игла и лезвие

Первое сентября. Первый курс, кафедра дизайна костюма. Пак Сонхва вошел в аудиторию тихо, как утренний свет. Бежевый льняной костюм сидел безупречно, пробор разделял волосы с линейной точностью, а подаренная родителями папка из натуральной кожи придавала уверенности. Он чувствовал себя собранным, готовым покорять этот мир. И первое, что он увидел, была макушка огненно-рыжего цвета. Ким Хонджун сидел на подоконнике в кедах, разрисованных маркером, и что-то черкал в потрепанном скетчбуке. Огромная дырявая толстовка с группой «Nirvana», жилетка с нашивками, потертые цепочки на шее — Сонхва с трудом подавил гримасу. Как можно так относиться к своему образу? Он прошел к первой парте, аккуратно положил папку. Хонджун проводил его взглядом, хмыкнул и тихо бросил своему соседу по подоконнику: — О, смотри, Дорсиа пришел. Интересно, у него костюмчик с иголочки? Сосед хихикнул. Сонхва сделал вид, что не услышал, но шея под воротничком залилась краской. На первой же паре по композиции случилась катастрофа. Преподаватель, пожилая профессор с наморщенным от вечного недовольства лбом, дала задание: сделать набросок «Мой внутренний мир». Сонхва вывел тонкими линиями стройный ряд колонн, уходящих в бесконечность. Светотень, идеальная симметрия, легкая дымка акварели. Внутренний мир как храм — упорядоченный, прекрасный, но пустой. Хонджун через две парты от него рвал бумагу. Три раза. На четвертый он просто схватил уголь и за минуту набросал что-то невообразимое: клубок линий, острых, рваных, которые сплетались в фигуру, одновременно пугающую и завораживающую. Профессор остановилась сначала у Сонхва. — Красиво, — сухо сказала она. — Правильно. Скучно. Как открытка. Где вы сами, молодой человек? У Сонхва дернулся глаз. Потом она подошла к Хонджуну и замерла на минуту. — А вот здесь есть боль. Здесь есть жизнь. Здесь есть вы, — она повернулась к группе. — Учитесь чувствовать, а не вылизывать картинку. Хонджун, сияя ярко рыжей макушкой, обернулся и поймал взгляд Сонхва. Взгляд, полный ледяного презрения. — Что, Дорсиа, обидно? — одними губами спросил Хонджун. Сонхва медленно, аккуратно закрыл свой идеальный альбом. И в этот момент между ними пробежала первая искра. Не дружбы. Ненависти. Которая, как известно, лишь оборотная сторона чего-то гораздо более опасного.

***

Второй курс выдался богатым на трансформации. Хонджун будто задался целью испытать терпение всех вокруг. Рыжий сменился на кислотно-розовый, потом на синий с белыми прядями, потом на пепельно белый с леопардовым затылком. Он приходил в рваных колготках и пайетках, в оверсайз-пиджаках и кожаных штанах посреди лета. Преподаватели старой закалки хватались за сердце, студенты млели. Его эскизы были такими же — безумными, дерзкими. Сонхва оставался неизменным. Светлые тона, идеальная посадка, классика с современным прочтением. Его хвалили за технику и чувство стиля, но где-то в глазах профессоров всегда мелькало: «Но у Хонджуна есть искра». Сонхва ненавидел это сравнение. Ненавидел, как Хонджун смеется слишком громко, как разбрасывает свои вещи в мастерской, как смотрит на него — насмешливо, дерзко, будто знает про него что-то, чего не знает никто. Однажды вечером Сонхва задержался в библиотеке. Нужна была книга по конструированию японского кроя. Он нашел ее на верхней полке, потянулся... и вместе с книгой на пол полетела целая стопка журналов. Сонхва вздохнул и присел на корточки собирать. И замер. Сверху лежал старый номер «Vogue» с разворотом, посвященным авангардной моде конца 80-х. Рваные джинсы, асимметричные пиджаки, безумные принты, наложенные друг на друга. На полях одной страницы шариковой ручкой было приписано: «Фактуры! Смешивать! Шерсть + латекс???» А внизу стояла подпись, которую он видел каждый день на доске объявлений: «КХД». Хонджун. Хонджун читает Vogue? Хонджун интересуется историей костюма? Сонхва аккуратно сложил журналы обратно и ушел, чувствуя странную пустоту под ложечкой. Он представил, как Хонджун сидит здесь, в тишине, и вдохновенно делает пометки. Без своей маски клоуна. Просто... увлеченный человек. В тот же вечер он случайно проходил мимо швейной мастерской и услышал музыку. Хонджун работал один. Он напевал что-то себе под нос, пританцовывая, и его лицо было абсолютно счастливым. Он не кривлялся, не паясничал. Он просто был собой — тем, кого никто не видел. Сонхва смотрел на него сквозь щель в двери и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое и горячее. Зависть? Желание? Тоска по такой же свободе? Он одернул свитер и ушел. В общежитии он долго смотрел на себя в зеркало. Идеальный пробор. Чистая кожа. Правильная одежда. За стеклом стоял чужой человек. Хонджун в свою очередь тоже вел свой счет. Его бесило в Сонхва всё. Как тот аккуратно складывает вещи. Как поправляет очки, прежде чем ответить преподавателю. Как у него никогда не торчит нитка из шва. Как он сидит с прямой спиной, даже когда рисует. — Робот, — фыркал Хонджун друзьям. — Запрограммированный на пятерки. Интересно, у него хоть раз в жизни был творческий кризис? Он же просто калька. Но однажды на втором курсе устроили показ студенческих работ. Сонхва выставил платье из шелка цвета слоновой кости — простое, элегантное, с невероятно сложным кроем по спине. Хонджун стоял в толпе и не мог оторвать глаз. Модель прошла по подиуму, ткань струилась, и в какой-то момент Хонджуну показалось, что он видит воздух. Сонхва поймал движение воздуха и зашил его в платье. — Твою мать, — выдохнул Хонджун. Он подошел к Сонхва после показа. Тот стоял один, скромно принимая поздравления от профессуры. — Неплохо, — бросил Хонджун, криво усмехаясь. — Для начинающего. Сонхва обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное — не враждебность, а... усталость? — Спасибо, — тихо ответил он. — Твой показ тоже... был громким. Это можно было расценить как насмешку. Но Хонджун вдруг понял, что Сонхва не насмехается. Он просто констатирует факт. Внутри что-то дрогнуло. Хонджун резко развернулся и ушел. В своей комнате он содрал с себя пиджак с пайетками, швырнул в угол и уставился в потолок. Ему хотелось плакать. Почему? Потому что чужое платье из слоновой кости было лучше его криков? Потому что внутри этого «робота» живет что-то настоящее, глубокое, чего Хонджун, при всей своей внешней свободе, боится в себе даже представить? Тишину. Покой. Принятие.

***

И вот теперь, на третьем курсе, они оказались заперты в одной мастерской ночью. Заперты со своей ненавистью, своим восхищением и своим страхом перед тем, что они видели в другом — собственное отражение. Хонджун видел в Сонхва ту упорядоченность и глубину, которой ему самому так не хватало, чтобы его гениальность перестала быть просто фейерверком и стала чем-то большим. Сонхва видел в Хонджуне ту свободу и страсть, которую он сам годами душил в себе под слоем правильности и одобрения старших. Они ненавидят друг друга, потому что каждый — это упрек другому. «Ты мог бы быть таким, как я, если бы не боялся». И каждый боится. Хонджун — тишины, Сонхва — крика. Их тянуло друг к другу с невероятной силой, потому что только рядом с этим раздражающим человеком они чувствовали себя целыми. В мастерской пахло накрахмаленным хлопком и усталостью. На огромных столах, заваленных выкройками и обрезками тканей, догорали настольные лампы. За окнами общежития уже давно погас свет, но здесь, в святая святых кафедры дизайна, время словно остановилось. До дедлайна подачи заявок на конкурс «Молодой силуэт» оставалось меньше трёх дней. Ким Хонджун, стиснув зубы, полоснул распарывателем по неудачному шву. Его коллекция «Андрогин», построенная на острых линиях и многослойности, стояла на манекенах тремя мрачными изваяниями. Не хватало четвертого, центрального, и проклятый рукав никак не хотел садиться в пройму. В двух метрах от него, за соседним столом, царила зеркальная тишина. Пак Сонхва, невозмутимый и элегантный даже в простой белой рубашке и с иголками в зубах, приметывал кружево к подолу своего творения. Его коллекция «Эфемерность» была полной противоположностью работе Хонджуна — струящиеся, почти невесомые ткани, пастельные тона и текучие силуэты. Они были единственными, кто получил разрешение работать здесь ночью. Лучшие студенты потока, любимчики разных профессоров, они терпели друг друга только на расстоянии вытянутой иглы. И это расстояние сегодня было катастрофически малым. Хонджун со злостью отбросил испорченный рукав. Ткань скользнула по столу и упала на пол, перелетев незримую границу между их рабочими зонами. — Собери свой мусор, — не поднимая головы, спокойно произнес Сонхва. Голос у него был мягкий, но слова падали как холодные капли. — Это не мусор, это концепция, — огрызнулся Хонджун, резко поднимаясь. — В отличие от твоих ночных рубашек для пенсионерок, в ней есть идея. Сонхва наконец поднял взгляд. В его глазах не было злости, только снисходительная усталость, которая бесила Хонджуна больше всего. — Идея? Зашить всё в черное, чтобы скрыть неуверенность в крое? — Сонхва аккуратно отложил кружево. — Смелый подход. — А твой подход — просто обмотать модель тряпкой и пустить слезу? Это называется «дизайн»? — Хонджун шагнул ближе, адреналин закипал в крови, требуя выхода. — Мой дизайн, в отличие от твоего, хотя бы носит человек, а не самовыражающийся кактус. Кстати, — Сонхва чуть склонил голову, изображая задумчивость, — ты свой центральный образ так и не доделал? А ведь завкафедрой говорила, что для победы нужно закончить коллекцию. Полный цикл. Или ты решил, что гениальность простит тебе халтуру? Это был удар ниже пояса. Хонджун знал, что Сонхва прав. Он застрял. Идея ушла, вдохновение кончилось, а руки тряслись от недосыпа. Но слышать это от того, кто всегда всё делал медленно, но идеально, было невыносимо. — Заткнись, — процедил Хонджун. — Ты просто боишься, что в этот раз я тебя выебу. Что все увидят: твоя «нежность» — это скука смертная, а моя «агрессия» — это искусство. Сонхва усмехнулся, медленно поднимаясь со своего места. Он был чуть выше Хонджуна, но в этот момент казался скалой. — Боюсь? Хонджун, я вообще тебя не боюсь. Знаешь, в чем разница между нами? Ты орёшь, потому что внутри у тебя пустота. Ты пытаешься зашить её острыми углами. А я молчу, потому что мне есть что сказать. И когда придет время, твои крики просто стихнут, а моя идея останется. В голове Хонджуна что-то оборвалось. Пелена ярости застелила глаза. Все обиды, всё профессиональное соперничество, вся усталость сжались в тугой комок. Его взгляд упал на стол. Там, рядом с раскроенным бархатом, лежали портновские ножницы. Длинные, с острыми, как бритва, лезвиями, способные одним движением разрезать самый толстый драп. Он не думал. Рука сама схватила гладкую холодную рукоять. Сонхва даже не пошевелился, когда Хонджун, сделав стремительный шаг, взмахнул рукой. Лезвия со свистом рассекли воздух и замерли в миллиметре от его кадыка. Сталь холодом легла на нежную кожу шеи. В мастерской воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только, как гудит трансформатор в старой лампе и как бешено колотится сердце Хонджуна. — Ну? — голос Сонхва не дрогнул. Он смотрел прямо в глаза напротив, и в его взгляде не было страха. Только ледяное спокойствие и... что-то еще. Разочарование? — Что дальше, гений? Перережешь мне горло? Это и будет твоя концепция? «Убийство скуки»? Хонджун смотрел на него. На то, как ровно бьется пульс под тонкой кожей у самого лезвия. На то, как спокойны руки Сонхва, висящие вдоль тела. На его глаза, в которых, наконец, исчезла эта проклятая снисходительность и появилось что-то живое, настоящее. Дрожь прошла по руке Хонджуна. Не от страха, а от осознания того, что он натворил. Злость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя только опустошение. — Ты... — прошептал Хонджун, и голос его сел. — Ты почему не испугался? Сонхва чуть заметно усмехнулся одними уголками губ. Осторожно, двумя пальцами, он отвел лезвие от своего горла. Металл звякнул, ударившись о пуговицу его рубашки. — Потому что, Хонджун, — тихо сказал он, — настоящий творец никогда не уничтожит чужую красоту. Даже если она его бесит. Иди спать. Завтра ты поймешь, как пришить этот чертов рукав. Хонджун смотрел на ножницы в своей руке, словно видел их впервые. Пальцы разжались, и