По секрету

      Аркаша оставляет эмку на другой стороне парковки, чтобы выглядело не так подозрительно. Как и каждый вечер пятницы последней недели месяца он проходит мимо входа в спортзал и заходит в соседнюю дверь. Главное, что каждое движение вопиюще будничное, без заметного волнения или лишней проверки, не следит ли кто-нибудь за ним.       Четверть часа тому назад Марин написал, что сегодня на их месте особенно тихо, так что волноваться точно не о чем.        Аркаша вежливо улыбается знакомой девушке на ресепшене, и та услужливо выдаёт ключ от номера (на деле же запасной от того, в котором уже ждёт его Марин). В наличных случайно теряются лишние пятьсот рублей.       Поднимается по запасной лестнице, чтобы было невозможно отследить, на каком этаже он выходит.       Спешит.       Когда открывает тяжёлую металлическую дверь, сперва оглядывается, стреляет взглядом в не работающую исключительно на этом этаже камеру, а только потом, убедившись, выходит. Тихий писк, щелчок. — Что-то ты сегодня задержался, — родной голос. Аркаша, заперев за собой дверь, на ходу стягивает кеды, куртку, чтобы уже через считанных пару секунд обнять со спины и, как любит, поцеловать в шею. Марин прикрывает крышку ноутбука, обвивает его руки своими. — Прости, пришлось доделать один проект, — мурчит Аркаша. Марин долго обижаться не может, но смотрит, всё же, с укором. — Зато завтра у меня выходной. — Это хорошо, — Марин тает в улыбке и, развернувшись в сильных руках, привычно тянется за поцелуем, — даже очень.       Аркаша приникает к губам первым, гладит знакомые линии, мягко касается, растягивая удовольствие после долгого воздержания. — Мне не нравится ждать так много, — шепчет Аркаша, залазя ладонями под чужую кофту. Марин вздыхает, улыбается краешком рта, трогая сильные плечи. — Кому нравится, — полушёпотом. Аркаша, как и при каждой подобной встрече, тает от его слов, от простого осознания, что всё взаимно, от возможности быть рядом и целовать любимое тело, разговаривать с ним, слышать ответное чувство. — Я так плох в притворстве, — смягчает тишину Аркаша. — Это ужас… Мне до сих пор стыдно за то, что было на прошлой неделе. — Да, ты и правда отвратителен в этом, — улыбается Марин. — Вечно смотришь так, будто сорвёшься и поцелуешь. — Ну хочется, — оправдывается Аркаша, подводя к кровати. Марин тянется к выключателю в проходе — гаснет свет. — И мне, — шепчет он в губы, ладонями скользя по заросшим щекам. Мокро, настойчиво, долгожданно.       Шелестит постельное.       Марин легко стягивает с него кофту, оставляет на краю кровати, после будто бы по-новому изучает крепкое тело, пальцами обводит контуры мышц, пробует. Аркаша, соскучившийся до безумия, от прикосновений слабеет: взгляд теряется, чувства бушуют, руки невольно сгибаются, губы еле цепляются.       Первые движения и сразу жадные, нетерпеливые. Марин расстёгивает ремень, утягивает поцелуями в пучину страстного желания, касается внизу, крадя лёгкий стон губами. Он выгибается, запрокидывает голову, чтобы Аркаша мог в привычном темпе расцеловать всю шею до красноватых пятнышек, сходящих за два-три дня. Кофта уже закаталась до груди, и Марин помогает её снять. Сразу же поцелуи по груди, вниз, по поджатому животу, ещё чуть ниже, чтобы до поощряющих стонов и пальцев в волосах, пока расстёгивает джинсы. — Вкусно пахнешь, — комплимент шёпотом. Аркаша улыбается довольно в ответ, касается губами рёбер, ключиц, плеч. — Хочу тебя пиздец.       Слова, откровенные, но сказанные едва слышно, жаром прокатываются по спине, зажигают желание, сводят с ума постепенно, но верно. В одном белье, на большой кровати, истрогать друг друга до дрожи, мурашек и сильного напряжения, показать, насколько соскучились, насколько нужны друг другу и как наплевать на всех остальных.       Аркаша оказывается на спине.       