Тихая вода

      — Радагаст! — строго воззрилась Вивьен, голос ее в тесной хижине сотрясал чашки. — Ты видел своими глазами. Ты был там. Древнее зло ползет из Дол Гулдура, и твари, доселе свиристящие в сырой яме, выбрались на свободу, рыскают вольно по Росгобелу, по Эрин Гален, как хозяева в своем доме! Просвети-ка меня, ученик Йаванны, отчего Матушка стерпела сие бесчестие над собой и сотворенным ее же перстами, не наказала ни Короля, ни его бездействие?       Склянки с порошочками задрожали на полках от сгущающегося тучей волшебства. Радагаст выбросил в окно скалку и чугунную сковороду от греха подальше. Давеча так дочь всгоношилась, енот еле лапы унёс.       — Ах, Валар, помилуй, чтоб у этого лихолесского павлина вино скисло! Клятое паучье ползает, где вздумается, все паутиной захомутало, а ему хоть бы хны, сидит на троне и кишки полоскает, — взмахнула она руками, испугав свернувшегося колючим шаром ежа. — А ты, Себастьян? Чуть иголки не отбросил от паучьего яда. Смешно тебе? Потешаешься надо мною? Вот я тебе, негодник!       Вивьен вспыхнула, лопнул от натуги бутылек на полке. Ещё не хватало, чтобы какие-то иглоногие на неё пыхтели, схватила метлу, тормоша пыльные клубы, и семейство ежей рассыпалось кто куда с паническим фырканьем.       — Ишь, разбаловались, — стукнула она древком, как посохом, будто из метлы сейчас выстрелит магия. — Залюбил ты их, отец, раскормил, ужели и меня, Владычицу Росгобела нисколь не стращаются, полно вам, колючки, с жиру беситесь на хозяйских дармах! — уже беззлобно пожурила она, принялась мести пол, унимая гнев полезной работой.       Радагаст нервно мерял комнату туда-сюда, катая на ноге енота-полоскуна, вскидывал палец, готовый обстоятельно донести до воспитанницы свои мудрые советы, но те так и разбивались о ее разящее словцо.       — Отец, — Вивьен уже перемела весь пол, разогнала мышей, выбросила к Мелькору на куличики кучу ежиных запасов из-под лавки, вот же неряхи, не ежи, а самые настоящие свинтусы. — Поезжай к Гэндальфу, поговори с ним. Не пристало нам вот так сидеть, свесив ножки и поедая жареные мухоморы.       Радагаст так и завертелся на поворотах.       — Ей, Эру, говорю тебе, подберезовики это были, подберезовики! — возразил, готовый биться лоб в лоб за коллекцию грибных закруток сомнительного свойства. — И не ел я их, вон, дармоеды мои все и полопали, — любовно взял в руки ежиный комочек, пригрел.       Себастьян засопел, зафырчал, ткнулся носиком в щеку.       — Разве он не милый, Вивьен? Ути-пути-пути...       Вивьен не согласилась, встав в позу сахарницы: милый, конечно, и гадит весьма мило прямо под стол, загляденье. Над очагом прыгал и кряхтел чайник, со стола тянуло вареньем из ягод, настоем липы, пресными пирогами с капустой и несравненной горелой пшенкой, которую маг уписывал с охоткой и причмокивал.       — Я настаиваю, отец, поезжай с рассветом, пока пауки не обвили нас паутиной как в могиле. Ежам твоим житья не станет, коли все с рук спустить. Или ты желаешь покинуть родной Росгобел сию секунду?       Бурый Маг как никто иной понимал, что Вивьен, его приемная дочь, безоговорочно права. Но этот норов, этот не поддавшийся воспитанию запал, всегда его уедал.       — Дитя мое, охолони, я-то поеду, не велико дело в сани прыгнуть, нет никого быстрее в Средиземье, чем мои ездовые кроли, и ветер обгоним, коли нужда возьмет. Но ты, Виви, натворишь делов, пока отец по углам мрак гоняет. На кого я тебя оставлю, строптивое дитя?       