инструмент с глухим стуком упал на ворох черной ткани. Он не нашел слов. Молча развернулся и, пошатываясь, пошел к выходу, на ходу хватая свою куртку. Сонхва проводил его взглядом, затем медленно поднес руку к шее. Провел пальцами по тому месту, где только что чувствовалось дыхание стали. На коже осталась тонкая, едва заметная красная полоса — царапина от заусенца на лезвии. Маленькая, кровоточащая точка. Он посмотрел на свой нежный, струящийся подол, потом на брошенный Хонджуном черный рукав, валяющийся на полу. — Блять, — выдохнул Сонхва одними губами, и впервые за вечер его невозмутимость дала трещину, обнажив нервную дрожь. Сонхва стоял посреди мастерской и смотрел на дверь, за которой только что скрылся Хонджун. Рука сама собой снова потянулась к шее. Пальцы коснулись тонкой царапины — саднило, но не сильно. Кожа помнила холод металла. Сердце колотилось где-то в горле, хотя внешне он оставался абсолютно спокоен. Он всегда был спокоен. Всегда. — Идиот, — выдохнул он в пустоту. Непонятно, кого он имел в виду — Хонджуна с его ножницами или себя, потому что он так и не отшатнулся, не закричал, не позвал на помощь. Потому что в ту секунду, когда лезвие коснулось его кожи, он смотрел не на ножницы. Он смотрел в глаза Хонджуна. И видел там не убийцу. Видел там себя — такого же запутанного, злого и бесконечно одинокого. Ладони дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел, когда тело выдавало то, что разум отказывался признавать. Он сел на свой стул — аккуратно, ровно, как учили родители: «Спина прямая, Сонхва, ты же не мешок с картошкой» — и уставился на свою коллекцию. Нежные, струящиеся ткани. Пастельные тона. Идеальные линии. Фальшивка. Вся его коллекция была фальшивкой. Такой же фальшивкой, как его спокойствие. Как его идеальный пробор. Как его жизнь. Он резко встал, подошел к манекену и с силой дернул кружево, которое приметывал последние два часа. Тонкая ткань жалобно затрещала, нитки лопнули. Сонхва смотрел на свою работу и чувствовал только пустоту. Он отошел от манекена и наткнулся взглядом на черный рукав, валяющийся на полу. Рукав Хонджуна. Часть его недоделанной, кричащей, агрессивной коллекции, которая была полной противоположностью всему, что делал Сонхва. И которая была в сто раз интереснее его собственной. Пак поднял рукав. Ткань была грубой, почти неприятной на ощупь — жесткий хлопок с примесью синтетики, чтобы держал форму. Хонджун не боялся работать с такими материалами. Он не боялся ничего. Кроме тишины, вдруг понял Сонхва. Хонджун боялся тишины, потому что в тишине ему пришлось бы услышать самого себя. А Сонхва боялся крика, потому что крик означал бы, что его идеальный мир рухнул. Они были двумя сторонами одной монеты. И монета эта сейчас лежала в его руке в виде черного рукава. — Черт с тобой, — пробормотал Сонхва. Он подошел к столу Хонджуна. Там царил хаос — выкройки, наброски, обрезки тканей, чашка с остывшим кофе, несколько огрызков карандашей и повсюду — везде — черный цвет. Сонхва аккуратно, почти благоговейно разложил рукав на столе и посмотрел на центральный манекен. Пройма была разодрана в том месте, где Хонджун в ярости полоснул распарывателем. Клочья ткани торчали в разные стороны. Сонхва представил, как тот сидел здесь, злой, уставший, беспомощный, и срывал злость на собственной работе. Знакомое чувство. Сонхва вздохнул и потянулся к своей сумке. Достал маленький несессер с иглами — итальянские, тонкие, идеально заточенные, подарок мамы на день рождения. Мама говорила: «Настоящий дизайнер должен работать только лучшими инструментами». Сонхва усмехнулся. Интересно, что бы мама сказала, увидев его сейчас? Он выбрал нитки. Черные, конечно. У Хонджуна все было черным. Нашел подходящие по толщине и фактуре, вдел иглу и присел на корточки перед манекеном. Рука не слушалась. Дрожь все еще не прошла. — Успокойся, — приказал он себе. — Просто работа. Обычная работа. Но это была не обычная работа. Это была работа над вещью человека, который только что держал ножницы у его горла. Человека, которого он ненавидел. Человека, которого он... Сонхва затряс головой, отгоняя мысль, и сделал первый стежок. Игла вошла в ткань легко, как в масло. Потайной шов — его коронный прием, то, что профессора называли «филигранной техникой Пака». Обычно он работал медленно, наслаждаясь процессом, но сейчас руки двигались сами, будто спешили закончить это безумие. Стежок за стежком. Черная нить ложилась идеально ровно, соединяя разорванные края. Сонхва работал молча, не замечая времени, не замечая ничего вокруг. Он думал о Хонджуне. О том, каким тот был в библиотеке, когда думал, что его никто не видит — серьезным, сосредоточенным, делающим пометки на полях журналов. О том, каким он был в мастерской, когда напевал и танцевал — свободным, счастливым. О том, каким он был минуту назад — с ножницами в руке, с ужасом в глазах, с дрожащими губами. «Ты почему не испугался?» — спросил Хонджун. Потому что я люблю тебя, идиот. Мысль пришла внезапно, обжигающе-ясная. Сонхва даже иглой ткнул не туда, пришлось распарывать и начинать заново. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Но отрицать было бессмысленно. Слишком долго это длилось. Слишком много было знаков — его взгляд, задерживающийся на Хонджуне дольше допустимого, его желание задеть его побольнее, его ревность к чужой свободе, его бессонные ночи, когда он представлял, как было бы хорошо, если бы этот невыносимый человек просто... был рядом. Сонхва зажмурился и сделал глубокий вдох. Когда он открыл глаза, рукав был пришит. Идеально. Потайной шов, почти невидимый, крепко держал ткань. Черное на черном. Тишина и крик, соединенные воедино. Он отложил иглу, встал и отошел на шаг, чтобы посмотреть на результат. Центральный образ коллекции «Андрогин» обрел завершенность. Черный, острый, агрессивный, но с рукавом, который сидел идеально — так, как умел только Сонхва. Это было неправильно. Это было чужеродно. Это было прекрасно. Он быстро собрал свои вещи — несессер, недопитое кофе, наброски. Нужно было уходить, пока он не натворил еще больших глупостей. Например, не остался ждать, пока Хонджун вернется. Не сказал ему что-нибудь, о чем потом пожалеет. У самой двери он остановился. Обернулся. Мастерская была залита холодным светом люминесцентных ламп. Два рабочих места — два мира. Его — аккуратное, чистое, с нежными тканями. И Хонджуна — хаотичное, черное, живое. А посередине, на полу, валялись ножницы. Те самые. Сонхва подошел, поднял их. Лезвия тускло блеснули в свете ламп. Он аккуратно протер их рукавом своей рубашки и положил на стол Хонджуна — ровно, параллельно краю, как любил делать сам. Потом достал из кармана маленький блокнот для набросков, вырвал листок и вывел аккуратным каллиграфическим почерком всего 4 слова: «Не промахнись в следующий раз». Придавил записку ножницами и вышел, не оглядываясь. Наутро Хонджун, красный от недосыпа и стыда, влетает в мастерскую. Он не спал всю ночь — метался по комнате, пил воду, снова ложился, вставал, смотрел в потолок. Перед глазами стояло лицо Сонхва. Спокойное. Без страха. С этой дурацкой улыбкой, от которой хотелось то ли убить его, то ли... Хонджун тряхнул головой, отгоняя мысли, и толкнул дверь. Он подбегает к своему манекену и замирает. Рукав пришит. Идеально. Той самой техникой потайного шва, которой славится Сонхва. Черная нить на черной ткани — ее почти не видно, но она держит форму. Держит крепко. Надежно. Так, как умеет только он. Хонджун медленно поворачивается. Сонхва сидит на своем месте. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери — просто сидит, допивая кофе из автомата, и смотрит в окно. Под глазами у него тени, на шее — тонкая красная полоска от ножниц, присыпанная пудрой. Но спина прямая, плечи расправлены. Будто ничего не произошло. Тишина длится целую вечность. Хонджун смотрит на него и не знает, что сказать. В голове пустота. Только одно слово стучит где-то на периферии: зачем? Зачем он это сделал? Зачем вернулся? Зачем пришил? — Ты... — голос срывается, приходится откашляться. — Ты зачем? Сонхва медленно ставит стаканчик с кофе на стол. Так же медленно поворачивается. В его глазах — та самая спокойная усталость, которая бесит Хонджуна больше всего. Но сегодня в ней нет насмешки. Только что-то другое. Что-то, чему Хонджун не может подобрать названия. — Ты был прав, — тихо говорит Сонхва. Голос звучит хрипло, будто он тоже не спал. — Концепция требует завершенности. Я просто... закончил. Он встает, берет свою папку и идет к выходу. Каждый шаг — ровный, уверенный, будто он не пришивал чужой рукав посреди ночи. Будто он не стоял под лезвием ножниц и не смотрел в глаза человеку, который его ненавидит. Хонджун смотрит ему вслед. Внутри всё кипит. Стыд, благодарность, злость, непонятное тепло — всё перемешалось в ядовитый коктейль. Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить: — Если кому-то расскажешь, что помогал, — голос Хонджуна звучит хрипло, но в нем прорезается знакомая дерзость, — я приду к тебе ночью с ножницами. Но в следующий раз не промахнусь. Сонхва замирает у двери. Спина напрягается — едва заметно, но Хонджун замечает. Всегда замечает всё, что касается этого человека. Пауза длится секунду. Две. Три. Сонхва не оборачивается. Только чуть склоняет голову набок — жест, который Хонджун выучил за три года: он улыбается. Сонхва улыбается своей дурацкой спокойной улыбкой, которую никто не видит, кроме тех, кто умеет читать его движения. — Буду ждать, — тихо бросает Сонхва и выходит за дверь. Хонджун стоит, оглушенный. «Буду ждать». Что значит «буду ждать»? Это угроза? Это... приглашение? Он смотрит на свою коллекцию. Черный, острый, агрессивный образ теперь имеет идеально пришитый рукав. Агрессия и совершенство. Крик и тишина. Хонджун и Сонхва. Вместе. На одном манекене. Он переводит взгляд на свой стол. И замирает. Там, среди его собственного хаоса, на аккуратно сложенных выкройках (кто их сложил? он точно не складывал), лежат ножницы. Его ножницы. Те самые, которые он вчера бросил на пол. Кто-то поднял их, протер и положил ровно, параллельно краю стола. Так, как любит делать только один человек в этом университете. А под ними — маленький листок бумаги. Хонджун подходит, берет записку. Почерк идеальный, каллиграфический, каждый завиток выверен. Четыре слова: «Не промахнись в следующий раз». И ни подписи. Ни «от кого». Ничего. Как будто это и так понятно. Хонджун сжимает бумажку в кулаке, потом разжимает, разглаживает, снова смотрит. Слова пляшут перед глазами. А в голове эхом отдается последняя фраза Сонхва: «Буду ждать». — Что это значит? — шепчет он в пустоту. — Что это вообще значит? Ответа нет. Только запах кофе, оставшийся от Сонхва, и тихий гул ламп. Хонджун делает шаг к своему месту и вдруг замечает кое-что еще. На манекене Сонхва, там, где вчера крепилось нежное кружево, теперь зияет пустота. Тонкая ткань валяется на полу, жалобно смятая, с торчащими оборванными нитками. Сонхва, который никогда ничего не портит. Сонхва, который зашивает даже микроскопические дырочки. Сонхва сорвал кружево. Сорвал и бросил. Хонджун подходит ближе, смотрит на оборванные края. Это не случайность. Это ярость. Тихая, аккуратная, идеально сложенная ярость человека, который не позволяет себе кричать. Он представил, как Сонхва стоял здесь ночью — один, после всего, что случилось. Как смотрел на свою идеальную коллекцию и вдруг понял, что она фальшивка. Как дернул кружево с такой силой, что тонкая ткань не выдержала. — Твою ж... — выдыхает Хонджун и осекается. Он снова смотрит на свой рукав. Идеальный потайной шов. И на кружево Сонхва. Рваное, брошенное, беспомощное. Они обменялись. Не словами. Чем-то большим. Хонджун стоит посреди мастерской и чувствует, как внутри всё переворачивается. Этот человек пришил ему рукав. Этот человек сорвал свое кружево. Этот человек поднял его ножницы, протер их, положил ровно и оставил записку. Этот человек сказал «буду ждать». — Ненормальный, — шепчет Хонджун, но в голосе нет злости. Только усталость и что-то очень похожее на нежность, которую он никогда себе не позволял. Он садится на пол, прямо посреди мастерской, и закрывает лицо руками. Потому что только что понял: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Мало того, что этот невыносимый