Легкая игра

Зеркало. Галстук. Запонки. Аластор проделывал этот ритуал каждый раз, когда собирался на светский раут, и каждый раз это действовало на него как глоток алкоголя — бодрило, настраивало, обещало игру. А её он любил. Как и само веселье. Поймав себя на мысли, что за весь день не перекусил, он решил, что оно и к лучшему. Выходить из дома всегда нужно с лёгким чувством голода. Не потому, что «на месте разделю трапезу в приятной компании», нет, дело совсем не в этом. От голода обостряются чувства. Взгляд острее, реакция — быстрее. И аппетит, с которым потом садишься за стол, или за другое занятие, становится поистине зверским. Только когда по-настоящему голоден, можешь вдоволь насладиться тем, как уничтожаешь. Улыбка в зеркало перед выходом давно стала неотъемлемой частью любого дня. В данном случае — вечера. В кармане бордового жилета лежало приглашение в виде тяжёлого плотного картона. Особняк Вильерсов. Повод — день рождения. Сам Аластор ощущал это как смотр местных связей, сбор всех сливок общества, где каждый будет играть свою партию. И он, будучи одним из популярных радиоведущих Луизианы, не исключение. На улице уже ждал автомобиль, а в нём шофёр: пожилой мужчина в форменной фуражке. Выйдя на крыльцо, Аластор вдохнул вечерний воздух, он был влажный, сладковатый, с запахом озона после недавней грозы. Он закрыл дверь на ключ и направился к машине. Старые ступени привычно скрипнули под ногами, будто дом одобрительно кивнул вслед. — Мистер Аластор, — шофёр слегка наклонил голову. — Хороший вечер. — Лучше не бывает, Джордж, — отозвался Ал, садясь в машину. — Работаете не покладая рук, даже в выходные. Похвально! — Ты мне льстишь. — Джордж включил двигатель и потихоньку тронулся с места. — Знаешь, мы с тобой похожи. Работа шофёром приносит мне такое же удовольствие, как тебе вещание на радио. Улыбка Аластора стала шире и ехиднее: — Это замечательно! И в чём же конкретно ты нашёл отдушину? — Ну... — Джордж задумался на пару секунд, набирая скорость. — Шофёр в некоторой степени психолог, между прочим! Знал бы ты, сколько мне душ излили, и на пьяную голову, и под эмоциями. Но дело не только в общении с людьми. — он залился хохотом, в котором слышался уже прокуренный голос. — О, у меня есть одна история! Аластор заинтригованно наклонил голову. — Однажды на вокзале я подвозил одного мужчину. Из Вашингтона. Важный весь такой. Первым делом он спросил у меня, где здесь поблизости можно найти выпивку. Аластор задумался на секунду, и после залился смехом. Пазл сложился. — Джордж, ради всего святого! — смехом он заразил и самого шофёра. — Только не говори, что это был Эйнштейн! Почему я узнаю об этом только сейчас? Да ты знаменитость покрупнее меня будешь! Некоторое время назад в Новый Орлеан приезжал агент, знаменитый борец за трезвость — Иззи Эйнштейн. По слухам, половину американцев пересажал своими трудами. Джордж довольно хмыкнул, поправил кепку одной рукой, другой ловко перестраиваясь в ряд. — Он самый! — он хлопнул ладонью по рулю. — Я понятия не имел, кто это. Обычный пассажир с поезда, спрашивает про выпивку, ну я и полез под сиденье. У меня всегда пара бутылок про запас. Думал, приезжий хочет местного колорита хлебнуть. А он, оказывается, с ревизией ехал! Видел бы ты его лицо. Аластор вытер выступившие от смеха слёзы. — И что с лицом? — У него челюсть отвисла, Аластор! Честное слово! Он на бутылку смотрит, потом на меня, на вокзал, из которого только что вышел, и такой «Тридцать пять секунд... Тридцать пять секунд, чёрт побери!» Я говорю: «Что значит тридцать пять секунд?» А он: «Я засекал… Я решил искать выпивку ровно тридцать пять секунд назад. И она уже у меня в руках… В Вашингтоне на это уходят дни!» Аластор откинулся на спинку сиденья, продолжая смеяться. — Джордж, Джордж... Ты хоть понимаешь, что ты сделал с лучшим агентом Америки? Сломал ему всю статистику! — Да не сломал, — отмахнулся шофёр. — Он, кстати, оказался мужиком с юмором. Посмеялся, бутылку вернул. Аластор вспомнил одну фразу этого самого Иззи Эйнштейна: «В Новом Орлеане сухой закон такой же сухой, как Атлантический океан в напёрстке». Доказательством тому будет мероприятие, на которое он и едет. Какой же праздник может быть без выпивки?