Вивьен пронзила его взором ясно-лиственных глаз. Смола старого дуба, травинка, проникнутая лучом, янтарь, увековеченный на коре, дикий мед. Ее взгляд не ожог, нет, горел как возженный светоч.       — Ужели три моих человеческих срока до сих пор не разубедили тебя, что Вивьен Дивна, дочь Бурого Мага, давно не ребенок, — Вивьен накинула фартук и принялась разливать чай.       Радагаст посуровел, ушанка съехала набекрень, губы заловили воздух как рыбьи. Балрог рога сломит спорить с этой упрямой ослицей, воспитал на свою голову, и голова эта седая теперь болит, как и чуткое отеческое сердце, жил себе среди грибов да животинки и горя не ведал, а тут, на тебе, свалилось человеческое дитя на голову, приходиться любить и жаловать, иногда выбивать дурь из этой девицы волшебным посохом, чего греха таить. Ишь, спорит она с отцом, да зенки такие яростные, того и гляди, просмотрит насквозь, наизнанку вывернет, ох и выбрала же себе Йаванна любимицу. А ему, старому магу, расхлёбывай кашу и не плюйся, коли горчит, сам воспитывал.       — Виви, милая, взгляни на меня, — снял ушанку старик, взял ее за руки.       Вивьен молча глядела в его ласковые глаза, прямо, без страха, как всегда. Сколько старику тысяч лет? Старее ли он луны? Моложе ли солнца? Что происходит в голове старого Истара?       Радагаст поднес ее руки, пахнущие квасом и тестом, к губам, приложился. Какова вымахала, дылдушка, в рост пошла, на голову выше, да тонкая как осинка, малость нескладная, долговязая. Пепельно-светлые волосы сплетены в плети мелких косиц, косы небрежно на россыпь, свиты с белыми, зелеными нитями, в ушах – разноцветные кольца, одно даже на нос прицепила, красавица писанная, солнце расцеловало веснушками, нос с горбинкой, глаза ясные, личико длинное, ни дать, ни взять – колдунья лесная.       Платье это еще, долгополое, цвета болота, расшито узорами листьев и ягод, сам покупал ей на трехсотые именины, баснословные гроши отсыпал, ну точно – как лесная чародейка. Глаза хитрые, язык велеречивый, но зря слов не роняет, все взвешивает, дабы не гневить матерь Йаванну, та все слышит, сквозь ветер, сквозь листья, сквозь кровь зверья, пролитую понапрасну. И… красива, по-своему, по-лесному, по-дикому.       — Что такое, отец, отчего так смотришь на меня? — не выдержала Вивьен, приметив слезинку в уголке старческих глаз.       Вот опять, понесло старого, сейчас расчувствуется, запричитает, какая она непослушная, своевольная девчонка, до белого каления его доводит, аж кролики смеются.       — Брось ты свою затею, Вивьен, горя хлебнешь ты с этим лесным королем! — отпустил старик ее руки, утер нос, из которого уже потекло. — Не у того эльфа ты милости идешь просить. Лесные эльфы не то, что высшие. Это тебе не в Лориэне у леди Галадриель слушать мудрые речи да любоваться закатами. Они не так вежественны, гневливы, свирепы, очи их не воздержаны, да и…пьют они, прости Йаванна, как собаки. А Владыка их так совсем страх потерял, как благоверная к Мандосу преставилась. Только и грезит камнями Ласгалена, да бирюльками всякими, как сорока какая! Не ходи ты к нему со своими обличениями. Только вопиять будешь зазря в пустыне. Не послушает он тебя. Его только свои земли заботят, и я не могу осуждать его за это. Он защищает своих. Но холоден и предусмотрителен, хитер, туг на совет и доброе слово. Король увещевания Истари не ценит, а ты, молодая девчонка, собираешься его образумить, поднять на Дол Гулдур? Окстись, милая!       