человек пришил ему рукав идеальным потайным швом. Мало того, что он не испугался ножниц. Мало того, что у него хватило наглости сидеть тут утром с таким видом, будто ничего не случилось. Он еще и ножницы поднял. Протер. Положил ровно. И записку оставил. И сказал «буду ждать». И кружево свое порвал. Потому что Хонджун... потому что эта ночь что-то сломала в них обоих. «Не промахнись в следующий раз». «Буду ждать». То есть он признает, что следующий раз будет. Что они не закончили. Что между ними теперь есть это — общая тайна, общая ночь, общий рукав, общая царапина на его шее, которую он пытался замаскировать пудрой, общее кружево на полу. И Хонджун сам только что пообещал прийти с ножницами. Снова. Он утыкается лбом в колени и тихо, почти неслышно, смеется. — Ненормальные, — бормочет он в ткань своих черных штанов. — Мы оба ненормальные. Но в голосе нет злости. Совсем. Сколько он так сидит — неизвестно. Минут пять? Десять? Полчаса? Глаза слипаются, тело наливается свинцовой тяжестью. Недосып берет свое. Хонджун с трудом поднимается, шатаясь, и его взгляд падает на стол Сонхва. Аккуратный. Чистый. С идеально сложенными выкройками. И с этим дурацким стаканчиком из-под кофе, который Сонхва не выбросил. — С ума сойти, — бормочет Хонджун и сам не замечает, как ноги несут его туда. Он садится на стул Сонхва. Тот самый, на котором этот невыносимый человек сидел всего час назад. Спинка еще хранит тепло. Хонджун кладет голову на сложенные руки, прямо на аккуратную стопку выкроек, и закрывает глаза. Пахнет кофе. И немного — одеколоном Сонхва. Тем самым, легким, с нотками цитруса и дерева, который Хонджун всегда замечал, когда они оказывались слишком близко. — Ненормальный, — в последний раз шепчет он и проваливается в сон. Сонхва сидел в студенческом кафе, уставившись в одну точку на стене. Кофе в стаканчике давно остыл, круассан лежал нетронутым. Он не мог есть. Не мог думать. Только прокручивал в голове события этой ночи снова и снова. Ножницы. Рукав. Записка. Идиот. Какой же он идиот. — Сонхва! Сонхва, ты слышал? — Юнхо влетел в кафе, подбежал к его столику и рухнул на соседний стул. Глаза у него были размером с блюдца. — Что? — Сонхва с трудом сфокусировал взгляд. Голова гудела от недосыпа, каждое слово отдавалось пульсацией в висках. — Там в мастерской! — выпалил Юнхо, хватая ртом воздух. — Хонджун! Говорят, он всю ночь просидел, а утром его нашли спящим! Сонхва напрягся. Сердце пропустило удар. — Спящим? Где? — За столом! — Юнхо замахал руками. — Но не за своим! Представляешь? Он пересел на чужое место и там вырубился! Говорят, что на твоё! Все уже обсуждают, что у него крыша поехала от недосыпа! Сонхва моргнул. На его столе? Хонджун спал на его столе? — А главное! — Юнхо понизил голос до заговорщического шепота. — Он свою коллекцию доделал! Центральный образ! Говорят, там какой-то невероятный шов, профессора ахнули! Завкафедрой полчаса стояла и рассматривала! Сонхва медленно поставил стаканчик на стол. Руки слегка дрожали, но он списал это на недосып. — Что за шов? — Не знаю, — Юнхо пожал плечами. — Говорят, потайной. Идеальный. Как будто профессионал с двадцатилетним стажем работал. Откуда у Хонджуна такая техника? Он же всегда только идеями берет, а с исполнением у него вечно косяки были. А тут — ювелирка! Сонхва молчал, глядя прямо перед собой. Юнхо продолжал тараторить: — Ты бы видел, что там сейчас творится! Вся кафедра собралась. Хонджун проснулся, такой красный, растрепанный, глаза опухшие, на всех шипит. Но коллекцию приняли! Сказали, один из лучших образов за последние годы! Представляешь? Этот псих с вечно разноцветной башкой сделал что-то гениальное! — Он не псих, — тихо сказал Сонхва. Юнхо замер с открытым ртом. — Что? — Ничего, — Сонхва взял свой остывший кофе, сделал глоток и поморщился. — Иди уже. Там, наверное, интересно. — А ты не идешь? — Нет, — Сонхва посмотрел в окно. — Я потом. Юнхо пожал плечами, вскочил и убежал — делиться новостями дальше. Сонхва остался один. Он сидел неподвижно, сжимая холодный стаканчик. В голове крутилось одно: Хонджун спал на его столе. Хонджун, который ненавидит его. Хонджун, который вчера держал ножницы у его горла. Хонджун, который сегодня утром пообещал прийти снова. Он пересел на его место. На его стул. Положил голову на его выкройки. И заснул. Потому что чувствовал себя в безопасности? Потому что... потому что... — Придурок, — выдохнул Сонхва одними губами. Но в груди разрасталось что-то теплое и пугающее. То, чему он не мог дать названия. То, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и бежать обратно — в мастерскую, где на его столе до сих пор, возможно, остался запах чужого тела. Сонхва допил холодный кофе, смял стаканчик и бросил в урну. Весь день его проходил как в тумане. Лекции по истории костюма проплывали мимо, голос преподавателя звучал где-то далеко-далеко. Он механически записывал что-то в тетрадь, но когда посмотрел на страницу вечером, увидел только каракули и несколько раз повторенное слово «рукав». После пар он зачем-то пошел мимо мастерской. Дверь была закрыта, внутри темно. Хонджун, наверное, ушел отсыпаться в общагу. Или праздновать с друзьями. Или... Сонхва одернул себя. Какая разница, что делает Хонджун? Их связывает только одна безумная ночь, общий рукав и царапина на шее, которая уже почти зажила. Ничего больше. Он заставил себя пойти в кафе, где просидел до вечера с одним стаканом чая, безуспешно пытаясь читать конспекты. Буквы расплывались, мысли возвращались в мастерскую. К ножницам. К записке. К тому, как Хонджун смотрел на него утром — растерянно, зло, испуганно. К восьми Сонхва понял, что больше не выдержит. Собственная коллекция стояла недоделанной — кружево так и валялось на полу, манекен сиротливо ждал. Формально у Сонхва были все причины пойти в мастерскую. Формально. Реально — он просто хотел снова оказаться там. Где пахнет тканью и ночным одиночеством. Где на его столе до сих пор, возможно, остался чужой запах. В половине девятого Сонхва толкнул дверь мастерской. Внутри горел только один светильник — над столом Хонджуна. Самого Хонджуна не было. Но его вещи... его вещи были здесь. Куртка небрежно брошена на спинку стула. На столе — раскрытый скетчбук, чашка с недопитым кофе, россыпь карандашей. Хонджун собирался вернуться. Сонхва замер на пороге, чувствуя, как сердце пропускает удар. Надо уйти. Надо пойти к своему столу и делать вид, что ничего не происходит. Надо... Ноги сами понесли его к столу Хонджуна. Он остановился в шаге, не решаясь подойти ближе. Скетчбук был открыт на странице с набросками — те самые острые линии, рваные силуэты, черный уголь, летящий по бумаге. Хонджун рисовал не так, как учили. Хонджун рисовал так, как дышал — жадно, неаккуратно, гениально. И вдруг, среди этого привычного хаоса, Сонхва заметил кое-что другое. Маленький клочок бумаги, засунутый между страниц. Его записка. Та самая, которую он оставил утром под ножницами. «Не промахнись в следующий раз». Хонджун не выбросил её. Он спрятал. Между страниц своего скетчбука. Туда, где хранят важное. В груди Сонхва что-то дрогнуло. Теплое, липкое, опасное. То, от чего хотелось бежать без оглядки. — Ты чего тут делаешь? Голос ударил со спины неожиданно, заставив Сонхва вздрогнуть. Он резко обернулся. В дверях стоял Хонджун. В руках — два стаканчика с кофе из автомата, в глазах — настороженность пополам с вызовом. Волосы, сегодня уже просто черные без экзотических оттенков, торчали в разные стороны, будто он весь день запускал в них руки. Под глазами залегли тени — похоже, он тоже не спал. — Я... — Сонхва замялся, лихорадочно соображая, как объяснить свое присутствие у чужого стола. — Я зашел поработать. Надо кружево восстановить. Хонджун перевел взгляд на свой стол, потом снова на Сонхва. Бровь насмешливо приподнялась. — Поработать? — переспросил он, медленно закрывая дверь. — А почему тогда ты стоишь у моего стола? — Проходил мимо. — Мимо? — Хонджун хмыкнул и шагнул внутрь. — Мимо моего стола. Стоял и пялился в мой скетчбук. Это такое новое определение «пройти мимо»? Сонхва почувствовал, как щеки заливает краской. Черт. Он никогда не краснел. Никогда. А этот человек каким-то непостижимым образом умудрялся выбивать его из равновесия одним своим присутствием. — Я не пялился, — голос прозвучал слишком напряженно. — Я просто... увидел. — Увидел что? — Хонджун подошел ближе и вдруг замер. Его взгляд упал на скетчбук. На торчащий из страниц клочок бумаги. Воздух в мастерской стал тягучим, как патока. Он дернулся, быстро схватил скетчбук и захлопнул его. Резко. Слишком резко. Бумажка выскользнула и упала на пол. Оба уставились на неё. Маленький листок. Четыре слова. Почерк Сонхва. Тишина стала тяжелой, как зимнее пальто. Слышно было только, как гудит лампа и как бешено колотится сердце Сонхва. — Ты её сохранил, — тихо сказал Сонхва. Это был не вопрос. Хонджун дернулся, быстро нагнулся и сунул бумажку в карман. Когда выпрямился, в глазах горел знакомый огонь — дерзкий, агрессивный, защитный. — И что с того? — голос его звучал резче, чем надо. — Ты оставил мне записку. Я её храню. Это не преступление. — Я не говорю, что преступление. — А что ты говоришь? Сонхва смотрел на него и видел то же, что и утром: растерянность, спрятанную за дерзостью. Страх, замаскированный под агрессию. Хонджун боялся. Боялся того, что эта записка значила. Боялся того, что сам её сохранил. Боялся того, что Сонхва сейчас скажет что-то, после чего нельзя будет сделать вид, что ничего не происходит. Внутри Сонхва боролись два чувства. Первое — раздражение: этот человек вечно всё усложняет, вечно нападает, вечно заставляет защищаться. Второе — тягучее, липкое тепло: он сохранил записку. Он хранит её в скетчбуке. Она ему важна. — Я ничего не говорю, — ответил Сонхва спокойно. — Просто заметил. — Заметил? — Хонджун шагнул ближе. Слишком близко. Сонхва чувствовал запах его кофе, его парфюма, его самого. — Ты вечно всё замечаешь, да? Сидишь такой идеальный, смотришь на всех сверху вниз и замечаешь. А сам? Сам-то ты чего сюда приперся? Кружево, говоришь? В девять вечера? Серьезно? — А ты? — Сонхва не отступил. — Ты тоже здесь. С двумя стаканчиками кофе. Для кого второй? Истина была очевидна, но неподвластна языку. Хонджун проглотил её, так и не озвучив. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение. Как же он бесит. Как же он бесит своим вечным отрицанием очевидного. Своей привычкой нападать, когда ему страшно. Своей дурацкой способностью заставлять сердце биться чаще. И одновременно — как же тянет к нему. К этим растерянным глазам. К этим губам, которые сейчас приоткрылись в попытке что-то сказать. — Ты кофе принес, — сказал Сонхва, кивая на стаканчики. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — И что? — Два стаканчика. — Я умею считать, спасибо, — огрызнулся Хонджун. — Один мне. Второй... на всякий случай. — На какой случай? — Слушай, — Хонджун провел рукой по волосам, отчего они встали дыбом еще больше. — Ты будешь работать или стоять и допрашивать меня? Если будешь работать — забирай второй кофе и вали за свой стол. А если нет — иди отсюда. Мне нужно работать. — Работать, — повторил Сонхва. — С двумя стаканчиками кофе. Для себя. Хонджун прикусил губу. В глазах мелькнуло что-то — злость? отчаяние? — и он резко отвернулся, поставил оба стаканчика на свой стол. — Знаешь что, — бросил он, не глядя на Сонхва. — Делай что хочешь. Сиди здесь, работай, не работай, мне всё равно. Только отъебись от меня со своими вопросами. Он плюхнулся на свой стул, схватил карандаш и уткнулся в скетчбук с таким видом, будто там было написано что-то невероятно важное. Сонхва постоял еще минуту, глядя на его напряженную спину, на то, как пальцы сжимают карандаш так сильно, что костяшки побелели. Хонджун злился. Хонджун боялся. Хонджун не знал, что делать. Как и он сам. Сонхва развернулся и пошел к своему столу. Сел на свой стул. Тот самый, на котором утром спал Хонджун. Спинка не хранила тепла — прошло слишком много часов. Но Сонхва всё равно на секунду зажмурился, представляя, как Хонджун сидел здесь, положив голову на его выкройки. — Работай давай, — буркнул Хонджун, не оборачиваясь. — Работаю, — так же буркнул Сонхва в ответ. Он взял с пола измятое кружево и принялся аккуратно расправлять его на коленях. Пальцы дрожали. От недосыпа. От кофе. От того, что в двух метрах от него сидел человек, которого он ненавидел. Который его бесил. Который... от которого невозможно было оторваться. В мастерской воцарилась тишина. Не такая, как вчера — напряженная, готовая взорваться. И не такая, как утром — полная недосказанности. Другая. Липкая. Тягучая. Каждый звук — шорох ткани, скрип стула, вздох — отдавался эхом, множился, заполнял пространство. Сонхва распутывал кружево и краем глаза следил за Хонджуном. Тот сидел неподвижно, уставившись в скетчбук, но карандаш не двигался. Он не рисовал. Он просто сидел. Сжимал карандаш. Дышал. Слишком часто. Внутри Сонхва всё кипело. Он злился на Хонджуна — за то, что тот вчера схватил ножницы, за то, что сейчас сидит здесь и делает вид, что ему всё равно. Он злился на себя — за то, что пришел, за то, что смотрит, за то, что не может перестать думать о том, как бы подойти и... И что? Ударить? Дотронуться? Заставить его посмотреть на себя по-настоящему, без этой дурацкой маски безразличия? Сказать, что вся эта трехлетняя война была ошибкой? Или просто стоять и молчать, потому что слов всё равно нет? Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги. В груди горело что-то одновременно жгучее и ледяное — смесь раздражения, непонятного притяжения и страха перед тем, что это притяжение значит. Он ненавидел Хонджуна. Ненавидел за то, что тот заставил его пришить этот чертов рукав. Ненавидел за то, что тот спал на его стуле. Ненавидел за то, что сейчас сидит в двух метрах и даже не оборачивается, хотя Сонхва готов поклясться — чувствует каждый его взгляд. И от этой ненависти хотелось одновременно провалиться сквозь землю и подойти ближе. На шаг. На полшага. Чтобы между ними было меньше воздуха. Чтобы снова почувствовать тот момент, когда ножницы коснулись его шеи — страшный, безумный, но такой настоящий, каким не было ничего за последние три года. — Сонхва, — вдруг сказал Хонджун, и голос его звучал иначе. Тише. Без обычной дерзости. — М? — Зачем ты пришил рукав? Сонхва замер. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, опасный, как те ножницы вчера ночью. — Ты же знаешь, — ответил он после долгой паузы. — Знаю, — тихо сказал Хонджун. Он наконец повернулся. В глазах — растерянность, усталость, что-то еще, чему нет названия. — Но хочу услышать от тебя. Сонхва смотрел на него через всю мастерскую. Разделяющие их два метра казались бесконечностью. И одновременно — ничем. — Потому что ты был прав, — медленно сказал Сонхва. — Концепция требовала завершенности. — И всё? — А что еще? Хонджун усмехнулся, но как-то грустно. — Не знаю. Может, хотел доказать, что ты лучше? Что твой потайной шов даже на моем барахле смотрится гениально? Сонхва поднял бровь. — Твое "барахло" сегодня чуть не выиграло конкурс. Профессора ахнули, если верить слухам. — Ахнули они на твой шов, — буркнул Хонджун и отвернулся обратно к столу. — Без него моя коллекция так и осталась бы с одним рукавом. — И? — И ничего. Просто констатирую факт. Сонхва смотрел на его напряженную спину, на то, как Хонджун снова сжал карандаш до побелевших костяшек. Он злится. На себя? На Сонхва? На то, что вообще пришлось это говорить? — Ты злишься, что я помог? — спросил Сонхва. — Я злюсь, что ты вообще там был, — вырвалось у Хонджуна раньше, чем он успел подумать. Пауза. — В смысле? — тихо спросил Сонхва. Хонджун резко повернулся, в глазах вспыхнул знакомый огонь. — В прямом. Сидел бы ты у себя в общаге, спал бы как нормальный человек, и не пришлось бы мне потом думать весь день о том, как ты там один остался после того, как я... — он осекся. — После того, как ты что? — После того, как я ушел! — Хонджун вскочил, заметался по мастерской. — После того, как я бросил ножницы и свалил, как последний трус! А ты остался! Один! С этой царапиной! И вместо того, чтобы вызвать полицию или хотя бы декана, ты пришил мне рукав! Сонхва молчал, наблюдая за ним. — Ты понимаешь, как это бесит? — продолжал Хонджун, размахивая руками. — Ты должен был ненавидеть меня! Должен был бежать жаловаться! Должен был сделать что угодно, только не это! А ты взял и пришил! И теперь я должен тебе! И я не знаю, что с этим делать! — Ты ничего мне не должен, — спокойно сказал Сонхва. — Еще как должен! — Хонджун резко остановился, уставился на него. — Ты спас мою коллекцию! Ты... ты вообще понимаешь, что для меня этот конкурс значит? — Понимаю. — Откуда? — Хонджун усмехнулся горько. — Ты же всегда первый. Тебе не надо ничего доказывать. Ты и так идеальный. Сонхва медленно поднялся со стула. — Ты правда так думаешь? — А что, нет? — Думай что хочешь, — Сонхва пожал плечами с показным равнодушием. — Мне всё равно. — Пиздишь, — Хонджун шагнул ближе. — Ты никогда не говоришь "мне всё равно". Ты всегда всё контролируешь. А сейчас специально наплевал на контроль, чтобы я отстал. — С чего ты взял? — С того, что смотрю на тебя три года, — выпалил Хонджун и замер. Тишина стала вакуумной. Сонхва смотрел на него в упор. Хонджун — на Сонхва. Воздух между ними можно было резать ножницами. Теми самыми. — Три года? — переспросил Сонхва. Голос прозвучал ровно, но внутри всё оборвалось. — В смысле... — Хонджун попятился. — В смысле, мы учимся вместе три года, я тебя вижу каждый день, конечно, я смотрю, трудно не смотреть, когда ты вечно торчишь в мастерской или в библиотеке или... — Хонджун. — Что? — Замолчи. Хонджун послушно закрыл рот. Сам от себя такого не ожидал. Сонхва сделал шаг к нему. Потом еще один. Теперь между ними было меньше метра. Хонджун стоял, вжав голову в плечи, и смотрел на него снизу вверх — настороженно, испуганно, зло. — Ты смотришь на меня три года, — медленно проговорил Сонхва. — Я смотрю на тебя три года. Мы оба смотрим. И что? — И ничего, — буркнул Хонджун, отводя взгляд. — Просто смотрим. Люди вообще часто смотрят друг на друга. Это нормально. — Нормально? — Ну да. Вон, Юнхо на Минги смотрит постоянно. И ничего. — Юнхо с Минги встречаются. Хонджун открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — ЧТО? — Ты не знал? — Сонхва чуть наклонил голову. — Уже полгода. — Я... откуда мне знать? Я за ними не слежу! — Ты сказал, что смотришь, как Юнхо смотрит на Минги. — Это другое! — Да? Хонджун зарычал от бессилия и запустил обе руки в волосы, взъерошивая их еще сильнее. — Ты специально меня доводишь, да? Сидишь тут такой спокойный, задаешь вопросы, на которые нет ответов, и смотришь своими глазищами, от которых у меня... Он осекся. Резко. Будто прикусил язык. У Сонхва внутри что-то оборвалось и понеслось вниз с огромной скоростью. — От которых у тебя — что? — спросил он. — Ничего, — Хонджун отшатнулся, наткнулся спиной на свой стол. — Забудь. Я ничего не говорил. — Сказал. — Мало ли что я сказал. Я постоянно говорю глупости. Ты же знаешь. Я вообще еблан. Все так говорят. Сам говорил не раз. Вот и сейчас сморозил хуйню, не бери в голову. Он говорил быстро, сбивчиво, пряча глаза. Сонхва смотрел на него и видел: Хонджун в панике. Хонджун, который никогда не паниковал. Который всегда дерзкий, всегда нападающий, всегда уверенный в себе. Сейчас он был похож на загнанного бельчонка. И это почему-то било сильнее любых признаний. — Ладно, — сказал Сонхва и сделал шаг назад. — Не буду. Хонджун моргнул, явно не ожидая такой легкой победы. — Чего? — Говорю, не буду брать в голову. Забудем. Он развернулся и пошел обратно к своему столу. Сел. Взял кружево. Вдел нитку в иглу. Руки слегка дрожали, но он не позволял себе этого замечать. Хонджун остался стоять у своего стола, глядя на него во все глаза. — Ты серьезно? — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — не оборачиваясь, спросил Сонхва. — Выпытывал? Допрашивал? Заставлял признаться в том, чего ты сам не понимаешь? Хонджун лишь беззвучно вздохнул, так и не найдя в себе сил ответить. — Ты просто... — начал он и замялся. — Я просто — что? — Ничего, — Хонджун резко отвернулся к своему столу. — Забей. Работаем. Он плюхнулся на стул, схватил карандаш и уткнулся в скетчбук. Сонхва смотрел на его напряженную спину пару секунд, потом вернулся к кружеву. В мастерской снова стало тихо. Только шорох ткани и скрип карандаша. Минут через двадцать Хонджун вскочил, натянул куртку и вылетел за дверь, даже не обернувшись. Сонхва выдохнул. Один. Наконец-то можно подумать. Он заставил себя работать. Стежок за стежком, нитка за ниткой. Кружево оживало под пальцами, становилось целым. Но мысли никуда не девались — они кружили вокруг одного и того же. Почему он здесь? Почему не ушел? Почему ждет, когда этот невыносимый человек вернется? Дверь открылась. Сонхва не обернулся. Продолжал шить. Но спина напряглась, уши ловили каждый звук. Шаги. К своему столу. Не к нему. И тут же — запах. Резкий, терпкий, сигаретный. Он заполнил всю мастерскую за секунду. Сонхва закашлялся. Невольно, не сдерживаясь. Ладонь прижалась ко рту, кружево выпало из рук. — Твою ж... — выдохнул он между кашлем. Хонджун замер у своего стола. Медленно повернул голову. Увидел, как Сонхва давится кашлем, трет глаза, пытается отдышаться. И улыбнулся. Хищно. Медленно. С ненавистью во взгляде. — Что, не нравится? — спросил он тихо. Сонхва промолчал. Поднял кружево, встал, взял со стола несессер с иглами и пару катушек ниток. Развернулся и пошел в самый дальний угол мастерской. Подальше от этого запаха. Подальше от него. Хонджун смотрел, как он идет. Как садится за чужой стол — тот, что у окна, никем не занятый. Как раскладывает инструменты. Как снова берет кружево. И пошел следом. Пак услышал шаги за спиной, но не обернулся. Продолжал заправлять нитку в иглу. Пальцы дрожали, но он не позволял себе это замечать. Шаги приближались. Медленно. Нарочито. — Ты куда это собрался? — голос Хонджуна раздался прямо над ухом. Сонхва замер. Поднял голову. Хонджун стоял рядом. Слишком близко. Нависал — хоть и был ниже на несколько сантиметров, но сейчас казался выше. Глаза блестели злостью, губы кривились в усмешке. — Подальше от тебя, — ровно ответил Сонхва. — Не вышло. Хонджун сделал еще шаг. Сонхва отодвинулся вместе со стулом — и уперся спиной в угол. Стена справа, стена слева, Хонджун спереди. В ловушке. — Что тебе надо? — спросил Сонхва. Голос прозвучал устало. Без страха. Без злости. Просто устало. — Ничего, — Хонджун склонился ближе, почти шипя. — Ты раздражаешь меня одним своим видом. Сонхва смотрел на него снизу вверх. Запах сигарет, кофе, его парфюм — всё смешалось, кружило голову. Но он не отводил взгляд. Брови чуть свелись к переносице. Губы сжались в тонкую линию. Он выдохнул — медленно, шумно, сжимая в руках ткань и кружево так, что костяшки побелели. Хонджун смотрел на это. На эти пальцы, вцепившиеся в кружево. На эту морщинку между бровями. На эту усталость в глазах. И отступил. Сам. Первый. Сделал шаг назад. Потом еще один. — Работай давай, — буркнул он и развернулся к своему столу. Сонхва проводил его взглядом. Выдохнул. Разжал пальцы, расправил измятое кружево. В мастерской снова стало тихо. Час. Может, больше. Сонхва шил. Кружево возвращалось к жизни стежок за стежком. Игла двигалась ровно, привычно — только тот, кто знал его очень хорошо, мог бы заметить, что пальцы всё еще слегка дрожат. Хонджун сидел за своим столом. Скетчбук открыт, карандаш в руке. Но он не рисовал. Просто смотрел на чистый лист и сжимал карандаш так, что тот вот-вот треснет. Четвертый образ. Пустота. Ни одной идеи. Он запустил пальцы в волосы, взлохматил их до состояния вороньего гнезда. Выругался одними губами. Перевернул страницу. Там тоже пусто. Шаги. Хонджун поднял голову. Сонхва стоял рядом. Смотрел на него сверху вниз — спокойно, без насмешки, без злости. — Чего тебе? — огрызнулся Хонджун. Сонхва кивнул на скетчбук. — Помощь нужна? Хонджун замер. Потом усмехнулся — криво, зло. — От тебя? — голос сочился ядом. — Мне от тебя ничего нахуй не надо. Сонхва не ушел. Стоял, смотрел. Спокойно. Устало. — Я вижу, как ты мучаешься, — сказал он тихо. — И не можешь ничего придумать. Хонджун сжал челюсть до скрежета зубов. — И что? — И то, — Сонхва чуть склонил голову, — что я подошел не со злым умыслом. Я правда хочу помочь. Тишина. Гул ламп. Запах сигарет, кофе, ткани. Хонджун смотрел на него и не знал, что делать. Сказать "пошел нахуй"? Легко. Но Сонхва стоял и смотрел так, что это "пошел нахуй" застревало в горле. — С чего вдруг? — спросил он наконец. Голос сел. Сонхва пожал плечами. С чего вдруг? Хороший вопрос. Он и сам не знал точно. Может, потому что этот придурок сейчас сидел с таким видом, будто мир рухнул, а он даже не мог нарисовать линию. Может, потому что вчерашняя ночь — ножницы, рукав, записка — всё это связало их чем-то, чему нет названия. Может, потому что Сонхва устал ненавидеть. Или потому что, глядя на Хонджуна, он видел не врага, а кого-то другого. Того, кого показывали только случайные моменты — в библиотеке, в мастерской, сегодня, когда он зажимал его в углу и смотрел с такой злостью, за которой пряталось что-то совсем иное. — Просто, — ответил Сонхва вместо объяснений. Хонджун смотрел на него исподлобья. В глазах — недоверие, подозрение, усталость. И нечто иное. То, чему он, похоже, даже не мог подобрать определения. — Просто, — повторил он эхом. — Просто, блять. Сонхва молчал. Ждал. Хонджун вновь запустил пальцы в волосы, взъерошил их, будто сбрасывая напряжение. Выдохнул. Шумно, тяжело. — Садись, — сказал он вместо ответа и подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Но если ляпнешь что-то про мои эскизы — убью. Сонхва чуть заметно улыбнулся одними уголками губ и сел рядом. От Хонджуна снова пахло сигаретами — въевшимися в одежду, в волосы, в кожу. Сонхва заставил себя не морщиться. Придвинул скетчбук ближе и начал листать. Эскизы были... другими. Не такими, как он ожидал. Острые линии, рваные силуэты, дерзкие формы — это да. Но где-то на периферии, в набросках на полях, мелькало что-то мягкое. Почти незаметное. Словно Хонджун боялся позволить себе эту мягкость, но она всё равно просачивалась — в изгибе линии, в наклоне головы модели, в том, как тень ложилась на ткань. — Ты хоть комментируй, — буркнул Хонджун рядом. — А не молчи, как рыба. — Я смотрю, — спокойно ответил Сонхва. Он перевернул страницу. Четвертый образ. Три варианта — и все мимо. Хонджун прав: не цепляло. Пусто. Словно он пытался нарисовать что-то, чего сам не чувствовал. — Тут не хватает... — начал Сонхва и осекся. — Чего? — Подожди. Сонхва достал телефон. Открыл браузер, набрал в поиске: андрогинность в моде, бесполый стиль, vogue авангард. Пролистывал картинки быстро, но внимательно — глаза цеплялись за детали, фактуры, линии. Хонджун смотрел краем глаза, но молчал. Не мешал. Сонхва листал дальше. Четкие линии, острые плечи, жесткие ткани. И вдруг — стоп. Кадр из старой съемки: модель в черном, почти мужском костюме, но с неожиданно мягкой драпировкой на плече. Жесткость и нежность в одном месте. Контраст. Столкновение. — Вот, — сказал Сонхва, протягивая телефон. Хонджун глянул. Хмыкнул. Ничего не сказал. Сонхва вернулся к скетчбуку. Взял карандаш — свой, не Хонджуна, аккуратно заточенный, не то что эти огрызки, которыми тот рисовал. И начал набрасывать. Линия. Еще одна. Угол. Смягчить. Добавить объема. Он рисовал молча, не объясняя. Хонджун сидел рядом, смотрел на его руки, на то, как движется карандаш, как рождается форма. В мастерской было тихо. Только шорох грифеля по бумаге. Пять минут. Десять. Сонхва отодвинул скетчбук, повернул к Хонджуну. — Посмотри. Хонджун смотрел долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Сонхва. В глазах — что-то новое. Не злость. Не насмешка. Что-то совсем другое. То, чему он сам, кажется, не решался подыскать слово. — Это... — начал он и замолчал. — Что? — Ничего, — Хонджун снова уставился в эскизы. — Нормально. Сонхва ждал. Но Хонджун молчал, просто рассматривал линии, и в тишине мастерской это молчание значило больше любых слов. Он взял оба листа в руки. Поднес ближе к свету. Сравнивал долго, внимательно, хмуря брови и покусывая губу. Первый вариант. Жесткие линии, но мягкость в воротнике. Будто образ сам себе противоречит — и в этом есть что-то живое. Настоящее. Второй вариант. Мягкий силуэт, но разорванный острыми вставками. Тоже интересно. Тоже контраст. Но... Хонджун отложил второй в сторону. Вернулся к первому. — Этот, — сказал он коротко, без восторга, но с какой-то странной уверенностью в голосе. Сонхва кивнул. Никакого "я же говорил", никакой торжествующей улыбки. Просто кивнул. — Работаем? — Работаем. Они подошли к манекену с четвертым образом. Незаконченный, полуживой, он стоял в углу, как напоминание о вчерашнем бессилии Хонджуна. Сейчас это изменится. Сонхва взял сантиметровую ленту, прикинул пропорции. Хонджун стоял рядом, сжимая в руках эскиз. — Воротник, — сказал Сонхва, касаясь пальцами шеи манекена. — Здесь мягкость. А линии... — он провел рукой по силуэту, — линии оставить твои. Жесткие. Рваные. — Сам знаю, — буркнул Хонджун, но без злости. Просто по привычке. Он отложил эскиз, взял мел и начал намечать новые линии прямо на ткани. Сонхва отошел на шаг, наблюдая. Не вмешивался. Просто смотрел, как руки Хонджуна двигаются — уверенно, быстро, жадно. Через минуту Хонджун остановился, отступил, оценил. — Не так, — сказал он. — Что-то не так. Сонхва подошел ближе. Встал рядом. Теперь они оба смотрели на манекен. — Воротник, — сказал Сонхва. — Смести на сантиметр вправо. И сделать глубже. Хонджун глянул на него. Скептически. Но мел взял. Поправил. Отступил. Посмотрел. — Лучше, — признал он. Они работали молча. Хонджун рисовал мелом, Сонхва поправлял, подсказывал, иногда просто молча брал мел и дорисовывал сам. Хонджун не возражал. Только смотрел краем глаза и запоминал. Через полчаса на манекене проступил образ. Не законченный, не сшитый, но уже живой. Жесткие линии, острые углы, рваный силуэт — и мягкий, глубокий воротник, который смягчал всю эту агрессию, делал её... человечной. — Работает, — тихо сказал Хонджун. Сонхва стоял рядом, чуть позади, и смотрел на их совместное творение. На лице — ни торжества, ни улыбки. Только спокойное удовлетворение. — Работает, — согласился он. Хонджун повернул голову, посмотрел на него. Близко. Слишком близко. — Ты это специально? — спросил он тихо. — Что именно? — Чтобы я потом не знал, как без тебя. Сонхва встретил его взгляд. Спокойно. Прямо. — А ты хочешь знать, как без меня? Хонджун хотел что-то сказать, но слова застряли в горле непроходимым комом. В мастерской снова стало тихо. Только гул ламп и дыхание. — Ладно, — сказал Хонджун, отворачиваясь к манекену. — Работаем дальше. — Работаем. Они снова взялись за ткань, за линии, за образ. И тишина между ними была уже не враждебной, не напряженной. Она была рабочей. Почти уютной. В мастерской текло время иначе. Сначала они работали молча — каждый сам по себе, но рядом. Хонджун кроил, Сонхва подгонял лекала. Иногда их руки сталкивались над тканью — и оба замирали на долю секунды, делали вид, что ничего не случилось, и продолжали дальше. — Ножницы, — сказал Хонджун, не глядя. Сонхва протянул. Их пальцы снова встретились на холодных рукоятях. Хонджун дернулся, будто обжегся, и отвернулся к манекену. Сонхва спрятал улыбку в уголках губ. Час ночи. — Кофе будешь? — спросил Хонджун, не оборачиваясь. — Буду. Хонджун сходил к автомату, принес два стаканчика. Поставил один на край стола Сонхва. Молча. Тот кивнул. Тоже молча. Они пили кофе, глядя в разные стороны. Но оба чувствовали — тишина больше не давит. Два часа ночи. — У тебя здесь лишнее, — сказал Сонхва, касаясь пальцем эскиза. Хонджун склонился ближе, вглядываясь. — Где? — Вот. Эта линия. Она ломает силуэт. — Не ломает, а создает динамику, — огрызнулся Хонджун по привычке. — Динамику создают мышцы модели, а не лишний шов на плече. Хонджун посмотрел на него. Долго. Потом перевел взгляд на манекен, прищурился, оценивая. — Блять, — выдохнул он. — А ведь ты прав. Сонхва ничего не сказал. Просто взял распарыватель и протянул Хонджуну. Тот хмыкнул, принял инструмент и начал аккуратно распарывать неудачный шов. Сонхва стоял рядом, готовый подхватить ткань, если понадобится. Три часа ночи. — Откуда ты знаешь про андрогинность? — спросил вдруг Хонджун. — Ты же шьешь свое нежное... — Моё "нежное", — перебил Сонхва, — выиграло показ на втором курсе. Профессора до сих пор вспоминают то платье. Хонджун поперхнулся кофе. — Ты серьезно? — Я никогда не шучу про работу. — А про что шутишь? Сонхва задумался. На минуту. Потом посмотрел на Хонджуна с непроницаемым лицом. — Ни про что. Хонджун фыркнул. — Пиздишь. — Не вру. — Пиздишь. Я же вижу. — Что ты видишь? Ответ вертелся на языке, жег губы, но Хонджун так и не осмелился выпустить его наружу. — Работай давай, — буркнул он вместо ответа. Сонхва кивнул и вернулся к своему кружеву. Но краем глаза видел, как Хонджун снова запустил пальцы в волосы, взлохмачивая их еще больше. Четыре часа ночи. — Сонхва, — позвал Хонджун. — М? — Иди сюда. Посмотри. Сонхва подошел. Встал рядом. На манекене — четвертый образ. Почти готовый. Жесткие, рваные линии, острый силуэт. И мягкий, глубокий воротник, который смягчал всю эту агрессию. — Как тебе? Сонхва смотрел долго. Потом обошел манекен кругом, оценивая со всех сторон. Вернулся на место. Встретился взглядом с Хонджуном. — Идеально, — сказал он просто. Хонджун выдохнул. Так, будто все это время задерживал дыхание. — Иди ты, — сказал он, но в голосе не было злости. — Я серьезно. — Знаю. Поэтому и говорю — иди ты. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Потом Сонхва отвел взгляд первый. Вернулся к своему столу. — У меня тоже почти готово, — сказал он. — Кружево закончил. Осталась примерка. — Примеряй, — пожал плечами Хонджун. — Я посмотрю. Сонхва замер. — Ты? Посмотришь? — А что? Нельзя? Можно. Наверное. Сонхва сам не знал, можно ли. Он надел на манекен восстановленное платье. Отошел. Встал рядом с Хонджуном, плечом к плечу. Они смотрели вместе. Нежное, струящееся, почти невесомое. Кружево сидело идеально — никто бы не сказал, что прошлой ночью его рвали в клочья. — Неплохо, — сказал Хонджун. Сонхва повернул голову, посмотрел на него. — Это максимум, что ты можешь сказать? — А что ты хочешь? — Хонджун усмехнулся. — Чтоб я рассыпался в комплиментах? — От тебя? Никогда. — Вот и не жди. Они помолчали. Потом Хонджун добавил тише: — Оно правда красивое. Идеальное. Как всегда. Сонхва ничего не ответил. Но внутри что-то дрогнуло. Пять утра. Начало светать. Сонхва заканчивал последние стежки на подоле. Хонджун рядом пришивал пуговицы к четвертому образу — мелкие, черные, почти незаметные на черной ткани. — Ты пуговицы пришиваешь? — спросил Сонхва, не веря своим глазам. — Ты, который ненавидит мелкую работу? — Заткнись, — буркнул Хонджун, не отрываясь. — Сам не знаю, зачем. Сонхва улыбнулся. Чуть-чуть. Одними уголками губ. — Знаешь. — Не знаю. — Знаешь. Потому что образ требует завершенности. Хонджун поднял голову. Посмотрел на него долгим взглядом. — Ты сейчас цитируешь самого себя? — Возможно. — Придурок. — Ты. Хонджун фыркнул и вернулся к пуговицам. Сонхва — к подолу. Шесть утра. За окном серело небо. Сонхва отложил иглу. Выдохнул. Посмотрел на свою коллекцию — четыре образа, нежные, струящиеся, идеальные. Готово. Повернул голову. Хонджун стоял у своего манекена, задумчиво поправляя воротник на четвертом образе. Коллекция «Андрогин» — четыре острых, дерзких, живых силуэта. Тоже готово. — Ты как? — спросил Сонхва. Хонджун обернулся. Под глазами — синева, волосы торчат в разные стороны, на щеке — след от грифеля. И улыбка. Самая настоящая, хоть и усталая. — Нормально. А ты? — Тоже. Они смотрели друг на друга через мастерскую. Два метра. Одна ночь. Две законченные коллекции. — Кофе? — спросил Хонджун. — Кофе, — согласился Сонхва. Хонджун сходил к автомату, принес два стаканчика. Сел на свой стул. Сонхва — на свой. Пили молча, глядя в окно на розовеющее небо. — Спасибо, — сказал вдруг Хонджун в тишину. Сонхва повернул голову. — За что? — За помощь. За... — Хонджун запнулся, подбирая слова. — За эту ночь. Сонхва кивнул. Чуть заметно. — Не за что. Они допили кофе. За окном совсем рассвело. — Иди спать, — сказал Хонджун. — Завтра конкурс. Надо быть в форме. — Сам иди. — Пойду. Только еще посижу немного. Сонхва кивнул. Поднялся, собрал свои вещи. У двери остановился, обернулся. — Хонджун. — М? — Увидимся на конкурсе. Хонджун усмехнулся. — Увидимся. И... удачи. — Тебе тоже. Сонхва вышел. Хонджун остался один. Сидел, смотрел на свою коллекцию, на четвертый образ — тот самый, который родился этой ночью. Провел пальцами по мягкому воротнику.

