Снотворное

      Ночь. Долгая, бессонная, невыносимая, действующая на нервы посильнее всего, что уже произошло за день. Света в проходе нет, только тихое свечение у пола. Аркаша не спит уже часов двадцать, может, больше, но сил нет даже на «посчитать». В глазах суше, чем в пустыне, в висках ноет, а всё тело — сплошная вата.       Лента в инсте настолько скучная, что он откидывает телефон, как безделушку, на свободное сиденье рядом. Хрустит двухлитровая бутылка — по горлу стекает спасительные пара глотков газировки. На шум оборачивается Данил. — Чё ты? Уснуть не можешь? — спрашивает он негромко. — Да, — выдыхает Аркаша, лениво протирая ладонью лицо. — Больше хочется кого-нибудь послать и улечься на полу отеля. Хотя бы на коврике.       Данил посмеивается в ответ, оглядывает его состояние и предлагает: — У меня снотворное есть, не хочешь?       Аркаша долго не думает. — Боже, ты будешь моим ангелом-спасителем, — просит он. Друг усмехается в ответ и роется в рюкзаке. — Главное — не перепутать, — перебирая несколько блистеров, бормочет Данил, — а то вместо сна будешь сражаться со стояком.       Аркаша улыбается в ответ: сил на смех не хватает. Белая маленькая таблетка оказывается в ладони, и он, заебавшийся в край, не думая, выпивает. — Спасибо, — оставляет Аркаша витать в воздухе и в который раз поражается умению Данилы засыпать на ходу.       Аркаша скрещивает руки на груди, старается поудобнее устроиться и обводит взглядом салон.       В нескольких рядах впереди на сиденьях развалился Богдан. В наушниках, с открытым ртом, дрыхнет себе и стыда не знает. Около него Олег, укутанный в плед с Хэллоу Китти, дремлет, просыпаясь на поворотах. Полина на соседних с ними местах обняла колени, уткнулась лбом в стекло. Как же Аркаша завидует людям, которые могут засыпать в транспорте. Кирилл через ряда два от них с каким-то мега сосредоточенным выражением лица набирает сообщение.       А через проход от самого Аркаши сидит Марин, тоже не спит. Очки с тонкой оправой бликуют от пролетающего света фонарей и чуть съехали на переносицу. Взгляд плавно скользит по экрану телефона, медленно впитывает полученную информацию. Ровная линия щетины очерчивает челюсть, губы приоткрыты. Одет, как и всегда, в облегающее: лёгкая чёрная футболка, натянутая на плечах, такие же джинсы. Серебряная цепочка спряталась под воротом, браслет на запястье стукается о металлический корпус телефона, когда он меняет положение руки.       Что-то есть в нём притягательное.       Какая-то особенная атмосфера уверенности и собранности даже после нескольких напряжённых фан-встреч заманивает взглянуть ещё раз.       Становится жарковато. Аркаша оттягивает футболку, отводит взгляд, сглатывает.       Он всегда знал, что Марин привлекательный, если можно так оценивать мужчину. Его внешность нередко цепляла женщин, и Аркаша их прекрасно понимает.       Аркаша смотрит украдкой, осторожно, даже в какой-то степени неловко, но Марин, видимо, чувствует, что за ним наблюдают, поэтому поднимает глаза от телефона, мелко оглядывается и на секунду встречается с ним взглядом. Аркаша поджимает губы в смущённой улыбке и отворачивается, чтобы полюбоваться на «завораживающие» виды за окном (там не видно абсолютно ничего).       Что за херня…       Чтобы Аркаша первым отводил глаза, когда ответные взгляды даже не переходят черту откровенности? Где такое видано вообще?       Глубо-окий вдох и прикрыть веки.       Аркаша успокаивает взбудораженную фантазию тем, что отвлекается на шум двигателя, приглушённые разговоры спереди, шуршание одежды, на что угодно, господи, ну только не опять его черты перед глазами. Что происходит? Почему он не в силах держать мысли под контролем? — Аркаш, — мягко, почти шёпотом.       