Вивьен не дала слабину.       — Хитер, говоришь. Не хитрее меня, отец. А я, знаешь ли, тоже не лыком шита. Умею вразумительно доносить свое слово. Кто-то должен сказать ему, что довольно за скалами прятаться. Если бы взяли Дол Гулдур… вытравили бы паучье гнездо, твари бы эти восьмипалые вывелись.       — Хитра она, красноречива, посмотрите на нее! Тьфу! — сдернул Радагаст ушанку с головы и бросил с досады на пол. — Отца не слушаешь! Ужели ты, Вивьен, думаешь переговорить высшего эльфа? Он потомок Орофера, наследник Дориата. Эльфы, они знаешь, умеют зубы заговаривать. Уши развесишь, а о чем толковали и не вспомнишь, — Радагаст уязвленно засопел.       — Полно тебе, Бурый Маг, не сади сердце, — поставила стул Вивьен, усадила туда старика, мало ли, рухнет в обморок от перенапряжения, уже вена на лбу надулась. — Еще не родился эльф, способный переговорить твою дочь, — улыбнулась она, ставя ему горячий чай, втихаря подлила успокоительный настой.       — Он еще и… собой дюже хорош, милая. Статный, высокий, широкоплеч, глаза как хрустальный ручей, черные ресницы дрожат, волосы как клины лунного света. И захочешь - а не забудешь. А ты… а ты у меня одна, понимаешь, Виви? И если он чего с тобой вытворит, приворожит твое сердце своими эльфийскими чарами, то и мне не бывать больше на свете. Не переживу.       Радагаст пригорюнился, знал, о чем говорит. Уж сколько веков минуло, а краше лесного короля эльфа не сыщешь. Никакой плоскомордый Келеборн и рядом не стоял, а порядочный Элронд так совсем телегой с пьяну укатанный, ни чета лесному сердцееду.       Сколько минуло лет, а за Трандуилом все эльфийки стелятся, да и люди не брезгуют. Вот только он никого не привечает. Женат, хоть и вдовец. А эльфийская клятва – навеки, и даже смерть не разлучает их, коли у Валар не выпросить. Пленяет он взоры смертных, крадет их податливые сердца, их воздыхания, а в ответ – ничего.       А Вивьен еще так молода. Остаётся лишь надеяться, что не шибко-то на лицо уродилась, в полумраке да спросонья только чураться и солью сыпать. Черты у нее резкие, сухие, под стать дикой женщине. Глаза без ресниц, кажутся от того кошачьими, гладкими, брови светлые. Да и нельзя ей, любимице Йаванны, никому свое сердце доверять. Боком выйдет.       Вивьен, названная дочь Радагаста, вся и полностью принадлежит Йаванне, и лишь Йаванна длит ее лета, как ей вздумается. До ревности любит ее Матушка, и сердце ее никому не должно принадлежать. Такова плата за ее жизнь и дары.       — Да кому он сдался, твой лесной сердцеед? — Вивьен аж чашкой об стол стукнула, не на шутку задело. — Будто за утехами иду в лесное королевство. Мне и одной с тобой живется вольготно, что хочу, то и делаю. Буду я еще какого-то нареченного слушаться и в рот ему заглядывать. Я иду поговорить. К тому же, есть у меня и иные причины вторгнуться в его заповедный лес, отец.       Радагаст снова напрягся, причины эти ему были знакомы. Опять девчонка дуру гонит, лекарство от своего бессмертия варить собралась, Йаванну надурить пытается.       — Цветки паучьи пади хочешь? — сощурился Радагаст, сербая чай угрожающе. — А, ну, выкладывай! Так оно?       — Так, отец, — спокойно согласилась Виви. — Хочу.       Старик прыснул чаем. Вивьен безучастно обтерла свое лицо фартуком.       — Ах ты, несносная, борзая девчонка! — стукнул он кулаком по столу и тут же взвыл.       