Марин ложится рядом, целует, ищет прикосновений в больших ладонях, закидывает ногу между худых, изученных до самых светлых родинок, трогает-трогает-трогает без конца. — Как думаешь, тебя сегодня будет хорошо слышно? — с хитрой улыбкой, самодовольно, а параллельно пальцами под бельё. Аркаша не стесняется: выгибается, постанывает, пока рука двигается в хорошем темпе, толкается, сжимая смуглую кожу. — Смотря, как поработаешь, — пытается пошутить Аркаша, но улыбка быстро сползает с лица, когда Марин начинает целовать шею, лезть пальцами ниже, под мошонку, трогать там, где ещё ничего не было. — Ты… ты… Марин, м-м… — Ты бы хотел? — мягко спрашивает, вылавливая нетрезвый взгляд. Пальцы замирают на грани. Аркаша вслушивается в желание тела, в фантазии, дышит часто и тяжело, но ноги не сводит. Чужая ладонь там ощущается странно правильно, не вызывает противоречивых чувств. — Ну… — тянет он, а потом взглядом натыкается на взволнованные, но готовые к продолжению карие, — да, — и сдаётся. — Если захочешь остановиться, просто скажи, всё в поряд- — Марин, ну я же не девственница, — усмехается он, пока парень тянется за смазкой. — Ну-у… — Ой, — и легонько бьёт кулаком в плечо, — завались.       Марин тихо смеётся.       Щёлкает крышечка. В полумраке едва видно, что он делает, но Аркаша всё равно следит. Внушительное количество смазки стекает по среднему и безымянному пальцам. Марин оставляет тюбик на постели. — Будем пробовать? — с лаской, нежеланием навредить или пойти против воли. Большой палец медленно размазывает гель. Аркаша сглатывает. — Да. — Тогда снимай, — просто отвечает.       Любопытство так и рвётся наружу, и Аркаша — не без стыда — стягивает бельё. Марин ложится ближе. Карие в карие с ожиданием, с трепетом момента. Рука опускается между ног, скользит вдоль, тормозит совсем близко. Аркаша выдыхает, поглаживая мариново предплечье.       Пальцы касаются.       Аркаша старается не зажиматься, но выходит плохо. Подушечками Марин медленно скользит по мышцам, следит за реакцией, целует в уголок приоткрытых губ, давит. — М-м… — выгибается, голова идёт кругом. Средний входит на две костяшки, когда Аркаша зажимается. — Тише, тише, — успокаивает Марин, целует линии ключиц, чуть вынимает. — Просто… — М? — Давай, — и сам касается ладони, чтобы направить внутрь. Марин прижимается губами к груди, высоко вздымающейся, проникает глубже, ещё глубже. — Не больно? — тихо спрашивает, рассматривая растерянное выражение лица. — Нет, нет… — выдыхает. — Можешь, — просит, и Марин плавно входит полностью. Лёгкое жжение, тянущий низ живота и задурманенный ощущениями разум. — Боже…       Наверное, по-хорошему ему должно быть стыдно за то, что священная девственность вообще кому-то досталась, но это же Марин. — Ты очень горячий внутри…       Этот любимый придурок. — Замолчи, — шипит Аркаша, но в такт плавным толчкам всё же двигается.       Марин проталкивается вторым, поцелуями удерживает на кровати, когда Аркаша от боли выгибается и растерянно дышит. Довольно быстро он понимает, как расслабиться и позволить пальцам скользить внутри, доводить до приятного. — Там… скажи, когда будет хорошо, — пылом шёпота по груди. Аркаша едва улавливает потерянные карие, наслаждающиеся процессом близости так же, как и он сам. Пальцы давят, проникают не до конца — и Аркаша разбивается прямо на постели. Всё тело словно тает и одновременно раскалывается на мелкие кусочки. Он не слышит собственного стона, жмурясь. Резкий глубокий вдох. — Тут… — Ты же не… блять, — бёдра покрываются испариной, когда Марин только и давит на это бесконечно приятное место, заставляющее одновременно просить большего и избегать ощущений «слишком». — Марин, Марин, пожалуйста, Марин… — Чего ты хочешь?       