Аркаша вздрагивает резко, как от удара током. Открывает глаза, и тут же натыкается на Марина, уперевшегося ладонями в соседнее сиденье. — Ты же не спишь всё равно, — продолжает он негромко, кивает на пустое место рядом. — Прыгай, поболтаем.       Аркаша кивает согласно, пересаживается, хотя живот сводит от накативших фантазий. Он легонько мотает головой, промаргивается. — Всё в порядке у тебя? — подмечает Марин, удобнее усаживаясь, и в процессе случайно задевает аркашино предплечье.       Откуда ему знать, что это прикосновение ускоряет ритм сердца и вызывает покалывание в пальцах? — Да, просто… — пожимает плечами. — Данил дал снотворного, только что-то спать не хочется совсем. — Гляди, чтоб он с чем похуже не перепутал, — подмигивает Марин. Аркаша посмеивается. — Не думаю, что найдётся человек, который обрадуется, если ты полночи будешь бегать в туалет. — Я-то уж точно не обрадуюсь, — закатывает глаза он, покачивая головой. — А то, — улыбается Марин, кладя руку особенно близко.       Пару секунд тишины и тепла, исходящего от вкусно пахнущего друга рядом. Блять, о чём он думает вообще? — Ты вообще когда в последний раз нормально спал? — интересуется Марин, рассматривая его лицо в полутьме. — Не помню, — честно и с кривой усмешкой. — Когда-то очень-очень давно. Ты тогда только родился. — Это невозможно, — смеётся тот в ответ, — ты малышня. А вообще, тебе бы отоспаться: весь день как зомби ходил. — Как можно отоспаться, если мы ночью в автобусе, в котором спать невозможно, днём пять минут в отеле, а уже вечером опять на этих ебучих неудобных сиденьях? — жалуется Аркаша. — И не говори, — соглашается Марин. — Ну ничего, сегодня уже будем спать в отеле, а завтра выходно-о-ой, — тянет довольно он и потягивается, задевая рукой чужое плечо. — Прекращай, ты меня возбуждаешь, — усмехается Аркаша. Марин тихо смеётся в ответ.       Вдруг автобус резко поворачивает — и Марин чуть ли не валится на него. Аркаша инстинктивно хватается за всё подряд, лишь бы остаться на месте, и выходят из ситуации они неловко: Марин вцепился в его бедро, прижимает к сиденью, а он, едва ухватившись за ручку сиденья спереди, придерживает друга за спину. Неловкие смешки — и они снова садятся как было. По салону прокатывается волна недовольств проснувшихся.       Аркаша старательно игнорирует вспотевшие ладони и жар на щеках. Марин скользит по нему внимательным взглядом. — Слушай, — наклоняется, говорит приглушённо, почти на ухо, — ты какой-то не свой. Это точно просто снотворное?       Аркаша сглатывает. Он не сомневается, он уверен, что это не снотворное. — Не знаю, — шепчет он и протирает ладонями лицо, будто пытаясь прийти в себя. — Я… блять. Мар, это просто пиздец.       Марин смотрит взволнованно, как и полагается хорошему другу. Только знал бы он, какие картинки на повторе прокручиваются в голове плохо чувствующего себя друга и какие желания ему приходится подавлять (с огромным трудом). Взгляд Марина меняется очень быстро, когда Аркаша кладёт ладонь ему на бедро, проводит с жадностью, а затем опускается на пол между сидений. Благо места там предостаточно.       Под ладонями тёмная джинса, в голове настолько пусто, что он даже не пытается обдумать происходящее. Щёки горят, в горле ком, но наслаждение положением перебивает всё. Сердце колотится с ужасной скоростью, дыхание сбивается.       Он понимает. Он, блять, просто прекрасно понимает, что зашёл слишком далеко. Марин точно ударит его сейчас.       Слишком всё резко, слишком быстро и без предупреждения.       Марин, замерший от шока, молчит и совершенно без понятия, что делать со слишком податливым Аркашей. Пальцы сами касаются предплечий, тянут вверх. — Аркаш, пожалуйста, поднимайся, что ты тут… — тараторит он шёпотом, оглядываясь, чтобы никто их не увидел в таком провокационном положении.       Аркаша остаётся на месте, поднимает глаза и смотрит так, что Марин тормозит. В карих сплошной жар, растерянность и абсолютное отсутствие тормозов. — Мне… — выдыхает. — Мне нужно. — Нужно что? — не соображает Марин.       