Неуклюже вывалился из-за стола в поисках посоха.       — Йаванна! — взмолился он, наблюдая, как дочь хладнокровно потягивает чай в ответ на его лающие крики. — Дала девчонке лета и дары, а ума не прибавила! — схвативши посох, он завихлял вокруг стола за уже удирающей Вивьен. — Что я один ее должен воспитывать? Яви милость!       Никак не получалось ее догнать, и они просто без толку гонялись вокруг стола по часовой и против, гремя чашками.       — Вот я тебе сейчас мозги вправлю, Вивьен! — почти настиг ее посохом маг. — Уму-разуму так научу, поди сюда, толоконный твой лоб!       Виви изящно огибала стол с воистину кошачьей грацией. Маг так и не достал ее, только блюдце зря расколол надвое да на енота с горяча наступил.       — Я все равно добуду паучьи цветки, отец, хочешь ты или нет. И слово Трандуилу имею сказать. И скажу.       Радагаст еще бухтел под нос, причитая «шельма, ишь чего удумала, челом она идет бить перед высокомерным Трандуилом!». Вивьен его истерикой не прониклась. Терпеливо ждала, пока Радагаст, скорый на гнев только в вопросах, касающихся ее судьбы, перекипятится.       — И мое-то сердце не щадит, беспощадная, бессердечная, — запалил он травы в ступке, тяжело отдуваясь, в хижине поднялся травяной душок.       — Самое время, отец, дурман-травами окуриваться. Духов нечистых из меня собрался гнать? Или сам из хижины выкуриваешься? Глаза вон кровью уже налились, — весело хихикнула Вивьен.       — Поговори мне еще, Виви. Увещевал меня Гэндальф построже с тобой быть, да я все лаской, лаской. Без кнута, да пряничком. А ты… что я Йаванне противопоставлю, если она прогневится и отнимет твои лета назад? Милостива она, но ты тоже про обеты своим Валар не забывай. Я прах своей дочери не хочу над болотами рассеивать.       Радагаст почти успокоился. Сел за стол.       — Батюшки, ты мой свет, Себастьян! — резко подорвался он, примяв нечайно ощетинившегося на стуле ежа. Вынул из ягодицы иголку. — Знал я, что ты, ежиная душонка, на её стороне будешь, — сунул в рот ложку варенья. Душистое. Терпкое. Тает. Поделился с ежом.       — Триста лет, а ума нет, — и приложил-таки дочери посохом по задранному лбу, — хоть варенье тебя научил варить и за то слава небесам.       Вивьен и не дрогнула. Знала – старик любя, шишка даже не вскочит. Вышла из-за стола, уставилась в окно, залитое звоном утра и цвирканьем пичуг. Благостный Росгобел. Как можно позволить паучарам топотать здесь своими мерзкими лапами. Ну, уж нет! Или она не Вивьен Дивна, благословленная женой самого Ауле. Но и иная тоска налегла на душу.       Йаванна.       Одна из Валар.       Создательница зверья и зелени.       Прародительница энтов.       И её суровая названная Матушка.       — Не знаю, отец, благословила меня Йаванна тогда или прокляла, — шепнула она. — Не велика ли цена за мою жизнь? Ни в кого не влюбляться, никому не верить. Сердце свое хранить свободным, тело – чистым, мысли – светлыми. Целить как бессребреница всякую тварь. Длит Матушка мои лета. Да вот стоит ли мне, смертной, столько отмеривать. Уже три срока минуло, я, стало быть, трижды покойница, Радагаст. А Йаванне все мало. Иди, исцеляй, учись, претерпевай и не вздумай ни к кому проникнуться. Высоко сижу, далеко гляжу, все вижу. Так и оглушу поленом, коли ослушаешься, так что ли? Где милосердие?       — Милая… — лицо старика осунулось. Он подоспел к дочери, обнял за плечи. — Йаванна знает, как лучше. Ее воля не противоречит Эру. Вивьен громко молчала. И Радагаст за века жизни выучил ноту этого молчания.       — Не жалеешь, что спас меня от смерти тогда? — в глазах ее встали слезы. — Житья тебе не даю. А сколько еще веков со мною возиться.       — Типун тебе на язык. Ни единой секунды не пожалел! — заверил Радагаст. И не соврал.       Вокруг расклеившейся Виви уже сталпливались кролики, отбивали лапками как отборная роханская конница, дворовый полосатый кот прибился к ноге, и даже енот бросил гиблое дело пироги со стола воровать.       — И никогда не пожалею. Ты – моя дочь.       — А я вот не заверю о том же, отец. Думается мне, изнашивается душа человеческая. Чай, не нуменорка я, не эльфийка, а будто проклятая. Живи века, никого не люби, никому не верь.       Радагаст чуть не зарыдал. А ему ли, вечному Истару, не та же участь? Правое дело, Орден Истари, великие цели. А сердце... Оно голубить кого-то хочет. От того и полон дом всякого лесного зверья. От того Матушка ему дочь подарила, лелеять велела и беречь как зеницу ока.       — А меня ты, что ли, вот совсем не любишь, дочка? Ужели так осерчала и невтерпеж из-под моей опеки улизнуть? Надоел, старый простофиля, докучаю.       — Я подумаю над ответом, отец, — усмехнулась Виви, явно разыгрывая его.       Любит, конечно. Отец ведь. Воспитал, выкормил, навыкам обучил. А она как скотина неблагодарная. И саму Йаванну ни разу в жизни не поблагодарила за такие дары. Кому еще из смертных долгие лета отмерены и дар исцеления вдовесок, кого вернули с того света по молитвам старика? То-то же.       — Может, того… Картошки с грибами пожарим? — достал ее посохом маг, похлопал по руке.       — Сытое брюхо к учению глухо, разве не так, папа?       — Я угощаю. Ты еще такую не пробовала, новые грибы вывел, культурные. Вкусные, пальцы откусишь.       Вивьен цокнула скептически. Поди опять мухоморы с поганками поскрещивал, в прошлый раз по горло хватило, так горизонт ломало, чуть селезенка не оторвалась, всякая мелькорщина мерещилась, по пятым углам мыкалась.       — Уйду на рассвете, — отрезала Вивьен, опуская вопрос об употреблении грибов. — А ты не изволишь ли до Серого Мага сегодня же? Помощь и благое слово нам не помешает. Может, и Саруман в кои-то веки выползет из своего Изенгарда, надзирать праведным глазом, как смертные муравьишки в своих глупых делах копошатся и пристают к нему со своим вечным "зло вернулось" .       Как об стенку горох, плюнул Радагаст. И что с девчонкой лбами стукаться. Она уже все решила. Уедет без благословения, даже руки отеческой не поцелует.       — Виви, — обогнул ее Радагаст, встал напротив, синий огонек посоха выхватил из полумрака его морщинистое лицо, кучерявую бороду, в которой застряли крошки, птичью неожиданность, мертво застывшую на плече, перья в волосах и самое, что ни на есть, настоящее дроздовье гнездо. С тремя яйцами. Право слово, чудесатый ее отец, но добрая душа, самый дорогой сердцу чудак на свете.       — Подосиновичек мой ненаглядный, — всхлипнул он умоляюще, губа задрожала. — Есть ли крайняя нужда соваться в его лес? Нет ведь крайней нужды, дорогуша, никак нет, но раз ты все решила, заклинаю тебя, соблюдай осторожность, держись наособицу, зряшное слово да не слетает с твоих уст, будь почтительна, вежлива, как я тебя учил. Он, может, и высокомерный сноб, но властью облечен от Эру. Уважай это. Не твори глупостей. Ладушки?       — Ладушки, — дала ему пять Вивьен. Их увековеченный детский ритуал. Бить в ладушки в знак перемирия.       — Ты тоже, папа, грибы без меня есть не вздумай, лисиц в дом не тащи, и так все расхитили, и… выгони уже этого злостного дрозда! — обтерла Вивьен его плечо от свежей птичьей лепешки.       Никакого сносу нет от этих пернатых прихвостней. А старик добросердечный всех в дом тащит, жалости на него не хватает.       — Может, мой посох с собой возьмешь, а? — заумолял Радагаст.       — Из каких соображений? — склонила голову на бок Виви.       — По балде Трандуилу треснуть, коли пристанет к моей дочери! Хитрые они, эти лесные эльфы, как пить дать, хитрые. А ты у меня это… необычная, редкая… С приветом! И с придурцой! Короли на таких глаз кладут. Нравится им все диковинное, запретное.       Вивьен даже поперхнулась. Величайший комплимент всех времен и народов, как только самооценка не рухнула. Настоящий талант каждого родителя, сочно ронять свою дитятку лицом в грязь, дабы не зазнавалась ненароком.       — Вот я ему чесотку наколдую, пусть только косо на мою дочуру глянет, — потряс кулаком Радагаст со всей отеческой властью, трижды сплюнул, постучал по дереву. — И это еще. В глаза ему не смотри, и коли шрамы свои явит, не глазей как баран на новые ворота, не любит он этого. Околдует, окаянный. Поняла? — показал козу дочери, тыча ей в лицо.       — Валар, помилуй, отец! — рассмеялась Вивьен, жутким колдовским смехом, тени взвились по стенам, рыгнула под половицей нежравшая сутки плесень, напиталась утечкой живой магии. — Не тревожься понапрасну. Я могу постоять за себя.       — Да-да, сразу бьешь его с левой, потом с правой, как я учил, потом по колокольчикам, а потом, на ему, на, по хребтине, гад он такой, — горячо воодушевился старик, наяривая круги окрест себя и выкидывая боевые коленца.       Того и гляди, лесного короля проклянет нечаянно. Вивьен придирчиво оценила, а не накатил ли он под шумок, пока она на стол накрывала.       — Весьма миролюбиво, отец. Ты просто бородатое торнадо! Столько пылу-жару, какая страсть до избиения, диву дашься! Возникнет нужда – сброшу его Эльфийшество в муравейник, обещаю, — Вивьен перестала жевать краюху хлеба, пристально уставилась на мага. — Паучьи первоцветы распускаются лишь в его лесу, лишь раз в году. Хочу их. Разве это так много. Лекарство потом из них от паучьего яда можно сварганить. Кто запретит мне прильнуть к моим родным цветам, слышать их шепот, отвечать на мольбы? Ужели Трандуил, король, чей лес страждет от недогляда и халатности? Лес больше не внемлит ему как раньше. Мне же, любимице Йаванны, всякая травинка лопочет в спину. Я не простая смертная из Эсгарота, папа (а как бы мечтала ею быть). Ему не по силам тягаться со мной.       Радагаст тяжело кивнул. Вивьен, вольный вороненок, рвётся вон из клетки да из его бережных рук. Оплакал сердцем каждую её смешинку в глазах. Дочь его души, кабы кто не сломил, не ранил.       — Вчера еще плел тебе косицы, а тепереча учить меня вздумала, — притопнул больше для важности старик.       — Не печалуйся, отец, даю тебе слово. Обернусь за три восхода, вскоре же встретишь меня у нашего очага, — Вивьен чмокнула его в макушку.       Право слово, отец и дочь, два лесных оригинала и отшельника наконец нашли общий язык. С рассветом оба разъехались по назначению. Радагаст отправился по следу Серого Мага. Вивьен Дивна – во владения Эльфийского Короля.