А Аркаша хочет чувствовать себя униженным, быть вжатым лицом в постель, вытраханным до закатанных глаз и дрожащих бёдер, ощущать его внутри настолько глубоко, насколько это вообще возможно, но как сказать об этом ему? — Почему ты не читаешь мои мысли, — шепчет Аркаша, с намёком отталкивая его руку. — Но ты ещё недостаточно… — Молчи, — сипит, переворачиваясь на живот. — Мне, наверное, лучше знать. — Я больше чем два пальца, — предупреждает взволнованно, но всё равно усаживается на сжатые бёдра. — Да неужели, — пьяно улыбается Аркаша. — Понял, — усмехается Марин, не жалеет смазки. У Аркаши в предвкушении тянет низ живота, пока гель стекает между. Большой палец оттягивает ягодицу — и Аркаша стискивает подушку, когда он проскальзывает прямо по раздражённым мышцам. По рукам — мурашки, в голове — туман.       Жаркий выдох, пот по спине, слабость в животе, когда Марин пристраивается, давит. Головка едва входит — и Аркаша неприкрыто стонет, цепляется за что попало, лишь бы угомонить разбушевавшийся организм.       Ещё и горячие ладони Марина на пояснице, вдавливающие, удерживающие, крепкие бёдра, прижавшиеся к его худощавым, и то, как он проникает глубже до дрожи медленно, — всё заставляет Аркашу выгибаться и послушно подстраиваться под движения, теряя рассудок. — Пиздец ты тугой, — выдыхает Марин, войдя не больше чем наполовину. — Ахуенный…       Самый грязный мат, сказанный прямо в затылок, от которого рассыпаешься, теряясь в ощущениях.       Аркаша оставляет стоны, сладкие выдохи, всхлипы в подушке, пока время и пространство прекращают своё существование. Марин чуть выскальзывает, затем входит глубже и в том же темпе продолжает, пока не прижимается к ягодицам.       Он приходит в себя только спустя несколько минут, наконец начав ощущать влагу на шее и спине от поцелуев, а затем и слышать убаюкивающий голос.       Заполненный до странных ощущений в животе, он на пробу двигает тазом и хнычет, потеревшись о одеяло: двойная стимуляция даёт о себе знать. — Могу? — мягко спрашивает он. — Зачем ты спрашиваешь? — риторический вопрос — и тут же тонет в первом немом стоне. Марин начинает двигаться.       Первый толчок моментально доводит до закатанных глаз. Это ощущается гораздо лучше, чем он себе представлял.       Горло начинает саднить на пятый.       Тела напряжены, влажные, скользкие от пота, стоны громче, выжатее, скрип кровати чаще, дрожь ощутимее. — Мы правда это делаем? — с сорванным дыханием и полной наслаждения улыбкой спрашивает Аркаша. — Мы правда это делаем… — шепчет Марин, оставляя заметное пятнышко на бледной шее. Аркаша вжимается щекой в подушку, пытается отдышаться, теряется.       Марин прекрасно знает, как его довести, поэтому играется, дразнит, подводя к пику, но не достигая его. Аркаша его и обожает, и ненавидит за это.       В какой-то момент ладонь вынуждает приподняться и соскальзывает на член, проводит вверх-вниз, и Марин тут же взволнованно спрашивает: — Тебе точно приятно? — вкрадчивым шёпотом на чувствительное ухо. — Ты не напряжён… — Да, но я на краю, — хрипло, с намокшими глазами.       Марин размазывает выделившееся по головке, изучает реакцию, но отступает, когда Аркаша давит на предплечье. — Просто… — срывается с губ. Аркаша не может сказать, поэтому направляет его руку к своему лицу. Марин выдыхает жарко, явно уловив намёк.       Оказывается, когда тебя вжимают лицом в подушку и дерут, как последнюю суку, воздух заканчивается катастрофически быстро.       Марин ещё и пробирается пальцами в волосы, сжимает, тянет, пользуясь им, и это ощущение пошлости доводит за несколько быстрых грубых толчков. Аркаша едва успевает вдохнуть, чтобы не потерять сознание от сумасшедшего ритма.       Он сжимается, пульсирует, пока по всему тазу расходятся волны удовольствия. — Бля-ять, блять, — гортанное, тянущееся.       Марин не останавливается — и всё тело искрит. — Хорошо, хорошо… — впитывается в кожу, когда Марин вжимается в него, заканчивая.