***

За кулисами было душно. Гул голосов, визг молний, топот бегущих моделей, запах лака для волос и чужого пота. Кто-то кричал, что потерял туфлю. Кто-то перепарывал подол прямо на ходу. Ассистенты метались с отпаривателями и иголками. Сонхва стоял у своего манекена в закулисье и в сотый раз проверял каждую складку на своей коллекции. Пальцы скользили по кружеву — нежно, почти интимно. Идеально. Всё идеально. Он перевел взгляд на монитор, где транслировался зал. Там уже сидели члены жюри — известные дизайнеры, чьи имена знал каждый студент. Критики, чье слово могло сделать карьеру или разбить ее вдребезги. Представители модных домов, ищущие свежие таланты. — Не дыши так громко, — раздалось слева. Сонхва повернул голову. В двух метрах от него Хонджун метался между своими образами, поправляя то одно, то другое. Модели уже устали от его дерганья, но он не мог остановиться. — Стоять смирно, — шипел он на модель в четвертом образе. — Ты мне весь воротник сдвинешь. — Да никто не заметит, — отмахнулась модель. — Я замечу! Сонхва наблюдал краем глаза и прятал улыбку. Хонджун всегда был таким перед показами — нервным, дерганым, невыносимым. Но сегодня в этой нервозности было что-то другое. Что-то, к чему Сонхва успел приложить руку. — Твой четвертый, — сказал он негромко, проходя мимо. — Воротник сидит идеально. Отстань от человека. Хонджун замер. Посмотрел на него. В глазах — благодарность, смешанная с привычным раздражением. — Сам разберусь, — буркнул он, но модель больше не трогал. Сонхва кивнул и отошел к своему месту. За спиной Хонджун что-то бормотал про «засранца, который везде сует свой нос», но в голосе не было злости. Их пустили в зал за десять минут до начала. Чтобы посмотрели конкурентов, оценили обстановку, — так сказал куратор. Сонхва знал, что на самом деле это была пытка — сидеть и смотреть, как другие показывают то, над чем ты работал месяцами. Они сели в третьем ряду. Хонджун плюхнулся рядом — слишком близко, их плечи почти соприкасались. — Тесновато, — заметил Сонхва. — Не нравится — пересядь, — огрызнулся Хонджун, но с места не сдвинулся. Сонхва не пересел. Зал постепенно заполнялся. Шепот, шорох программок, щелчки фотоаппаратов. Где-то слева сидела делегация из другого университета — их главные конкуренты. Сонхва знал их работы: техничные, выверенные, но без души. Как у него самого год назад. Рядом Хонджун крутил головой, разглядывая публику. — Смотри, — толкнул он Сонхва локтем. — Вон тот, в клетчатом пиджаке. Это же критик из Vogue? — Он самый. — А рядом с ним? — Главный редактор профильного журнала. — Пиздец, — выдохнул Хонджун. — Если они на мои образы даже не посмотрят... — Посмотрят, — перебил Сонхва. — Твои образы невозможно не заметить. Хонджун повернулся к нему. В глазах — удивление. — Это комплимент? — Это констатация факта. — От тебя-то? — От меня. Хонджун открыл рот, закрыл, отвернулся. Но Сонхва заметил, как дернулся его кадык, когда он сглатывал. Свет погас. Первыми выходил университет искусств. Их коллекция называлась «Метрополис» — бетон, стекло, холодные линии. Технично, выверенно, профессионально. Но Сонхва поймал себя на том, что через пять минут ему стало скучно. Рядом Хонджун ерзал. — Ну и скукота, — прошептал он. — Как будто чертежи на людей натянули. Сонхва промолчал, но был согласен. Второй университет — женский, сплошь пастельные тона и цветочные мотивы. Тоже красиво. Тоже профессионально. Тоже без искры. Хонджун наклонился к нему, почти касаясь губами уха. — Твои нежные тряпочки хотя бы живые. А это — гербарий. Сонхва дернулся от его дыхания, но виду не подал. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — Что сравнил с живым. Хонджун хмыкнул и отвернулся. Но Сонхва видел, как дернулись уголки его губ. Третий университет. Четвертый. Пятый. Были интересные находки — фактуры, необычные материалы, смелые решения. Но чего-то не хватало. Того самого, что заставляет зал затаить дыхание. Хонджун комментировал каждый выход. Иногда зло, иногда восторженно, иногда просто ржал в кулак, когда у модели отваливалась деталь. — Этот пиджак на соплях держится, — шептал он. — Через три шага развалится. — Не каркай, — отвечал Сонхва. — А что? Жалко их? Сами виноваты — надо было лучше шить. Сонхва поймал себя на том, что улыбается. Впервые за весь вечер. Объявили их университет. Сонхва встал, поправил несуществующие складки на одежде и пошел за кулисы. Хонджун догнал его в коридоре. — Эй, — окликнул он. Сонхва обернулся. — Чего? — Удачи, — сказал Хонджун. Коротко. Словно через силу. Но глаза смотрели прямо. — Тебе тоже, — ответил Сонхва. Они разошлись — каждый к своим моделям. Зал затих. Свет погас. Первые аккорды музыки. Сонхва стоял за кулисами, скрестив руки на груди, и смотрел на монитор, где транслировался подиум. Его коллекция выходила первой. Модели плыли по подиуму — нежные, струящиеся, почти невесомые. Кружево ловило свет, шелк переливался, образы сменяли друг друга. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел. В наушнике раздался голос ассистента: «Зрители замерли. Хорошая реакция». Сонхва кивнул, хотя его никто не видел. Рядом возник Хонджун. Встал чуть позади, почти касаясь плечом. — Красиво, — тихо сказал он. Сонхва повернул голову. — Ты сейчас серьезно? — А что? Нельзя? — Хонджун дернул плечом. — Красиво, говорю. Сонхва чуть заметно улыбнулся и вернулся к монитору. Последняя модель его коллекции скрылась за кулисами. Зал захлопал. Кто-то даже засвистел. Хороший знак. Сонхва выдохнул. Первая часть позади. — Теперь ты, — сказал он Хонджуну. Тот дернул плечом, развернулся и пошел к своим моделям. Потом вышли образы Хонджуна. Черные, острые, дерзкие. Они врывались на подиум, как вызов. Как пощечина. Как крик. Сонхва смотрел на монитор и не мог оторваться. Первый образ. Второй. Третий. Четвертый — с мягким воротником, который они придумали вместе, — закрывал показ. Модель вышла, остановилась, развернулась. Воротник лег идеально. Мягкость на фоне агрессии. Тишина в крике. В зале повисла тишина. А потом — взрыв аплодисментов. Сонхва выдохнул. Кажется, он вообще не дышал последние полминуты. — Неплохо, — сказал он, когда последняя модель скрылась за кулисами. Хонджун, который уже вернулся к монитору, возмущенно развернулся к нему. — Неплохо?! Там зал рукоплескал, а ты — «неплохо»?! — Ты у меня тоже сказал «красиво». — Это другое! — Да ты что? Хонджун не нашел, что ответить. Отвернулся и уставился в монитор, делая вид, что его безумно интересует, что там происходит. Сонхва прятал улыбку. Показы закончились. Жюри удалилось на совещание. В зале зажегся свет. Люди переговаривались, делились впечатлениями, строили прогнозы. Хонджун метался по закулисью, накручивая круги. — Сядь, — сказал Сонхва. — Нервирует. — Не могу. — Сядь. — Отвали. Сонхва вздохнул и похлопал по стулу рядом с собой. Хонджун посмотрел на него, на стул, снова на него. Сел. — Долго они там? — спросил он. — Сколько надо. — А если... — Не если. Хонджун замолчал. Сидел, сжимая руки в замок так, что костяшки побелели. Сонхва смотрел на его профиль. На то, как дергается желвак на скуле. Как он кусает губы. Как нервно дышит. — Всё будет хорошо, — сказал Сонхва тихо. Хонджун повернулся к нему. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но говорю. Хонджун смотрел на него долго. Очень долго. — Ты странный, — сказал он наконец. — Я знаю. Хонджун фыркнул, но улыбнулся. Ведущая вышла на сцену с конвертом. В зале повисла тишина. Такая, что слышно было, как гулко колотится сердце — у кого-то одного, у всех сразу. Сонхва стоял у выхода на подиум, готовый выйти в случае победы. Хонджун — рядом. Ближе, чем нужно. Ближе, чем допустимо. — Второе место, — объявила ведущая, — присуждается университету искусств... Чужое название. Чужие люди вышли на сцену. Сонхва не шелохнулся. Хонджун рядом затаил дыхание. Слишком тихо. Слишком напряженно. — Первое место... Пауза. Самый длинный миг в жизни. Секунда растянулась в вечность. — Впервые в истории конкурса «Молодой силуэт» жюри приняло беспрецедентное решение! Первое место разделяют два участника из одного университета! В зале зашумели. Кто-то ахнул. Кто-то захлопал. — Пак Сонхва с коллекцией «Эфемерность» и Ким Хонджун с коллекцией «Андрогин»! Хонджун выдохнул так, будто всё это время не дышал. А потом рванул на сцену — первым, забыв про все правила приличия. Сонхва вышел спокойно. Размеренно. Будто другого исхода и быть не могло. Но внутри что-то дрожало. От облегчения. От гордости. От того, что рядом — этот невыносимый человек, который сейчас улыбался во весь рот, сиял, светился. На сцене они встали рядом. Жюри говорило что-то про синтез двух подходов, про мягкость и агрессию, про то, как четвертый образ Хонджуна несет в себе отпечаток влияния Сонхва, а коллекция Сонхва обрела новую глубину после знакомства с работами Хонджуна. Фотографы щелкали, вспышки слепили. Хонджун улыбался во весь рот — счастливый, растрепанный, невероятный. Сонхва стоял рядом с идеальной осанкой и легкой полуулыбкой. Когда они спустились со сцены, Хонджун не выдержал. — Ты хоть сделай вид, что рад! — он толкнул Сонхва в бок кулаком. — А то стоишь, как будто так и должно было быть! Сонхва посмотрел на него сверху вниз. Спокойно. Невозмутимо. — А разве не так? — Блять, — выдохнул Хонджун. — Ты невыносим. — Я знаю. — И гордишься этим? — Немного. Хонджун открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но вместо этого вдруг рассмеялся. Громко, счастливо, запрокинув голову. Сонхва смотрел на него и не мог отвести взгляд. На этого человека, который смеялся, сиял. Который всего час назад трясся от страха, а сейчас был самым счастливым в зале. — Ладно, — сказал Хонджун, отсмеявшись. — Слушай. Я сегодня вечером закатываю вечеринку в лофте. Все третьи курсы собираются. Отмечать победу. — Поздравляю. — Ты тоже придешь. Сонхва поднял бровь. — Я? — Ты. Мы же вместе выиграли. Значит, вместе отмечать будем. — Я не хожу на вечеринки. — А сегодня пойдешь. — Хонджун... — И еще, — перебил Хонджун, хитро прищурившись. — Дресс-код. Сонхва насторожился. Этот взгляд ничего хорошего не предвещал. — Какой еще дресс-код? — Никаких твоих вылизанных костюмчиков с наглаженными рубашками, — Хонджун ухмыльнулся во весь рот. — Сегодня ты надеваешь что-то свободное. Уличное. С ноткой хип-хопа. Сонхва замер. — Ты серьезно? — Как никогда. Хочу посмотреть, как ты будешь мучаться весь вечер в одежде, которую нельзя отутюжить. — Я не мучаюсь. Я просто предпочитаю... — Знаю-знаю, — отмахнулся Хонджун. — Классику, элегантность, всё такое. Но сегодня — мой праздник. Мои правила. Так что давай, Пак, удиви меня. Он хлопнул Сонхва по плечу и ушел в толпу — поздравлять моделей, обниматься с друзьями, принимать объятия и поцелуи. Сонхва остался стоять, глядя ему вслед. Внутри что-то дрожало. То ли от смеха, то ли от ужаса. То ли от предвкушения. Уличный стиль. Хип-хоп. Свободная одежда. Он представил себя в широких штанах и толстовке — и его передернуло. Но где-то глубоко внутри, под слоем правильности и воспитания, шевельнулось что-то любопытное. А что, если... попробовать? И улыбнулся.

***

Вечером он стоял перед зеркалом в своей комнате и смотрел на отражение. И не узнавал себя. Рваные джинсы — он вообще не знал, что такие бывают в природе, пока не увидел в магазине. Купил наугад, дрожащими руками, пряча глаза от продавщицы. Сейчас они сидели на бедрах, болтались где-то внизу, открывали колени в прорехах. Черная майка в облипку. Укороченная. Когда он надел её в первый раз, чуть не снял обратно — слишком откровенно, слишком непривычно. Слишком... много тела. Тонкая полоска живота над джинсами, которую он привык прятать под идеально выглаженными рубашками, теперь была на виду. Поверх — сетчатая черная кофта с длинным рукавом. Полупрозрачная. Она скрывала и одновременно подчеркивала. Матово блестела в свете лампы, делала образ сложнее, глубже. Цепи. Он нацепил их столько, сколько нашел в магазине. Тонкие, толстые, с подвесками, без — они звякали при каждом движении, лезли в лицо, путались в волосах. Кольца на пальцах — серебряные, матовые, холодные. Он никогда не носил украшений. Сейчас их было слишком много. И всё это вместе... смотрелось органично. Он повернулся боком. Другим боком. Подошел ближе к зеркалу. Отошел. — Твою ж, — выдохнул он. Это был не он. И одновременно — он. Тот, кем он никогда не позволял себе быть. Тот, кто жил где-то глубоко внутри, под слоем правильности, воспитания и чужих ожиданий. В этом образе было что-то опасное. Что-то, от чего у самого Сонхва перехватывало дыхание. Он резко отвернулся от зеркала. Схватил ключи, телефон, бумажник. И выскочил из комнаты, пока не передумал. По пути был круглосуточный магазин. Сонхва залетел внутрь, метнулся к полкам с алкоголем, схватил две бутылки соджу — не глядя, первые попавшиеся. Расплатился, сунул в пакет и вышел на улицу. Сел на скамейку у входа. Открыл первую бутылку. Сделал глоток. Обожгло горло, растеклось теплом по груди. Он зажмурился, сделал еще глоток. Потом еще. В голове шумело. Мысли путались. Он думал о Хонджуне, о вечеринке, о том, как войдет в лофт в этом дурацком прикиде, и все будут смотреть. И Хонджун будет смотреть. Особенно Хонджун. От этой мысли внутри всё сжималось. То ли от страха, то ли от предвкушения. Он допил первую бутылку. Открыл вторую. Пил медленнее, растягивая, чувствуя, как алкоголь развязывает узлы в мышцах, в голове, в душе. Когда от второй осталась половина, он встал. Пошатнулся — самую малость. Выдохнул. Спрятал недопитую бутылку в пакет и пошел к лофту. В груди колотилось. Но уже не так страшно. Лофт гудел. Музыка долбила так, что вибрировали стены. Басы отдавались в груди, в висках, в кончиках пальцев. Кто-то танцевал в центре зала, кто-то толпился у импровизированного бара, кто-то курил на балконе, несмотря на запреты. Сонхва замер в дверях. Шум, гам, разноцветные