Аркаша сглатывает, не может оторвать глаз от переживающих напротив. — Тебя.       Марин беспомощно глотает воздух, пока не сдерживаемые ничем чужие ладони пробираются по бёдрам выше. — Но… блять, Аркаш, тут… люди вокруг, — ищет поводы остановиться Марин.       Вжикает ширинка джинс. — Пожалуйста, — не просит, а умоляет Аркаша. Раскрасневшийся, смущённый и обескураженный Марин выглядит чересчур хорошо. Когда непослушные пальцы расстёгивают пуговицу, он заметно сдаётся: не просит никого помочь, не уговаривает прекратить. Всё ещё напряжённый, но больше не лезет.       Аркаша касается чужого паха сквозь джинсы впервые. Щекой сам прижимается к бедру, смотрит на Марина почти подданно, с открытым желанием, выбивая того из привычной колеи. От неожиданной близости кружится голова. Ему стыдно и одновременно невыносимо хорошо.       Марин сглатывает, но касаться позволяет. Его бёдра ни секунды не мягкие, и Аркаша, дыша непозволительно часто и горячо, гладит их, трётся щёкой, просит расслабиться. Он не отталкивает, не пытается выбраться или остановить, он наблюдает, изредка осматриваясь по сторонам, чтобы никто их не заметил.       Руки дрожат, когда он тянется к краю джинс, чтобы помочь Марину их приспустить. И он позволяет. Аркаша рассматривает лёгкое возбуждение в приятной полутьме, не торопится. У самого жар внизу, но он продолжает касаться и просить разрешения к следующему действию.       Аркаша почти срывается, когда чужие пальцы сначала осторожно накрывают макушку, а затем пробираются сквозь пряди, направляют.       Кажется, ещё секунда — и Аркаша развалится на части.       Он замирает. Марин гладит медленно, чуть оттягивает, направляет ближе. Аркаша выдыхает длинно, с предательской дрожью, прижимается, позволяет себе эту слабость. Внизу живота тянет так, что ощущения переходят даже на бёдра.       Ладонь скользит по ткани и накрывает его. Марин не сдерживает судорожного выдоха, смотрит, впитывает каждый кадр происходящего. Аркаша ведёт слепо, плавится от ощущения чужого возбуждения, прижимает легонько. Мариново дыхание сбивается. — Блять… — оставляет он висеть в накалённом воздухе между ними.       Пальцы поддевают резинку. Взгляд напротив потрясённый, ломающийся, беспомощный. Кончики пальцев скользят вдоль — поджимается живот. Марин стискивает зубы, запрокидывает голову.       В тишине автобуса, с кучей знакомых на соседних сидениях, поздней ночью и в невыносимом желании. Он сидит между расставленных ног и молит о большем.       Аркаша тянется языком. Марин притормаживает его, сжав пряди, но на эти просящие глаза, оказывается, так легко повестись. Тихие, еле слышные вздохи тают в шуме двигателя.       Аркаша пробует, скользит давлением по головке, вдоль, ниже. Не столько важно, что он ощущает языком, сколько то, как стонет друг от его прикосновений. Каждое последующее прямо зависит от реакции на предыдущее. — Аркаша, боже… — выдыхает он, на пробу мягко толкаясь в податливый горячий рот. Аркаша принимает. — Пизде-ец…       Прикрываются глаза.       Член скользит во рту вперёд-назад, и одна мысль об этом заставляет безудержно краснеть и едва сдерживать собственные стоны странного удовольствия. Губы сжимаются на головке — и пальцы, запутавшиеся в волосах, тянут ближе.       Марину хватает пары минут, чтобы с тихим, приглушённым стоном кончить на чужие припухшие приоткрытые губы. Аркаша облизывается, даже не задумываясь. — Аркаш, — мягко шепчет он, тяжело дыша. — М? — откликается тот.       А Марин смотрит так, что становится понятно: то, что они скоро подъедут к отелю, на Аркаше скажется хорошо, даже слишком.       Пальцы одобрительно сжимают пряди и вынуждают откинуть голову.       Аркаша шумно выдыхает, в облегчении расслабляет пальцы, улыбается пьяно, хотя на язык и капли алкоголя не попало.       Вжикает молния.