Темные Линии

      — Ты уверен, что нам надо это кушать? Выглядит невкусно. Представляю, как гадко будет нашему языку, фу, — Ян, как всегда, сидит на своём любимом месте на кухне, на подоконнике, подтянув колени к груди, и с кислой миной оглядывает Ярослава. Он одет в любимую белую майку с карикатурным рисунком черепахи и в джинсовые шорты с рваными дырками. На ногах — носки с вышивкой красного зверя, пытающегося откусить ступню. Не дождавшись ответа от пялящегося на горстку таблеток Яра, парень отворачивается и принимается за самое бесполезное занятие: наблюдать, как хлопья снега постепенно отбеливают город. Его угловатые и хитрые черты лица золотит свет от уличного фонаря, что изредка помигивает, готовый вот-вот отключиться. Ян обхватывает колени руками, татуированными тонкими полосами с утолщениями в некоторых местах, окольцовывающие предплечья. На ногах от икр до колен такие же… татуировки.       Белая копна волос Яна поверх сбритых висков светится, как какой-то пучок заколдованного мха в плохом освещении кухни. Лампочку в верхнем свете так и не поменяли, уже месяц прошёл, как она погорела, так что семья Яра довольствуется маленьким светильником на столе. Сестра ленится, мать работает и устаёт, а Яр… он просто не знает такой базы, как менять лампочку. И немного побаивается — вдруг током шибанет.       — Надо, — неуверенно шепчет Ярослав, всё ещё сверля взглядом таблетки. Он наливает себе в стакан с Бэтменом воды из фильтра. Ставит на стол. Яр использует этот стакан, чтобы запивать лекарства, и только его, никакую другую посудину. Это — его привычка. Или лучше сказать… ритуал.       Он снова смотрит на таблетки, как будто пытается углядеть в них что-то особенное или сдвинуть взглядом.       — Тебе решать, — Ян пожимает плечами. Чернющими глазами он смотрит, как по протоптанной тропинке пробегает собака и скрывается за углом.       Яр выглядит как полная его противоположность. Если Ян щеголяет по дому в открытой одежде, то Ярослав весь укутан в кучу шмотья. Оранжевая толстовка, поверх неё спортивная чёрная с белым кофта. Чёрные штаны с белым узором пламени на одной штанине, всё это — попытка защитить хрупкое тело от переизбытка энергии внешнего мира. Он чувствует себя комфортно, а значит, всё нормально.       — Пингвины на проводах…       — Что, прости?       — Они зимой не улетают, — тихонько напевает Ян. Зелёные глаза Ярослава блестят бешенством. Он, позабыв про таблетки, быстро достаёт телефон и открывает заметки, записывая стихи своего товарища. С опечатками, но исправить значит не успеть за мыслью Яна.       — Ну почему тебя приспичило именно сейчас? — сквозь зубы цедит Яр.       — Пингвины на проводах, — Ян улыбается. Издевательство над Ярославом ему явно доставляет удовольствие. — Глядят, как снег под ними тает.       Он сползает с подоконника и направляется в сторону двери.       — Ты закончил? Всего одно идиотские четверостишие? — ворчит Яр. Он дописывает строчку в телефон. Память устройства уже до отказа забита творческими стихоплетскими порывами Яна, можно уже публиковать сборник стихов «Строчки Психопата». Именно психопатом Яр его и считает. И это абсолютно оправдано его сумасшедшим поведением.       — Да. Пока хватит, а теперь надо отчаливать. Открой дверь.       Ярослав фыркает и сжимает левой рукой стакан. Вода в нём едва дрожит. Он сдувает упавшие на глаза русые, близкие к ржавому цвету, волосы по плечи. Ему совсем не хочется отвечать, а тем более действовать. Наглости Яна можно позавидовать, и Ярослав не собирается вновь плясать под его дудку.       — Сам открой, дурак.       — Тебе сложно? Я не хочу через неё проходить…       Яр молчит. Он может всё закончить, проглотив таблетки, но кругляши остаются нетронутыми.       Дверь открывают силы извне: Ян прилипает к стене и оказывается зажат между. Он не издаёт ни звука. Кажется, что он даже не дышит. В комнату заглядывает незнакомая по лицу девочка в синей пижаме. Ярослав прищуривается. Её черты плывут и размазываются, парень не может определить, какой формы у неё глаза и насколько тонки губы, курнос ли нос. Для него лицо девочки — размытое цветное пятно, чем-то напоминающее отражение в изрезанной кругами и рябью воде. Оно подрагивает — девочка что-то говорит.       — Ты йогурт последний съел?       Яр по голосу понимает, что это его сестра, и хватается за голову, осознавая, что сейчас происходит.       — О нет, нет… Опять…       Не смотреть. Не смоТРЕТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ!       — Как0е се1одня числ0? — бесполый голос искажён радиопомехами. В ушах стоит белый шум, тихий шёпот костра, потрескивание вперемешку с шипением.       НЕ СЛЫШАТЬ!       Он закрывает уши и утыкается лбом в стол, закрывает глаза. Его тонкие пальцы с обгрызенными ногтями дрожат, Яр перебирает волосы, чуть ли не выдёргивая их — проверенный способ успокоиться.       Но ритуал не работает.       — Се1дце бьётс0 слишк0м си1ьн0, — голос слышен сквозь бессвязные речи костра. Он не принадлежит живым. — Из1авься 0т не10…       — Не! — кричит Яр. Таким простым словом он зовёт о помощи, намного быстрее, чем слагать «помогите». Сейчас, когда его разум вновь трещит по швам, он не способен внятно произнести что-то, состоящее из больше чем двух букв. Он бьётся лбом о стол в надежде, что это приведёт разум в чувства, но удар лишь усугубляет положение — по черепной коробке расползается боль, острыми шипами вонзаясь в лобную долю головного мозга.       — Мам, Ярик снова бредит, — он едва может слышать голос сестры через… т0к, тук, е10 не д01жн0 су1ств0ват1… шёпот далёких звёзд.       — Оставь его, — издали слышится усталая просьба матери. — Раньше справлялся и сейчас справится.       Нет, он не справляется.       Не справится.       Помогите.       — 1ы слы1ишь к0к бу1лит кр010? — голос без реального источника звука становится громче и заполняет собой всё пространство. Яр начинает слышать, как кровь бурлит по венам, пульсирует, журчит, течёт, пЕрЕдВиГаЕТся, он до боли стискивает уши, но это тоже самое, как черпать воду дуршлагом. Не поможет. Все звуки родом изнутри.       Хлопок. Сестра закрывает дверь с другой стороны, оставляя Ярослава наедине со своей погибелью.       — Эй, — тихий голос Яна едва пробивается сквозь толщу шуршания и… те1е г1устн0?.. космического шёпота. Ярослав никак не реагирует, лишь сильнее жмурит глаза. В темноте начинают плыть оранжевые круги.       — ЭЙ! — Ян, как всегда, слишком шумный для этого мира. — ВЫПЕЙ ИХ!       Кого «их»?       — Таблетки!       Яр открывает глаза. На некогда мрачной кухне становится слишком светло: все предметы вокруг размыты, но имеют яркие вырвиглазные цвета, яблоки (Яр помнит, что это именно яблоки, а не куски слизи) в корзинке для фруктов теперь кислотно-зелёные, скатерть вся в пятнах, как будто её использовал вместо палитры неопытный художник. Он все ещё держит уши закрытыми… п0ст010нись, к0р01ь ид1т… пытаясь заглушить шум. Ярослав пялится перед собой, не в силах разглядеть таблетки — они попросту сливаются с тем, что называют скатертью.       — Справа, на ощупь, — голос Яна едва различим на фоне глухого треска костра. Ярослав ведёт рукой по столу, сперва в другую сторону, ведь понятие право и лево размываются так же, как и мир вокруг. — Это лево!       Он вздрагивает, дёргает рукой и нащупывает небольшие кругляши. Пальцы дрожат, он едва может подцепить таблетки. Юноша глотает их, не запивая, и специально падает на пол. На холодном линолеуме бороться легче.       Яр сворачивается калачиком, закрывая уши и глаза. Так он пытается сохранить остатки разума внутри своего крошечного тела. Вдох… см0т1и, теб0 се10дня в1зет… Вдох… Вдох… Он старается сосредоточиться на дыхании, один из методов борьбы с приступом от специалиста, но получаются лишь рваные вдохи и короткие выдохи. Ярослав пытается себе представить, как кислород заполняет лёгкие и разлетается верхом на лейкоцитах по всему организму, но в памяти отражается лишь лицо, лишённое черт, утопленное в мутной воде.       — Эй, я здесь, — голос Яна ощущается как глоток воды после знойной засухи. — Я с тобой, ты справиш…       — Убей себя.       Яр прикусывает язык, лишь бы не закричать. Как же ему надоел этот голос, проецируемый в сознании из ниоткуда. Он искажён. Он неприятен. Он не существует. Да, он не существует. Ярослав цепляется за эту мысль, как за спасительный круг, и ждёт, когда его вытянут на корабль. Но на борту никого нет.       Он один в огромном океане слушает, как поют киты.       Яр лежит неподвижно и старается игнорировать завывания больного разума, думает о чём-то хорошем, о Яне, о музыке, о своей жизни. Он старательно отбрасывает мысли о том, в какую бесконечную дыру из страданий он проваливается с каждой секундой существования. Он думает о растениях, о солнце, о зиме, о ветре, о завтрашней репетиции в обед, о маме и её дурацких тапочках, о сестре и её синей пижаме. Яр помнит, как подарил ей на Новый год. Она тогда не сильно обрадовалась подарку, но носит. Значит, нравится.       Он лежит… долго. Час. Два. Тело начинает затекать, а бок и левая рука, на которой он лежит, прокалывают и болят.       — Пожалуйста, хватит, — шепчет Яр, пряча нос в коленях. Голос постепенно… л1с шеп1ет… становится тише, треск костра и белый шум отходят на задний план. Дыхание восстанавливается, медленно, постепенно. Пальцы ещё дрожат, а стук сердца громыхает барабанами, но Яр начинает слышать свои мысли, а не чужие. Он полностью сосредотачивается на дыхании, успокаивая разбушевавшиеся нервные клетки. Он не в первый раз сталкивается со стёртой границей между мирами и не в последний, но каждый раз всегда будет как первый. Всегда.       Он старается, правда старается, но полный раскол личности не остановит простое упорство.       Тишина. Почти: слышно, как кто-то ходит в коридоре. Этот звук вполне себе реален, но в нём всё равно слышится искажения. И тихий треск костра.       — Ты как? — спрашивает Ян. Ярослав открывает глаза и приподнимается на локте. Друг сидит в углу у двери, подпирая спиной аж две стены. Он бледен, как мел, а его татуировки пульсируют.       — Да.       Ян грустно улыбается. «Да» на их языке значит «прихожу в норму».       — Завтра прими тоже. Как назначено, — Ян тяжело выдыхает, его взгляд тускнеет. — И послезавтра.       — Но тогда…       — Ничего, я переживу.