***

Особняк. Огни. Люди. Знакомые лица. Полузнакомые. Чужие. Но почти каждый из них знал, кому принадлежит эта ослепительная улыбка и идеальные манеры. Кто-то кивал, кто-то улыбался в ответ, кто-то восторженно подходил и включался в диалог с прелестным радиоведущим. Музыка лилась откуда-то справа. Она кружилась, как юбки танцующих женщин, взлетала под потолок и падала обратно, в гул голосов и звон бокалов. Аластор перевёл взгляд на дальний угол зала. Там, у камина, стояла группа мужчин. Дорогие костюмы, сигары, смех. В этой группе он разглядел силуэт, машущий ему рукой, зазывая подойти. Один из старых приятелей. Компания, которой он сегодня был бы рад. Направляясь к ним, он уже крутил в голове: какие сплетни соберёт на этом мероприятии? — Аластор, рад встрече! Как поживает наш драгоценный радиоведущий? Есть какие-то свежие новости? Аластор на ходу взял бокал с края стола. — Не смею озвучивать заранее, друг мой! — он поднёс бокал к губам, растянутым в широкую улыбку. — Всему своё время. Вино было великолепное. Оно обволакивало нёбо, оставляя после себя лёгкое онемение — словно знало, что сегодня ему предстоит стать свидетелем. И молчать. В зале продолжала царить шумиха. Приятный людской гул на фоне джаза, в котором чувствовалась жизнь. Аластор любил это чувство. Чувство того, что ты есть. Ты живёшь. Правда, не все диалоги были приятны слуху. Хочешь не хочешь, а чей-то разговор невольно застигнет врасплох твои уши — и вот ты уже невольный слушатель чужих историй. Аластор, всё ещё находясь в своей компании, переключил внимание на эти голоса. — Да брось ты! Местные женщины на это ведутся, как мухи на мёд! Скажи им, что иностранец — и всё, ноги сами раздвигаются! Ответную фразу заглушил саксофон. — Жена? А кто ей скажет? Ты? Или эти креолки? Пусть для начала мой язык выучат! Идеальная схема, ни слухов, ни сплетен, ни алиментов. Только оргазмы и завтрак в постель. Типичный пьяный разговор для того, кто пытается потешить своё эго хоть чем-то. Аластор всё с той же натянутой улыбкой аккуратно бросил взгляд в сторону голоса. Мужчина, лет сорока — тридцати семи. Светлые волосы открывали высокий лоб, такой любят называть «интеллектуальным», хотя Ал готов был поспорить, что интеллектом там и не пахнет. Он смеялся громко, уверенно, запрокинув голову, чувствуя себя здесь как рыба в воде. Рука с бокалом двигалась широко, по-хозяйски, задевая воздух. Безупречный смокинг, дорогие запонки, кольцо на пальце, значит, женат. Конечно, женат. Такие всегда женаты. Иностранец. Это читалось во всём: в жестах, в манере стоять, в том, как снисходительно кивал местным, будто делал им одолжение одним своим присутствием. Раздражение. Аластор продолжил разговор в знакомой компании, игнорируя громкие голоса, что так и просились быть услышанными. Но отвлечь внимание не сумел: тот же мужчина, увлёкшись очередным пафосным жестом, широким, небрежным движением пролил вино из своего бокала прямо на рукав Аластора. Красное вино тяжёлой, липкой волной брызнуло на безупречную белую рубашку. Пятно расползлось мгновенно, въедаясь в ткань, как клеймо. На секунду в голове Аластора стало тихо. Он бросил взгляд сначала на руку, потом на виновника. Одна секунда. Две. В глазах иностранца мелькнула оценка, привычное распределение «свой-чужой». Недолго думая, мужчина проигнорировал ситуацию и продолжил свой разговор. Ни единой мысли об извинениях. И Аластор догадывался почему. «А кто ей скажет? Ты? Или эти креолки? Пусть для начала мой язык выучат!» Нет, он даже не догадывался. Это было очевидно. Аластор не двинулся с места. Только пальцы чуть крепче сжали свой бокал. Губы поджались, но тут же вернулись в положение улыбки. В этом человеке было всё, что он презирал: наглая самоуверенность, пренебрежение к тем, кто стоял рядом, и эта особенная, липкая порода людей, которые считают, что их запах единственный, который стоит нюхать. Аластору хватило мгновения, чтобы определиться с дальнейшими действиями. — Что ж, похоже, мне нужно сходить в уборную, — бросил он своим собеседникам, что успели лишь охнуть на появившийся из неоткуда след на одежде, и поспешно удалился.