огни, мелькающие лица — всё это обрушилось на него разом. Он сжал в руке пакет с недопитой бутылкой и сделал шаг внутрь. И сразу почувствовал на себе взгляды. Кто-то обернулся. Кто-то присвистнул. Кто-то толкнул соседа локтем и зашептал. — Нихуя себе... — Это Пак Сонхва? — Да не может быть... Он заставил себя не обращать внимания. Просто идти вперед, сквозь толпу, сквозь взгляды, сквозь этот дурацкий страх, который сжимал горло. Алкоголь помогал. Немного. Самую малость. — СО-О-ОНХВА! Голос перекрыл музыку. Сонхва поднял голову и увидел Хонджуна. Тот несся к нему через всю толпу — растрепанный, счастливый, раскрасневшийся. В руке — стакан с чем-то разноцветным. Глаза блестели. — Заждался! — выкрикнул Хонджун, подлетая вплотную. — Я уже думал, ты не придешь, слиняешь, как обычно, засядешь с книжечкой, будешь там... Он осекся. Взгляд упал на Сонхва. На рваные джинсы. На майку, открывающую полоску живота. На сетчатую кофту. На цепи. На кольца. Хонджун замер. Стакан застыл на полпути ко рту. — Ёб твою мать, — выдохнул он. Сонхва почувствовал, как щеки заливает краской. Снова. В который раз за сегодня. — Что? — спросил он. Голос прозвучал хрипло. — Не нравится? Хонджун медленно обошел его кругом. Разглядывал. Оценивал. Сонхва стоял, не двигаясь, чувствуя каждый взгляд как прикосновение. — Не нравится? — переспросил Хонджун, возвращаясь на место. — Да ты ахуел, что ли? Ты как сюда дошел? — Пешком. — Пешком? — Хонджун округлил глаза. — В таком амплуа? Без охраны? Сонхва моргнул, не понимая. — И как тебя не украли по дороге? — Хонджун ткнул в него пальцем. — Ты видел себя? Ты вообще в зеркало смотрелся? Сонхва открыл рот, чтобы ответить, но Хонджун уже залился смехом. Громким, пьяным, счастливым. — Охрана ему нужна! — выдавил он сквозь смех. — Чтоб не разобрали на сувениры! С ума сойти! Сонхва смотрел на него. На этого дурака, который сейчас сгибался пополам от смеха, расплескивая свой коктейль. На его сияющие глаза, на растрепанные волосы, на эту дурацкую улыбку. И вдруг — сам рассмеялся. Широко, открыто, не сдерживаясь. Запрокинул голову и засмеялся — так, как не смеялся никогда в жизни. Громко, свободно, по-настоящему. Хонджун замер. Выпрямился. Смотрел на него во все глаза. Смех Сонхва — он никогда его таким не слышал. Не знал, что он может быть таким. Заразительным. Искренним. В груди у Хонджуна что-то дрогнуло. Что-то, что было заморожено три года. Что-то, чему он не давал выхода. Оттаивало. — Ты... — выдохнул он. — Ты смеешься? — А что? — Сонхва отсмеялся, вытер слезы. — Нельзя? — Можно, — тихо сказал Хонджун. — Тебе можно всё. Они смотрели друг на друга. Толпа гудела вокруг, музыка долбила, кто-то кричал, звал, но они не слышали. — Пошли, — сказал Хонджун, беря его за руку. — Там выпивка есть. И игры. Будешь позориться? — Я не умею позориться. — Сегодня научишься. И потащил в гущу вечеринки. Вечер летел кубарем. Сонхва не помнил, когда в последний раз так дурачился. Они играли в «правда или действие» — и он выбирал действие, потому что правду говорить было страшнее. Пил, когда проигрывал. Смеялся, когда Хонджун отжимался под улюлюканье толпы. Кричал вместе со всеми, когда кто-то выдавал очередную дичь. В какой-то момент он отошел к стене — перевести дыхание. Алкоголь приятно шумел в голове, расслаблял, развязывал узлы. Взгляд упал на угол зала. Там, в полумраке, стояли двое — Юнхо и Минги. Даже не танцевали, просто обнявшись, смотрели друг на друга. Между ними было столько нежности, что воздух вокруг, казалось, искрился. — Смотрятся хорошо, да? — Хонджун возник рядом бесшумно. — Очень, — согласился Сонхва. — Они с первого курса дружат. А встречаются всего полгода. — Хонджун помолчал. — Я тогда еще думал: как так? Столько лет просто дружить, а потом вдруг — раз! — и всё. Сонхва промолчал. Смотрел на них и думал о том же. — Ты завидуешь? — тихо спросил Хонджун. — Нет. Просто... смотрю. Хонджун кивнул. Они стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая, как двое людей растворяются друг в друге. А потом взгляд Сонхва упал дальше. Туда, где танцевали Сан и Уён. Они двигались так, будто музыка текла у них в крови. Будто не существовало ничего, кроме ритма и друг друга. Сан вел, Уён подчинялся — или наоборот? — они менялись, перетекали, исчезали в танце. Глаза закрыты, улыбки на губах. Полное, абсолютное растворение. Сонхва смотрел и не мог оторваться. — Ты на них пялишься, — заметил Хонджун. — Они красиво танцуют. — Они вообще красиво всё делают. Вместе. — Вижу. Хонджун помолчал, а потом сказал тихо, почти себе под нос: — Интересно, каково это — так отдаваться? Без страха. Без контроля. Просто... быть. Сонхва повернул голову, посмотрел на его профиль, освещенный разноцветными огнями. — Ты пробовал? — Не с кем было, — усмехнулся Хонджун. И встретился с ним взглядом. Музыка долбила, толпа гудела, а они стояли в двух сантиметрах друг от друга и молчали. И это молчание было громче любых слов. — Пошли танцевать, — вдруг сказал Хонджун. — Я не умею. — Я тоже. Но это же не экзамен. Он протянул руку. Сонхва смотрел на эту руку, на пальцы, унизанные кольцами, на запястье, где бился пульс. И взял. — Только если ты не будешь смеяться. — Буду, — честно сказал Хонджун. — Обязательно. Но ты тоже надо мной смейся. Договорились? Сонхва чуть заметно улыбнулся. — Договорились. И они шагнули в толпу. Музыка накрыла с головой. Тяжелые басы, пульсирующий ритм, свет разноцветными вспышками. Тела вокруг двигались в такт. Сонхва стоял посреди этого хаоса и не знал, что делать. — Расслабься! — крикнул Хонджун прямо в ухо, перекрывая музыку. — Просто двигайся, как чувствуешь. — Я не знаю как! — А никто не знает! Все делают вид! И Хонджун начал двигаться сам. Дергано, нелепо, совершенно не в такт — и абсолютно счастливо. Руки вверх, голова запрокинута, глаза закрыты. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как напряжение отпускает. Алкоголь помогал. Музыка помогала. Этот дурак напротив, вытанцовывающий немыслимые движения, помогал больше всего. Он закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. И начал двигаться. Сначала осторожно, скованно. Потом — смелее. Ритм подхватил его, понес, закружил. Руки поднялись сами собой. Тело извивалось в такт, ноги двигались, бедра покачивались. Он запрокинул голову. Свет бил в лицо — розовый, синий, белый. Кожа горела. Пот стекал по вискам, по шее, исчезал под сетчатой кофтой. Майка задралась, открывая живот. Джинсы сидели низко на бедрах. Он не думал. Не контролировал. Просто двигался — так, как чувствовал. Как никогда в жизни. Хонджун замер. Перестал двигаться, перестал дышать. Просто стоял и смотрел. Это был не тот Сонхва, которого он знал три года. Не идеальный, вылизанный, безупречный Пак. Это был кто-то другой. Тот, кто жил глубоко внутри, под слоями правильности и воспитания. Тот, кого Хонджун никогда не видел, но всегда чувствовал. Он двигался так, будто музыка текла у него в крови. Плавно, текуче, почти неприлично красиво. Выгибался, запрокидывал голову, открывая длинную шею. Руки скользили по телу, по цепи на груди, по майке, по открытому животу. Бедра двигались в ритме, от которого у Хонджуна внутри всё переворачивалось. Свет переливался на его коже, дробился на гранях цепи, и в этом калейдоскопе Сонхва был то чужим видением, то самым близким человеком. Таким красивым Хонджун не видел его никогда. Обиды. Злость. Годы ненависти. Всё это отступало, таяло, исчезало. Сердце колотилось где-то в горле. — Сонхва, — выдохнул он одними губами. Тот не слышал. Продолжал танцевать, закрыв глаза, растворившись в музыке. Хонджун смотрел и чувствовал, как внутри рушится стена, которую он строил три года. Защита. Отрицание. Всё — к черту. Он шагнул ближе. Сонхва распахнул веки. Встретился с ним взглядом. В глазах — ни капли обычной холодности. Только музыка, алкоголь и что-то еще. Что-то, чему нет названия. — Танцуй, — сказал он хрипло. — Ты тоже. Хонджун мотнул головой. — Я лучше посмотрю. Сонхва улыбнулся — пьяно, широко, искренне — и снова закрыл глаза. Продолжил танцевать. Хонджун смотрел, забыв дышать. А потом Сонхва развернулся. Медленно. Плавно. Спиной к нему. И сделал шаг назад. Сонхва прижался — спиной к груди. И начал двигаться. Медленно, тягуче, почти пошло. Бедрами — по его бедрам. Поясницей — по его животу. Лопатками — по его груди. Одна рука скользнула назад, коснулась затылка Хонджуна. Пальцы зарылись в волосы, погладили, сжали легонько. — Ты чего... — выдохнул Хонджун. Голос сел. Сонхва не ответил. Только повел плечами, прижимаясь плотнее. Взял руку Хонджуна — ту, что безвольно висела вдоль тела — и медленно, намеренно медленно положил себе на талию. Прямо на голую кожу там, где задралась майка. Пальцы Хонджуна коснулись ее — и мир рухнул. Тонкая. Такая тонкая, что перехватило дыхание. Изящная, гибкая, горячая. Кожа — шелк, бархат, жидкий огонь. Пальцы сами сжались, чувствуя каждый изгиб, каждое движение мышц. Узкая — пальцы не смыкались до конца. И одновременно сильная. Живая. Дрожащая под ладонью. У Хонджуна в голове взорвалось. Он спал с девушками. С разными. Но ни у одной не было такой талии. Тоньше, изящнее, совершеннее. — Блять, — выдохнул он одними губами. Сонхва услышал. Улыбнулся — краем губ, пьяно, довольно. И продолжил двигаться. А Хонджун стоял, прижимая ладонь к тонкой талии, чувствуя, как под пальцами бьется пульс, и понимал: всё. Конец. Три года ненависти рассыпались в пепел. Осталось только это — горячее тело в его руках, запах алкоголя и духов, и дикое, неконтролируемое желание никогда не отпускать. Трек плавно затих. Повисла секундная тишина — и тут же грянул новый. Быстрый, агрессивный, совсем не тот. Сонхва открыл глаза, поморщился: — Не то. И, не отпуская руки Хонджуна, потащил его сквозь толпу. В коридор. Подальше от музыки, от чужих глаз. В темном закутке у какой-то двери остановился. Прижался затылком к холодной стене. Закрыл глаза. Дышал часто и глубоко — грудь вздымалась под сетчатой кофтой, живот открывался с каждым вдохом. Щеки горели. Губы приоткрылись в пьяной, абсолютно счастливой улыбке. Хонджун смотрел на него и не мог пошевелиться. Этот человек. В этом образе. С этой улыбкой. Прижатый к стене. Дышащий так, будто только что пробежал марафон. — Чего смотришь? — выдохнул Сонхва, не открывая глаз. — Ты... — голос Хонджуна сел. — Ты вообще понимаешь, что... — Понимаю. Сонхва открыл глаза и посмотрел прямо на него. Так, будто видел впервые — или в последний раз. Взгляд пьяный, прямой, беззащитный. От него невозможно было спрятаться. Он медленно протянул руку. Взял ладонь Хонджуна — не спеша, вкрадчиво — и переплёл их пальцы. А потом поднёс к губам. Поцеловал костяшки. Не отводя глаз. Губы у Сонхва оказались сухими и горячими. Хонджуна будто током ударило. Пальцы дёрнулись, но Сонхва не отпустил. А затем ладонь Хонджуна скользнула ниже — Сонхва сам её туда положил. На талию. Прямо на голую кожу, туда, где майка задралась. Он чувствовал, как под его ладонью дышит чужой бок. И сверху легла ещё одна ладонь — тяжёлая, горячая, Сонхва накрыл его руку своей. Не спрашивая. Просто позволяя. Пальцы Хонджуна сжались сами. Сонхва довольно, пьяно улыбнулся. Его правая рука всё ещё прижимала ладонь Хонджуна к голому боку — не отпускала, грела, разрешала. А левой он вдруг взял Кима за запястье. Сжал. Потянул на себя. И Хонджун шагнул вплотную — сам не понял как. Пак взял его за ворот мятой расстёгнутой рубашки, притянул к себе и поцеловал. Уверенно. Жадно. Профессионально, мать его. Губы на губах — горячие, мягкие, умелые. Язык настойчивый, дразнящий — сводит с ума. Рука на затылке — фиксирует, не даёт отстраниться, даже если бы Хонджун захотел. А он не хотел. Он замер на секунду. В голове — взрыв. Тишина. Белый шум. Он ожидал чего угодно. Неловкости. Стеснения. Наивных поцелуев «впервые в жизни». Но не этого. Не этого уверенного напора. Не этих губ, которые точно знают, что делают. Не этого языка, который выбивает остатки мыслей. Сонхва целовался так, будто делал это всю жизнь. Хонджун выдохнул — шумно, судорожно, прямо в его губы — и ответил. Потому что не ответить было невозможно. Потому что тело уже решило всё за него. Они целовались жадно, глубоко — забыв, где находятся. Та ладонь, что уже лежала на талии Сонхва, вжалась сильнее, а вторая пришла следом, обхватила с другого бока, притянула вплотную — так, что захрустели пальцы. Пальцы его — того, кто целовал так уверенно — запутались в волосах, дёрнули, заставляя запрокинуть голову. И Хонджуна повело: от этого движения, от слабой боли, от того, как им распоряжаются без единого слова. Когда воздуха не осталось совсем, Сонхва отпрял. Запрокинул голову назад, тяжело дыша — ключицы ходят ходуном, кадык дёргается. А на губах уже играет лисья улыбка. Довольная. Чуть наглая. Пьяная от поцелуя. — Откуда... — выдохнул Хонджун хрипло. — Откуда ты так умеешь? Сонхва посмотрел на него из-под полуприкрытых век. Усмехнулся. — А ты думал, я только рубашки гладить умею? — Заткнись, — Хонджун шагнул ближе, уперся ладонями в стену по обе стороны от его головы. — Просто... заткнись. — Заставь, — шепнул Сонхва. И Хонджун заставил. Он впился в его губы снова. Жёстче. Голоднее. Контроль ускользал — не хотелось его ловить. Одна рука всё ещё держала — прижимала к стене у самого виска, не давала дёрнуться. А вторая скользнула вниз, нашла талию. Пальцы вжались в горячую кожу — слишком сильно, на грани боли. Считали рёбра. Ловили каждый вздох, каждую дрожь. Сонхва отвечал. Не уступал. Язык скользнул навстречу — не просто дразня, а догоняя, опережая, заставляя забыть, как дышать. Его руки метались по плечам, шее, волосам — тянули ближе, вжимали в себя, не отпускали ни на миллиметр. Хонджун зарычал в поцелуй — низко, глухо, откуда-то из грудины. Тело горело от одного лишь прикосновения губ. Хотелось разорвать на нём одежду, вжать в стену, сделать своей собственностью — здесь, сейчас, не думая о завтра. Такого никогда не было. Ни с кем. Он отстранился на секунду — просто чтобы вдохнуть. Посмотрел в глаза Сонхва. Те блестели. Зрачки расширены, губы припухшие, влажные, чуть приоткрытые. И на них — его вкус. — Ты... — выдохнул Хонджун. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Сонхва улыбнулся. Медленно, пьяно. — А ты? И дернул его за воротник — снова в себя. Кусает нижнюю губу, тянет, отпускает, гладит языком. Рука скользит по груди Хонджуна вниз — по рубашке, по ремню, замирает на пряжке. Хонджун перехватил его запястье. Сжал. Предупреждающе. — Не здесь. — А где? — голос Сонхва низкий, хриплый, с хмелинкой. Хонджун смотрит на него. На эти глаза. На эти губы. На эту шею, по которой сейчас скатывается капелька пота. — Пошли, — сказал он хрипло. — Тут есть комнаты наверху. Сонхва кивнул. Чуть заметно. Не отпуская взгляда. Хонджун взял его за руку — на этот раз сам. Переплел пальцы. Повел за собой. Вверх по лестнице. Мимо пьяных компаний, мимо курящих на ступеньках, мимо чужих удивленных взглядов. Наверх. Туда, где тихо. Где только они. Свободная комната. Холостяцкий беспорядок — чужие вещи, чужая жизнь. Хонджун закрыл дверь, щелкнул замком. Обернулся. Сонхва стоял у двери. Смотрел. Ждал. — Ну? — спросил он тихо. — И что дальше? Хонджун шагнул к нему. Медленно. Не отводя взгляда. — А дальше, — сказал он, останавливаясь в сантиметре, — дальше ты заткнешься. Хотя бы на минуту. — А если не хочу? — Тогда я найду способ тебя заткнуть. Сонхва усмехнулся. Вызывающе. Дразняще. — Попробуй. Хонджун попробовал. Он шагнул вперёд — мягко, но так, что Сонхва пришлось отступить к стене. Одна ладонь легла на талию, вторая скользнула на затылок, пальцы зарылись в волосы — глубоко, жадно. А потом — поцелуй. Глубокий. Медленный. Никакой спешки. Только вкус. Только тепло. Только дыхание — оно путается, смешивается, перестаёт быть раздельным. Становится одним на двоих. Сонхва отвечает. Не уступает — просто не собирается проигрывать. Его руки на плечах Хонджуна, скользят вниз по спине, вцепляются в ткань рубашки. Тянут вверх — нетерпеливо, почти грубо. Хонджун отрывается на секунду. Смотрит в глаза — чёрные, бездонные, с зрачками, которые разъели всю радужку. — Раздень меня, — выдыхает он. Сонхва усмехается. Пальцы ловко расстегивают пуговицы — одну за другой. Не торопясь. Дразня. Касаются ключиц, груди, живота. Хонджун шипит сквозь зубы. Чувствует, как теряет контроль. Когда рубашка падает на пол, он снова впивается в губы Сонхва. Руки — везде. На талии, на спине, под сетчатой кофтой, на голой коже. Такая тонкая. Такая горячая. Пальцы считают позвонки, гладят поясницу, сжимают бедра. Хонджун стягивает с него сначала сетчатую кофту — через голову, нетерпеливо, путаясь в рукавах. Сонхва помогает, поднимая руки, и на секунду они оба замирают в этом движении — слишком интимном, слишком доверительном. Кофта летит на пол. Под ней — черная майка. Та самая, укороченная, облипающая. Хонджун смотрит на неё секунду. Потом встречается взглядом с Сонхва. Спрашивает взглядом — можно? Сонхва кивает. Чуть заметно. Хонджун тянет майку вверх. Медленно. Очень медленно. Открывая живот, грудь, плечи. Сонхва поднимает руки, помогая, и когда майка слетает, они оба выдыхают. Теперь раздетые по пояс. Кожа к коже. Грудь к груди. Хонджун отстраняется, чтобы посмотреть. В тусклом свете из окна Сонхва кажется вырезанным из мрамора. Плечи, ключицы, грудь, живот. Каждая линия — совершенство. Каждый изгиб — произведение искусства. — Ты охренительно красив, — выдыхает Хонджун. — Не останавливайся, — шепчет Сонхва в ответ. Хонджун усмехается. Наклоняется к его шее — кусает, вылизывает, засасывает, оставляя метки. Сонхва запрокидывает голову, слабо бьется затылком о стену, стонет сквозь зубы. Руки Хонджуна расстегивают его джинсы. Тянут вниз вместе с бельем. Сонхва помогает — нетерпеливо, сбиваясь. Они стоят друг напротив друга. Почти голые. Тяжело дышат. Хонджун смотрит на него — всего. На это тело, которое он ненавидел три года. Которое сейчас дрожит от желания. Которое хочет его так же сильно, как он сам. — Ты... — начинает он, но Сонхва не дает договорить. Тянется к нему, берет за затылок, притягивает к себе. И заключает в поцелуй. Глубокий, медленный, смакующий. Язык скользит в рот Хонджуна, дразнит, обещает. Тот выдыхает в этот поцелуй всю злость, всю ненависть, все три года. Сонхва отрывается на секунду, смотрит в глаза — и мягко, но уверенно толкает Хонджуна назад. Тот послушно отступает, пока ноги не упираются в край кровати. Падает на спину, раскинув руки — покорно, будто только этого и ждал. Пак нависает сверху. Медленно. Хищно. Красиво, как зверь, который не торопится. Упирается ладонями по обе стороны от головы Хонджуна, смотрит в глаза. Губы — в сантиметре. Ким чувствует его дыхание — горячее, сбивчивое, с нотками выпитого вина. — Не двигайся, — шепчет Сонхва. И начинает спускаться. Сначала — поцелуй в уголок губ. Потом в подбородок. В шею — там, где бьётся пульс. Хонджун сжимает челюсть до скрежета, чтобы не застонать сразу. Пальцы впиваются в простыни — костяшки белеют, ткань натягивается. Он не двигается. Но когда Сонхва проводит языком по яремной ямке — медленно, влажно, с лёгким нажимом — стон всё равно прорывается. Глухой. Злой. Сквозь стиснутые зубы. Сонхва спускается ниже. Касается губами ключицы — и Хонджуна пробирает дрожь, потому что это не просто прикосновение, а почти укус, почти обещание. Грудь. Язык описывает круги вокруг соска — сначала один, медленно, дразняще, потом другой. Дует на влажную кожу — Хонджуна выгибает от контраста. И снова касается — уже ртом, горячо, настойчиво. Хонджун запрокидывает голову, вцепляется в простыни мёртвой хваткой. — Ты... блять... — Тише, — шепчет Сонхва, и этот шёпот вибрацией отдаётся в груди. И продолжает. Живот. Он целует каждую мышцу — не спеша, будто читает пальцами и губами рельеф пресса. Язык скользит по дорожке волос вниз, оставляя влажный след, который тут же стынет на воздухе. Хонджун не видит, но чувствует — каждое движение, каждое дыхание. Вокруг пупка — особенно чувствительно, там Сонхва задерживается, водит кончиком языка, и низ живота сводит судорогой. Пальцы расстёгивают ремень. Хонджун слышит звон пряжки — и этот звук режет тишину. Ловко. Умело. Молния расходится с тихим «шшш». Пуговица выскальзывает из петли. Хонджун приподнимает голову, смотрит вниз — и перестаёт дышать. Сонхва на коленях на полу. Между его ног. Одним движением тянет джинсы вниз — вместе с бельём, освобождая, открывая. Кожа встречается с прохладным воздухом — и Хонджуна бьёт мелкая дрожь. Сонхва смотрит снизу вверх. Глаза — чёрные, бездонные, зрачки разъели радужку. Губы — припухшие, влажные, чуть приоткрытые. И не отводит взгляда. — Смотри на меня, — говорит он тихо. И наклоняется. Первое касание — языком, осторожно, пробуя. Хонджун выдыхает — судорожно, громко. Руки сами тянутся к волосам Сонхва, но он ловит их, переплетает пальцы, прижимает к постели по обе стороны от бедер Хонджуна. Ким сжимает простыни. Закрывает глаза. Открывает. Не может не смотреть. Сонхва берет в рот. Медленно. Глубоко. Смакуя каждый миллиметр. Хонджун стонет. Громко, не сдерживаясь. Выгибается, но Сонхва держит — ладони на бедрах, не дает двигаться, сам задает ритм. Губы, язык, горло — всё работает слаженно, умело, сводя с ума. — Откуда... — выдыхает Хонджун, задыхаясь. — Откуда ты так... Сонхва мычит в ответ — довольно, дразняще. Вибрация отдается в паху, в позвоночнике, где-то в затылке. И он ускоряется. Чуть-чуть. Самую малость. Хонджун ловит ртом воздух. Мысли плавятся. Только ощущения — горячо, влажно, глубоко. Только этот человек на коленях, который смотрит на него снизу вверх и делает невозможное. Пак наклоняется снова. Медленнее. Глубже. Доводит до грани — и отступает. Снова. И снова. Хонджун стонет в голос, выгибается, сжимает простыни, умоляет — взглядом, хрипом, дрожью. — Пожалуйста... Сонхва смотрит на него. На этого человека, который всегда был дерзким, наглым, неуязвимым. Который сейчас лежит под ним, обнаженный, открытый, готовый на всё. И берет глубоко. До основания. Без остановки. Хонджун выгибается дугой — стон рвется из горла, не сдерживаясь. Пальцы вцепляются в простыни, костяшки белеют, голова запрокинута. — Сонхва... Сонхва, блять... Тот не останавливается. Двигается ритмично, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Губы плотно обхватывают, язык работает — то дразнит, то давит, то обводит по кругу. Хонджун чувствует, как приближается край. Как напряжение скручивается внизу живота, как мышцы каменеют, как дыхание сбивается окончательно. — Я... я сейчас... И Сонхва останавливается. Просто замирает. Губы на месте, но ни движения. Смотрит снизу вверх — глаза черные, влажные, довольные. Хонджун стонет от отчаяния. Дергается бедрами, пытаясь продолжить, но Сонхва держит — руки на бедрах стальным захватом. — Не спеши, — шепчет он, едва касаясь губами. Горячее дыхание обжигает кожу. — Ты... блять... Сонхва... — Тише. И снова берет в рот. Медленно. Томительно. Дразня. Язык выписывает узоры — вдоль, поперек, по кругу. Губы сжимаются, расслабляются, снова сжимаются. Хонджун сходит с ума. Дышит рвано, стонет в голос, выгибается, пытается поймать ритм. Сонхва позволяет. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы подвести к грани — и снова отступить. Слюна стекает по его подбородку — прозрачная, тягучая. Капает на шею, на грудь, смешивается с потом. От припухших губ к головке все еще тянутся тонкие ниточки — липкие, прозрачные, рвутся, когда Сонхва делает судорожный вдох. Глаза слезятся от напряжения — глубоко, слишком глубоко, горло работает на пределе. Слезы текут по щекам Сонхва, но он не замечает. Не вытирает. Только смотрит снизу вверх на Хонджуна — и улыбается краем губ. Дышит рвано, шумно. Грудь вздымается. По подбородку все еще тянется влажный след, смешанный со слюной и слезами. Хонджун видит это. Видит его мокрое лицо, красные глаза, эту улыбку сквозь слезы. И это ломает его окончательно. — Пожалуйста... — хрипит он. — Пожалуйста, Сонхва... Сонхва останавливается. В последний раз. Поднимает на него мокрые глаза — покрасневшие, опухшие, с размазанными по щекам слезами. Губы припухли, блестят, к нижней все еще липнет прозрачная нить слюны — тянется от самого рта, дрожит в воздухе, когда он шумно выдыхает. Улыбается — медленно, довольно, обещающе. — Попроси еще, — шепчет он хрипло. И в этот момент что-то в Хонджуне обрывается. Он рывком садится на кровати. Хватает Сонхва — резко, сильно, без предупреждения — и поднимает. Тот даже не успевает охнуть. В следующую секунду Хонджун уже укладывает его на спину. Жестко. Вдавливает в матрас. Нависает сверху — тяжело дыша, с бешеными глазами. — Ты... — выдыхает он. — Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? Сонхва смотрит на него снизу. Улыбается. Спокойно. Довольно. — А ты? Хонджун не отвечает. Он набрасывается на его шею — впивается зубами, оставляя следы укусов, слишком жадно, слишком нетерпеливо. Будто голодный зверь, которого слишком долго держали на цепи. Кожа Сонхва под губами солёная, горячая, сбитый пульс бьётся где-то под языком. Сонхва стонет громко, не сдерживаясь. Запрокидывает голову, открывая шею целиком, отдаваясь. Руки вцепляются в плечи Хонджуна, ногти царапают спину, оставляя горящие дорожки. — Ах... да... — шепчет он, срываясь на выдохе. — Да... ещё... Хонджун спускается ниже. Медленно, как будто смакуя каждую секунду. Он проводит языком по груди Сонхва — влажно, дразняще, с лёгким нажимом. Касается соска и Сонхва выгибается дугой, вжимаясь в него всем телом, стон переходит в полукрик. Хонджун не останавливается. Целует живот влажными, жадными поцелуями, покрывает кожу солёными следами. Покусывает — тут же зализывает, чувствуя, как под языком вздрагивают мышцы. Ладони ложатся на бока, пальцы вжимаются в кожу, пересчитывают рёбра. Сонхва дрожит под его руками — мелко, часто, дышит так, будто только что бежал. А Хонджун только крепче притягивает его к себе, вжимая, не давая выдохнуть. Они борются. Не всерьёз — по-другому. Сонхва пытается перевернуться, перехватить контроль — Хонджун не даёт, прижимает бёдрами, ловит его руки, фиксирует над головой. Сонхва вырывается, смеётся прямо в поцелуй, стонет и снова проигрывает, потому что не хочет выигрывать. — Лежать, — рычит Хонджун. — А если не хочу? — Придется. Сонхва дёргается — пытается скинуть, вырваться. Хонджун ловит этот момент. Набрасывается на его губы поцелуем — злым, голодным, почти звериным. Кусает так, что на языке выступает привкус металла. И тут же языком по ранке, зализывая, не давая опомниться. Стон Сонхва уходит прямо ему в рот — громкий, с хрипотцой. Пальцы вцепляются в волосы Хонджуна, натягивают до боли у корней, требуют продолжения. Хонджун отрывается. Смотрит в глаза — свои собственные, дикие, горящие, с зрачками, которые съели всё вокруг. — Ты ахуел, — выдыхает Ким, глядя на него сверху вниз. — Ты вообще ахуел, Пак Сонхва. — А что не так? — Сонхва улыбается снизу — довольно, пьяно, нагло. — Что не так? — Хонджун проводит рукой по лицу, стирая пот и чужие слезы. — Ты... мы... я не знаю даже, с чего начать. — Ничего не говори, — Сонхва тянет его за шею вниз, прижимается губами к виску, к скуле, к уголку губ. — Просто... будь здесь. Со мной. — А завтра? — Завтра разберемся. Хонджун смотрит на него. На этого человека, который всего час назад стоял в дверях в этом безумном прикиде. Который танцевал так, что у Хонджуна сердце останавливалось. Который сейчас лежит под ним, мокрый, растрепанный, счастливый. — Ты ненормальный, — говорит Хонджун. — Знаю. — И я, видимо, тоже. — Значит, подходим друг другу. Хонджун усмехается. Наклоняется, кусает его за плечо — не больно, скорее щекотно. — Заткнись, — бормочет он в кожу. — Заставь. И борьба начинается снова.