поправляя измятую и чуть мокрую в воротнике футболку. Очако, всё ещё тяжело дыша, замерла, глядя на него снизу вверх с немым вопросом в глазах. — Чё пялишься? — буркнул он, не глядя на неё, хотя его уши в лунном свете полыхали ярче любого пожара. — Куда ты? — Очако невольно подалась вперёд, боясь, что этот хрупкий мир сейчас аннигилируется. — Как куда? Спать, блять, может?! — он яростно оскалился, но в этом оскале уже не было прежней ледяной злобы. — Чего?! Но... мы же только начали обсуждение... — ЧЁ?! — Бакуго замер, и его взгляд на мгновение вспыхнул диким нетерпением. — Слишком наглеешь, Урарака! Я пошёл. — Н-но... — она растерянно хлопнула глазами, чувствуя, как «коротколапки» непроизвольно тянутся к нему. — Я сказал всё! — он обернулся на неё в последний раз уже у самого лифта, и в его глазах Очако прочитала нечто, что в переводе с Бакуговского на человеческий означало: «Заткнись и иди за мной». — Ещё успеешь мне мозги поебать. Завтра. От этих слов и его взгляда, обещающего продолжение этого безумия, Очако вспыхнула так густо, что, казалось, сама стала источником тепла в этой холодной гостиной. И на этот раз соулмейт-связь была тут совершенно ни при чём. — Подожди меня! — крикнула она, вскакивая с дивана и в спешке поправляя тапочки-единороги. — Мы же на одном этаже живём!