tarantula

Карл Юнг сравнивал человека с пауком. Он писал, что человек, чтобы разобраться в хаосе и непредсказуемости этого мира, ведёт себя как паук в темноте: плетёт паутину из того, что ему доступно к пониманию и причинно-следственных связей, и потом по ней же и передвигается. Несомненно, и такая характеристика для неё допустима. Но это точно не всё, что можно сказать о Кируми Тоджо при сравнении её с пауком. С пугающей паучьей точностью она раскладывает вещи строго под определённым углом, выравнивает папки, книги и рукописи по алфавиту, корешкам, цветам с аккуратностью лазернее чем у библиотекаря, выглаживает все складочки и торчащие нитки на носках, следит даже за ароматом одежды в шкафу, а под кроватями, на самых верхах высоких стеллажей, на дверных ручках, розетках и переключателях нет ни пылинки, подушки пушисто взбиты, простыни расправлены и постель постоянно приятно пахнет; если что-то потеряется, она тут же из ниоткуда достанет это и отдаст, если что-то всегда должно быть в прикроватном шкафчике, оно всегда там будет. Её тонкие и цепкие пальцы подобно лапам паука перебирают скатерть, прежде чем идеально ровно уложить её на стол. Она обладала и паучьей грацией, лёгкостью и элегантностью – тонкое, стройное тело, длинные конечности, костлявые, узловатые пальцы придавали её виду тихой хищности. Всегда соблюдала манеры, и терпение имела такое же, достаточное для выжидания добычи часами. Её острые зелёные глаза сканировали, анализировали, прикидывали. Кому-то эти черты, это предельное спокойствие, нечеловеческая точность и целенаправленность движений могут показаться странными. Пугающими. Но только не тому, кто находит красоту даже в самых уродливых человеческих страданиях. Корекиё с вопиющим удовольствием прослеживал каждое движение своей пассии. Взмах её тонкого запястья, которое так легко сломается при неправильном обращении, поворот головы в прямой профиль, аккуратный заострённый нос, её отличительная незыблемость, когда она достаёт из террариума это мохнатое чудовище... Ах да, в Кируми Тоджо ему нравится всё, кроме её домашнего тарантула. Сама она, несомненно, великолепна как ёкай из японского фольклора, который ему так хорошо знаком. Прекрасна и опасна, как женщина-паук Джорогумо из произведений периода Эдо, влюбляющая в себя ничего не подозревающих жертв, прежде чем поддаться искушению и сожрать их. Красиво связывает крепкими шёлковыми нитями, впрыскивает медленно убивающий яд скрытыми клыками, наслаждаясь долгими страданиями жертвы. Об этом он мог бы думать вечно, но когда дело доходит до настоящих пауков... Это, как казалось антропологу, огромное уродливое создание восседало на её ладони, словно на троне, а когда Тоджо принималась наводить порядок в его домике, он свободно ползал по её рукам и залезал даже на плечи, чем немного ей мешал. Её взгляд обратился к Шингуджи. — Киё, дорогой, не мог бы ты снять с меня Шою и посадить его в контейнер? — девушка, чьи мыльные руки в перчатках были заняты очисткой стенок террариума, показала глазами на контейнер с крышкой, стоящий слева от нее. Он, конечно, никогда не был против помочь ей, но сама мысль о прикосновении к этому мерзкому волосатому существу заставила его нижнее веко дёрнуться. Да уж, здесь обманчивой красавицей Джорогумо даже и не пахнет. Это скорее другой злой дух Цучигумо с его восемью крючковатыми лапками, жирным тигриным туловищем и устрашающим человеческим лицом. — Только будь, пожалуйста, предельно аккуратен, ладно? Его ни в коем случае нельзя ронять, это смертельно опасно. Смертельно опасно – смотря для кого. Корекиё не прям уж боится пауков, они просто вызывают у него примерно такие же ощущения, как и насекомые, с которыми его пытался когда-то подружить один большой и добрый джентльмен, выращенный волками. Приятного ничего в общении и с насекомыми, и с паукообразными он никогда не находил, и ценности для него они тоже никакой не представляли. Но учитывая то, с какой ответственностью и волнением Кируми относится к этому многолапому другу, как она иногда увлечённо рассматривает плетение его паутины, трудолюбивое, как и она сама, желтоглазый тоже старается относиться к нему толерантно, ведь и хлопот от него до сих пор никаких не было. Сохраняя в лице привычное холодное спокойствие, но всё еще немного колебаясь, он