Бессонница

— ТЫ ОСТАЛСЯ ОДИН. Этот голос невозможно не узнать, невозможно забыть и избавиться от него тоже невозможно. Низкий, глубокий, расслаивающийся на тембры и их оттенки, каждым звуком он бьёт в кости, дрожит в мышцах и играет на сухожилиях. Я слышу его всю жизнь. Когда я родился, он шептал на грани слуха, в детстве шумел помехами на краю сознания, в юности бессмысленно и неразборчиво бубнел меж бровей. После посвящения я слышу его так отчётливо, будто Он совсем рядом и смотрит мне в глаза. Вообще-то так и есть. Иногда я думаю, как бы я жил, если бы не слышал? Как все? И не могу себе представить… Как это — жить, как все? — ВСЕ УШЛИ. Да. На маленьких островках вокруг больше никого не было. Из четырёх сегментов Печати три были пусты ещё до моего появления на свет. Следы крови всех посвящённых фамилий Запада, Востока и Юга уже затерлись поступью времени. Остались только мы — Север — Кригеры. Дед ушёл первым. Когда его силуэт смялся, опал и растворился, отдав последнее, почувствовали все: то вязкое, осязаемое давление, которое было с нами всегда, — привычное, рутинное, каждодневное — возросло. Понадобился месяц, чтобы оно снова распределилось равномерно, а завихрения потоков обрели новое равновесие. Следующей сдалась тётя. У неё было слабое сердце, а дыхание Его силы ломало и самых здоровых. Мой кузен и был здоров, пока не потерял голову. В автокатастрофе. Я до сих пор размышляю, а была ли эта случайность — случайностью? Или Его миазмами, просочившимися в реальность? Настоящее падение началось уже тогда? Мы исчезали, Печать истончалась. А потом я остался с ним один на один. В семейных летописях есть упоминания о периоде, когда Печать была целой, а Он не имел зримого воплощения и голоса. Думаю, это ослабление оков сделало Его видимым. Стражи умирали и не оставляли потомства, сходили с ума, бывали убиты теми, кто уже забыл, на кого поднял руку. Их становилось всё меньше, Он выплывал из Небытия. Сколько их было, когда Он впервые после заточения открыл глаза и заглянул в души своих тюремщиков? Дрогнуло ли у них сердце под этим нечеловеческим холодным взглядом? Отразились ли в Его пустых бесстрастных зрачках их до смешного маленькие фигурки? Почувствовали они в очертаниях этого гигантского рогатого, покрытого густой длинной травой-шерстью существа дыхание собственной смерти? А смерти мироздания? Я так устал. Он уже победил и знает об этом, но никуда не спешит. Ему, бессмертному и неотвратимому, спешить некуда с самого начала. Я устал, хоть всё ещё стою — последний Воин, — потому что за моей спиной весь Мир. Но что будет, когда я всё-таки засну? — А это у нас кто? Я заглянула в мягкую палату, где спиной к двери неподвижно стоял коренастый светловолосый мужчина, обхватив себя за плечи. У него была странная поза: ноги на ширине плеч и небольшой наклон вперёд, словно он сопротивлялся встречному ветру. — Это Вегард Кригер, пятьдесят три года, — сказал ассистент. — Поступил сегодня утром, обострение. — В его голосе прорезалось сочувствие. — У него вся семья погибла вчера в автокатастрофе: жена и двое детей. Он стоял на учёте, но состояние было стабильным, в постоянном наблюдении он не нуждался, вёл практически полноценную жизнь. А тут полнолуние, осень и такое событие… Поступил в бредовом состоянии по заявлению соседей. Я пролистнула историю болезни: параноидальная шизофрения. — Почему он здесь, а не в обычной палате? — Когда его привезли, он повёл себя агрессивно, упирался, кричал, что в больницу ему нельзя, он «последний Воин, защищающий Мир» и тому подобный бред. Начало смены сегодня задержалось, пока доктор Варди передавал вам дела, а мы ждали вас, чтобы получить назначение. Поэтому решили поместить его сюда, чтобы он никому не навредил и не поранился сам. Я нахмурилась, читая подробности. — По свидетельствам он всю ночь на ногах, шумел в доме, что-то пел, потому соседи и полицию вызвали. В палате он спал? — Нет, как только мы его туда поместили, так и стоит всё время. Ни разу не пошевелился. — Дайте ему пятьдесят миллиграмм Хлорпротиксена внутримышечно, пусть поспит. Как проснётся и немного придёт в себя, ко мне на приём. — Я взяла другую папку из стопки. — Кто там следующий? — ТЫ ОСТАЛСЯ ОДИН. Рагнарёк никогда не спит. Я — его последние оковы, но только пока мы смотрим друг другу в глаза. — Нет! Нет! Стойте! Оставьте меня в покое! Мне нельзя, нельзя спать! Не-е-е-ет! НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ! Крики начали затихать, сменились бормотанием, а потом последний Воин замолчал. Мироздание дрогнуло.