***

Очереди в комнату не было, что довольно странно — обычно именно здесь происходит что угодно. С раздражением Аластор снял галстук с жилеткой и принялся расстёгивать пуговицы рубашки. Больше всего он ненавидел, когда портили его внешний вид. На нём всегда ни единой складки, идеально выглаженные брюки с острой стрелкой, при необходимости — парфюм. Идеальный образ идеального человека в обществе. Коллеги даже шутили, мол, неженат, потому что любая девушка сбежала бы от столь дотошной натуры. Вода в мраморной раковине окрасилась алым, вино расползалось по рубашке липким пятном, и Ал методично промокал его влажным полотенцем, раз за разом. Белая ткань неохотно светлела. Тогда он решил окунуть рукав под струю воды, но и это не помогло. Он сделал вывод: след всё равно останется. Дома придётся её выкинуть. Он поднял глаза на своё отражение. Мокрые пальцы отпустили рубашку и сжали край раковины. Вода стекала по запястьям, холодная, но внутри всё горело. Годы назад он бы стерпел. Улыбнулся бы и поблагодарил за «урок». Потому что тогда он ещё строил себя. Лепил из глины ту фигуру, которую сейчас видел в зеркале: безупречную, неуязвимую. Ту, которую люди наконец признали. Слишком много сил ушло, чтобы подняться. Слишком много ночей без сна, слишком много улыбок тем, кого хотелось задушить голыми руками. И теперь какой-то пьяный иностранец с лошадиным смехом, дешёвым акцентом и отсутствием морали позволяет себе так с ним обращаться? Аластор перевёл взгляд на пятно. Вода лилась, пыталась отмыть, доказать, что она может, она справится. Но пятно не сходило. Оно будто насмехалось, продолжая наблюдать за тем, как вода бьётся о ткань в бессильной попытке заслужить одобрение. Оно въелось в волокна намертво. Как и этот вечер. Как и этот человек. За спиной мягко щёлкнул замок. В комнату зашли несколько человек. Аластор не обернулся. Он продолжал смотреть в зеркало, спокойно, даже лениво, будто ничего не произошло. И в отражении, среди зашедших людей, он увидел его. Мужчина стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Светлые глаза блестели, то ли от выпитого, то ли от той особенной пьяной наглости, что приходит к таким, как он, после второго бокала. Аластор проследил за его взглядом. Это был лишь миг, но его не спутаешь ни с чем. Хватило доли секунды. Голодные, быстрые, испуганные глаза скользнули по голой спине и метнулись прочь, как нашкодивший пёс. Аластор замер. Где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, а следом, как по команде, накатило презрение. И уже за ним — улыбка. Та, что была мрачнее обычной. «О? Неужели? Игра будет, поистине, слишком лёгкой». Он всегда знал: мужское внимание — самая дешёвая валюта. Та, что достаётся без труда. Её получали женщины, мужчины, дети, животные и даже мебель. В ней не было цены. Как и заслуги. Мужчина, что никак не мог найти, куда деть глаза, вдруг заговорил. Всё это время он делал вид, что ждёт друга из кабинки, но Ал понимал, друг здесь был ни при чём. — Осторожнее надо быть, — сказал он с акцентом, в котором пьяная вальяжность мешалась с издёвкой. — Дорогая рубашка. Жалко портить. Аластор медленно выпрямился, глядя в зеркало. Их взгляды встретились в отражении. — Вы правы, — голос прозвучал ровно, даже дружелюбно. — Осторожность никогда не помешает.