ответил. — Разумеется.. прошу, оставайся неподвижной. Он ещё несколько секунд сомневался, пока не увидел, как тарантул мохнатыми лапками щекочет её ухо. А вдруг укусит? Черноволосый быстро встал с места, парой широких шагов сократил расстояние между ними и взял в руку открытый контейнер, прежде чем замереть перед арахной в смеси немого ожидания чуда и попыткой собрать волю в кулак. Сейчас он мог близко рассмотреть своего оппонента. Плотное и массивное тело размером с ладонь и пальцы взрослого человека покоилось на её плече, больше похожее на тень, чем на что-то живое, густой чёрный ворс почти сливался с её домашней водолазкой темного цвета с высоким воротником. Из передней части головогруди, похожей на лакированный щит, выступали мощные изогнутые хелицеры. Они скрывали сейчас расслабленные ядовитые клыки, которые угадывались по напряжённой форме ротового аппарата. Над ними едва различались крошечные глаза, собранные в компактную группку. Веером расходились от тела восемь сегментированных черных ног, по всей длине которых тянулись контрастные светлые полосы кремового оттенка, образующие почти ритуальный узор. Шою – так, по непонятным для Киё причинам, Кируми назвала паука – не казался суетливым или поспешным. Наоборот, в его неподвижности прослеживалась какая-то хищная хватка, тяжёлое присутствие, дающее о себе знать. По крайней мере, так казалось антропологу. — Как любопытно. Даже те, кто окружает себя опасными формами жизни, ищут чужую руку помощи при обращении с ними. — Шингуджи медленно приближает руку, длинными бинтованными пальцами раздвигая песочно-зелёные волосы Абсолютной Горничной, его движения осторожны, почти благоговейны. Он избегает резких жестов, словно опасается не столько навредить существу, сколько нарушить некий негласный ритуал. — Осторожно, — повторила дама, беспокоясь больше за него и тарантула, нежели за своё собственное здоровье. — Не беспокойся, милая. Я буду предельно осторожен. Было бы… весьма прискорбно нарушить столь хрупкое равновесие между жизнью и смертью. И стоило только подушечке его среднего пальца коснуться паука в попытке направить его в контейнер, Киё тут же был укушен. Хелицеры вертикально сомкнулись на тонкой коже пальца, покрытой бинтом(который, вопреки, не спас его и не сыграл роль брони), подобно ножницам или зазубренному шипу, оставив на ней две сочащиеся ранки и неприятные болезненные ощущения. Сопровождалось это всё шипением Корекиё сквозь зубы, Кируми ахнула от неожиданности, а после представления пушистый маньяк сам послушно залез в контейнер, чем воспользовался горе-помощник и закрыл его крышкой с воздуховодным отверстием. Просьбу-то он выполнил, верно? — Ах.. — он тихо выдыхает – не резко, не с испугом, а скорее с оттенком удивления. Его плечо остаётся неподвижным, но пальцы на мгновение замирают, словно чужие. — Киё!.. ну я же просила быть аккуратнее.. — долго ждать, пока она всё бросит и стянет с себя перчатки, скользкие от чистящего средства, не пришлось. Зеленоглазая быстро размотала его бинт, осматривая поражённый палец. Он наблюдал, как она волнуется и рассматривает с таким вниманием, будто изучает не рану, а некий культурный артефакт. — Прошу тебя, не тревожься. Это лишь след. В некоторых обществах подобные отметины считались бы знаком прикосновения иного мира… своеобразным посвящением. Хотя… должен признать… я предпочёл бы менее… прямую форму знакомства. — Охх, Киё.. пожалуйста, не говори и оставайся здесь. Минута, и она уже хлопочет возле него с аптечкой, перекисью водорода обрабатывает ранку, затем прикладывает лёд для уменьшения отёка, вкладывает в здоровую руку таблетку обезболивающего и стакан воды. Отодвинув со лба черные волосы, Тоджо губами приложилась к его постоянно бледной коже, проверяя на незамедлительное повышение температуры тела. Шингуджи, кажется, был очень не против такой заботы о себе, пусть ничего и не говорил. Он посмотрел на паука в контейнере со смешанными чувствами. Заметив, куда устремились его глаза, она взглянула туда же и задумалась. Чего это вдруг Шою стал кусаться? Её он ни разу не кусал, да и Киё чужим человеком не был и действовал максимально осторожно. Хотя вполне возможно, что точно так же, как Корекиё Шингуджи невзлюбил(или всё-таки испугался) тарантула, этот самый тарантул испугался его в ответ.