***

      Аркаша вытирает голову полотенцем, выходя в одном белье из ванной. Марин отвлекается от бессмысленного щёлканья каналов, скользит разморённым взглядом по выраженным мышцам на торсе, зовёт к себе одним понятным кивком. Пара шагов (не без боли), полотенце на край кровати — и он заползает к парню, лёгким касанием руки раздвигает чужие ноги и, выжатый, устало ложится на пах. Тут же знакомые пальцы начинают перебирать влажные кучеряшки — мурашки бегут по телу незамедлительно. Аркаша прослеживает родинки на бедре, накрывает его ладонью и медленно скользит вдоль, соединяя россыпь большим пальцем, поднимает взгляд. — Что делать-то будем? — спрашивает тихо, неуверенно, глядя на расслабленного Марина. Тот только тихо вздыхает. — Не знаю, — одна и та же тема преследует их уже несколько месяцев, а то и пару лет, но оба слишком боятся хоть что-то предпринять. — Мне кажется, я живу только этими вечерами. Так хочется каждый раз просто остаться здесь с тобой надолго… — Я понимаю, — кивает Аркаша и, уловив наступившее тяжёлое молчание, отворачивается, прикрывает веки.       Пальцы продолжают держать в реальности, перебирая пряди. — Я бы хотел, — тихо выдыхает Марин спустя пару минут бормотания телевизора. — Я тоже, — соглашается Аркаша, вырисовывая большим пальцем круги на чувствительной стороне бедра. — Как бы было проще, если бы кто-то из нас был девушкой… — Угу, — кивает он в ответ. — Но мне нравится твой член, а тебе — мой, так что не думаю, что это сработало бы, — усмехается Марин и протирает пальцами свободной руки глаза.       Аркаша грустно улыбается, тая в мечтах о том, как они могли бы начать жизнь заново, в другом городе, только вдвоём, без страха не оправдать ожидания, разочаровать, потерять статус, работу и близких. — Знаешь, — нарушает тишину он, — если бы у нас когда-нибудь получилось… — пальцы в волосах замирают. — Я бы хотел делить бытовуху с тобой.       Марин слышно усмехается. — А я бы даже согласился выдерживать твоё невыносимое поведение, — намекает он на то, как Аркаша недавно залип на него на стриме. — Это просто максимум моей любви. — Ой, да завались, — смеётся Аркаша и щипает его за бедро. — Ай! — дёргается Марин, но потом расплывается в улыбке, ласковой до невозможности. — Придурочный.       Аркаша ещё несколько минут с улыбкой водит по родинкам, пересчитывая и сбиваясь, будто пытается запечатлеть момент в памяти. — Мы же не плохие, да? — почти шёпотом тревожащие мысли. — Нет, — легко отвечает Марин, взъерошивая волосы на затылке. — Просто не в то время и не в том месте.       А в следующей за этими словами тишине нет напряжения или страха, только простое принятие, смирение. Аркаша закрывает глаза окончательно. В темноте, окружившей, нет одиночества, недоверия или боязни остаться ни с чем. И это ощущение безопасности накрывает его с головой. — Я люблю тебя, — шёпотом в тёплую кожу.       Марин отвечает тем же признанием едва ли не тише, чем он сам, и скользит пальцами по шее, успокаивая взбудораженные разговором нервы. Аркаша проваливается в сон.